Глава 5. Имена

Тьяне захотелось поднести кулаки к глазам и хорошенько протереть их. Вдруг бессонная ночь и крепкий маревский чай затуманили взгляд? Хотя тут, скорее, стоило протереть мозги – их точно затянуло мутью из-за всего происходящего.

Нет, глупости. Ошибки быть не могло. Тьяна слишком хорошо знала руки Велимира, чтобы перепутать их с девичьими. Тонкая кисть с длинными пальцами, что свесилась с носилок, не имела ничего общего с широкими ладонями почившего жениха – предназначенными, казалось, только для того, чтобы хватать и удерживать. Тьяна помнила, как крепкие пальцы Вэла однажды накрыли ей пол-лица и сдавили с такой силой, что у нее выпятились губы и заныли челюсти.

Да и ногти мертвеца, слюдяно-блестящие, выдавали девушку. Кем же была она, эта незнакомка под простыней? И куда пропал Велимир?

А может, он по-прежнему в часовне?

Тьяна вновь поднесла бинокль к глазам – и догадка подтвердилась. Появилась еще пара врачевателей с носилками. Те, что забрали девушку, были достаточно худощавыми немолодыми людьми, а эти, вторые, могли бы составить конкуренцию Еникаю. По-спортивному вбежав по ступеням, врачеватели исчезли в часовне и спустя минуту-другую вынесли Вэла. Он тоже был прикрыт простыней. На белой ткани быстро и хаотично проступали алые пятна, словно кто-то рисовал причудливую карту иных земель: тут континент, там остров. Крови из жениха натекло так много, что она не успела высохнуть.

Священник, бездвижным снеговиком стоявший у стены, слегка подтаял при виде запятнанной простыни. Его колени подогнулись, плечи обвисли, и тело привалилось к серокаменной кладке. Шевельнув губами, он провел ладонью перед своим лицом и сжал кулак – осенил знамением осских богов.

– Слава ликам, – устало прошептала Тьяна.

Она предпочла бы, чтобы труп был всего один, Велимиров, но что уж теперь поделаешь. Лучше два мертвеца, включая жениха, чем вовсе без него. Если бы Вэл исчез из часовни, Тьяна утратила бы последний контроль, а с ним и жалкие остатки осмотрительности.

«Кстати, – напомнила она себе, – пора заняться сокрытием улик».

Появление Еникая спутало планы: сумочка с окровавленным содержимым так и провисела всю ночь на столбике кровати. Тьяна потянулась к ней, но неясное предчувствие заставило снова, в последний раз, направить окуляры на часовню. Вэла унесли, обмякший священник по-прежнему подпирал стену, а рядом с ним стоял и что-то говорил мужчина в длинном черном пальто: из левого рукава выглядывала серая перчатка, а правый пустовал. Волосы, стриженные в кружок и расчесанные на прямой пробор, лунно сияли сединой, однако на лице было не так уж много морщин. Кто он? Один из мастеров? В эту секунду мужчина, повернувшись, уставился на Тьянино окно. Прямо на нее.

Беззвучно охнув, Тьяна отпрянула. Нет, он не мог заметить ее: она не открывала створку, подглядывая через прореху в зарослях винограда. Вероятно, мужчина просто обернулся, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь разговор. Тьяна пожалела, что не умеет читать по губам. Сейчас священник выглядел еще бледнее и несчастнее, чем когда обнаружил труп, из чего она сделала вывод: беседа с одноруким мужчиной давалась служителю нелегко.

– Пэстра, – ободрила себя Тьяна.

Отойдя от окна и спрятав бинокль, она принялась за дело. Для начала удостоверилась, что подкладка не протекла, после чего вывалила вещи в раковину. Перчатки и платок, вконец испорченные, тотчас вернулись в сумочку. Взяв испачканную бурым помаду, Тьяна содрогнулась и тут же отправила любимую «Розу юга» на выброс: прикоснуться к губам воском, искупавшимся в крови жениха, казалось немыслимым. А вот зеркальце, шпильки и духи Тьяна решила спасти: отмыть и забыть, где они побывали. Нестоличная, низкосословная бережливость давала о себе знать: вещи-то были хорошими. Особенно флакончик с ароматом дурмана, подаренный Властой.

Подруга не интересовалась ядами, но знала вкусы Тьяны. Сокружницы нередко проводили вечера за чаем и разговорами. Чаще всего обсуждали других, но иногда переходили на личные темы: Тьяна рассказывала о дедушке, детстве на ферме и любимых растениях, а Власта – о младшем брате, теплом бревенчатом доме на севере и художниках, которыми восхищалась. Брат Власты должен был вот-вот переехать в столицу, она очень ждала его, но потом отчего-то перестала упоминать. Тьяна решила, что юноше не удалось покорить Вельград.

Когда ее пузырек мечты об академии Старика наполнился маняще-сладкой реальностью, Власта всплакнула, пропала на полдня, а затем вернулась с перламутровым флаконом, перевязанным фиолетовой лентой. Тьяна знала, что это. Еще бы! Духи с дурманом. Дорогие и куда более недоступные, чем конфеты-ракушки. Она не стала отказываться от подарка, который был подруге не по карману. Напротив – выхватила, прижала к себе, сверкнула глазами, и Власта расхохоталась сквозь слезы. Тьяна тотчас нанесла аромат на кожу и, потянув носом, почувствовала теплую летнюю полночь. Пьянящую, цветущую, толкающую на безумства. О, дурман пользовался славой под стать своему имени. На юге ходила запущенная искусницами легенда: всякий мужчина, заснувший от запаха дурмана, влюбится в первую женщину, встреченную после пробуждения.

Видят лики, Тьяне пригодилась бы такая способность, но она знала: этот цветок дарит вовсе не любовь, а спутанность сознания, галлюцинации и нередко смерть.

Щелкнув застежкой, Тьяна повесила сумку на тот же кроватный столбик: вроде на виду, но в глаза не бросается. Вечером, когда они с Медовичем (что ж ему надо?) отправятся в город, она обязательно избавится от последних улик. Отдавать сумочку в мастерскую Тьяна, разумеется, не собиралась. Лучше уж утопить ее в глубине залива, подальше от берега, или бросить в костер какого-нибудь бродяги под мостом. Мару, может, и доверял швеям из «Однажды и навсегда», но Тьяна – нет.

Тщательно смыв кровь с перламутрового флакона, она переложила его в другую сумку – вторую и последнюю, с обтрепанными краями и штопаной подкладкой. Туда же отправились очищенные шпильки и зеркальце. Пузырек с «Кровобегом», после опустошения и промывки, наполнился золотистым маслом душицы. Оглядевшись, Тьяна выдохнула: на этом все.

А что же дальше? Как ей провести последние дни? Чем заняться, стоя на самом краю пропасти?

Сполоснув раковину и поплескав водой в лицо, она взглянула на часы. До первого занятия оставалось всего ничего. Интересно, не отменят ли учебу из-за гибели Вэла и незнакомой девушки? Внутри, заглушая робкий шепоток совести, сострадания и ужаса, зазвенело желание: сесть на скамью, разложить перед собой пустые листы, а дальше слушать, запоминать и записывать. Впитывать знания. Отравляться тайнами. Хцорвету зарин, аль окхелова. Хоть бы мастера в Старике оказались не настолько жалостливыми и участливыми к студентам, чтобы отменять занятия из-за смерти двух ядовщиков.

Тьяна горько усмехнулась. Что еще оставалось ей, кроме исполнения заветной мечты: хоть немного, насколько хватит сопротивляемости «Любомору», поучиться в лучшей академии княжества? Наверное, после отравления ей надо было пойти к сыскарям, написать заявление, лечь во врачевальню и тихо скончаться там. Тьяна ошиблась, понадеявшись, что смерть Вэла подарит ей жизнь. А другого антидота от «Любомора» не существовало.

Тьяна медленно открыла шкаф. Сменив форму и пришпилив к голове шляпку-таблетку, она оглядела себя в зеркале, прикрепленном изнутри к дверце. Вид – приличный, опрятный, а большего и не надо. Легкие следы утомления тоже не портили картину: тени под глазами – естественные спутники студента, на каком бы круге он ни учился. Главное, на лице не читалось страха. Он сидел глубоко внутри, запертый в реберной клетке.

Тем временем Погреб пробуждался. Из коридора доносился шум суеты: скрипели дверные петли, отбивали дробь шаги, насвистывались песенки. Перекинув через плечо ремень портфеля, а следом – сумки, Тьяна глубоко вдохнула и вышла из комнаты.

Вот и он – ее первый день в Старике. По-настоящему первый, не как вчера. Мимо, расплескивая кофе из чашки и ругаясь на чем свет стоит, пробежал всклокоченный коротышка-блондин. Окинув Тьяну рыбьим взглядом, к лестнице проскользила медноволосая эраклейка – все они ходили так, словно стояли в плывущей лодке, а не передвигали ногами. Тьяна подумала, что неплохо было бы встретить Еникая, но он так и не попался на глаза, а стучаться к нему она посчитала неуместным.

Ветер, свежий и прозрачный, подходил новому дню, точно фата невесте. Шуршала листва, и в этом звуке Тьяне чудилось что-то праздничное. Прижимая к боку портфель и сумку, она уверенно шла вперед. Волнения почти не ощущалось – по крайней мере, не больше, чем у обычной первокружницы. Тьяна чувствовала: маска сейчас сидела крепко, приклеенная усталостью, принятием своей судьбы и, главное, чувством ответственности. Ответственности за себя-прошлую, так мечтавшую учиться здесь.

Всего несколько занятий, каких-то пять-шесть часов – она не так много просила у собственной головы, вечно забитой «Любомором». Вот же он, Старик. Она в Старике! Никто и ничто не отнимет у нее этот день. Ничто и никто не заткнет уши, не завяжет глаза. Сейчас Тьяна жива и даже не сидит в тюрьме за убийство, которого не совершала, так почему бы не заняться мистерианским? Хцорвету зарин. Ноги бодрее зашагали по дорожке.

Хорошо, что вчера Тьяна додумалась расспросить помощницу настоятеля, где пройдет первое занятие, а иначе бы точно заблудилась. В Старике не подписывали корпуса и пренебрегали номерами домов. Попадая сюда, студент должен был просто знать, где что находится. Быть своим, сразу, с порога, – или притворяться, пока не станет.

Путь Тьяны лежал мимо часовни. Сердце сдержалось, не ускорило ход, и ноги тоже – только взгляд быстро скользнул по двери. Сейчас та наверняка заперта, чтобы верующие студенты и мастера ненароком не заглянули за ликовым благословением: тут нынче нужны не боголюбы, а уборщики с крепкими нервами. Стоило оставить часовню позади, как за спиной ударил колокол. Раз, второй и, помедлив, третий. Тьяна обернулась. Ученики и преподаватели, идущие к разным корпусам, как по команде замерли и напряженно прислушались к гулкому послезвучию. А затем, точно уловив приказ, все разом сменили направление и пошли в одну сторону. Тьяна настороженно огляделась – и последовала за остальными. Похоже, занятий все-таки не будет. Она не сомневалась: три удара, если перевести с колокольного на человеческий, означали «случилась беда».

Взгляд выхватил из толпы приземистую девчушку в фиолетовой форме. Судя по растерянному виду, тоже новенькая. Коренастой фигурой и бело-розовым лицом, словно вылепленным из зефира, она напоминала Власту. Значит, северянка.

Приблизившись, Тьяна тихо спросила:

– Первый круг?

Девчушка закивала, и шляпа-колокол, крупноватая для ее головы, съехала на глаза. Пиджак у нее, как заметила Тьяна, тоже был на размер-другой больше, что придавало телу кубическую форму. Вот тебе и хваленые «Однажды и навсегда»: изуродовали девчушку.

– Думаю, нам лучше пойти вместе со всеми, – сказала Тьяна. – Я тоже с первого. Тьяна Островски.

– А ты переводчица или… – начала однокружница, и бледное северное лицо залилось румянцем. – Ой. Форма же.

– Ничего, каждый мог растеряться, мы же здесь новенькие, – со снисходительной любезностью заметила Тьяна.

– Я – Лика. Матушка в честь ликов назвала, чтобы они меня защищали, всегда-всегда. А то я с рождения много болела: то краснуха, то золотуха… Ой, тебе это совсем неинтересно. – Она сделала паузу, в надежде на возражения, но Тьяна промолчала. – А ты не знаешь, что случилось? Прозвенел колокол, все куда-то пошли, а мне и спросить некого. Верней, есть, но… нет. – Лика поправила шляпу, снова съехавшую на глаза. – Меня должна была забрать сестра, но, наверное, не успела. Вряд ли она решила подшутить надо мной. Про Хитвика-то предупредила и осколок дала, а у могилы не встретила.

– У могилы?

– Да. Тут есть обычай: если назначают встречу, но не говорят место, надо идти к могиле основателя. А ты не знала? – В Ликином голосе прозвучала неприкрытая, наивная радость: она все-таки могла рассказать кое-что интересное и неизвестное сокружнице.

– Отвечая на твои вопросы: нет. Я не знаю, почему звенел колокол, куда мы идем и про обычай тоже. У меня здесь не учится никто из близких.

Со вчерашней ночи это было правдой.

– Скоро у меня тут тоже никого не будет, – с досадой пробормотала Лика и, громко ойкнув, зажала рот ладонями. – Я имела в виду… нет, я ничего не имела в виду.

Тьяна не стала любопытничать и сделала вид, что пропустила слова новой знакомой мимо ушей. Ее сестра, очевидно, собиралась бросить учебу – и что же с того? Тьяне не было никакого дела до чужих секретиков. Девица наверняка задумала побег с возлюбленным. Лишь бы потом не оказалась на юге, среди прислужниц Искусного дома, раздвигающих ноги за четвертак.

– Значит, Хитвик не напугал тебя? – Тьяна перевела тему. – Меня, если честно, он застал врасплох.

– Напугал, еще как напугал, – робко улыбнулась Лика. – Он такой громадный, рогатый… Это же был студент, да? Ряженый? – с надеждой уточнила она.

– Конечно. Его зовут Еникай. Если хочешь, познакомлю.

– Ты что, успела подружиться с мальчиш… молодым мужчиной? – Лика зарделась пуще прежнего.

– Не то чтобы подружиться, но мы выпили чаю и немного поболтали о том о сем.

Слова Тьяны настолько поразили Лику, будто она никогда не разговаривала с юношами.

Приоткрыв рот, однокружница с ног до головы оглядела Тьяну и протяжно выдохнула:

– О-о…

Толпа, миновав лужайку для игры в хлопту, потекла к золотому куполу библиотеки. Похоже, тут, в главном хранилище знаний, проводились собрания по чрезвычайным случаям. Тьяна не думала, что впервые посетит библиотеку Старика при таких обстоятельствах, но выбора не было, и она невольно ускорила шаг. Лика засеменила рядом.

Стоило войти внутрь, как дух захватило от простора. Перед ними предстали высокие арочные потолки, украшенные мозаикой, широкий мраморный вестибюль и глубокое подземелье – пол из плотного стекла, обнажая наслоения веков, позволял буквально заглянуть в прошлое. По бокам от входа высились черные кованые светильники, увитые золотыми, искусно выполненными побегами плюща и винограда. По центру, высоко над головами, висело фиолетово-зеленое полотно с гербом академии – бумажным цветком олеандра, лепестки которого покрывал мистерианский алфавит.

Под полотнищем на возвышении располагалась кафедра. За ней стоял настоятель академии: Тьяна еще не видела его лично, только на фотографиях в прессе. В газетных черно-белых оттенках он выглядел свежее, а в цвете походил на ощипанную сову. Круглые очки едва держались на приплюснутом носе, бакенбарды торчали редкими перьями.

Толпа, напирая, сдвинула Тьяну и Лику к витражному окну. Свет еще не пришел, чтобы поиграть с цветными стеклышками, из-за чего витраж выглядел мрачно. Да и запечатленный на нем сюжет не отличался весельем, изображая предательство и казнь последнего мистерианского правителя. Когда Тьяна размышляла об этом историческом событии, слово «предательство» неизменно бралось в мысленные кавычки.

– Полагаю, все в сборе, – оглядев собравшихся, натужно произнес настоятель. – Вы слышали колокол, а значит, понимаете, что случилось. – Разумеется, он не брал в расчет новичков. – В воздухе висит лишь один вопрос: «Кто отправился к ликам?» И я, как настоятель академии Остора Ястребога, обязан дать ответ. Назвать имя. – Он выдержал паузу. – Имена.

По вестибюлю пролетел тревожный шепоток. Все понимали, что речь идет о смерти, но лишь немногие знали, сколько студентов умерло. Тьяна пробежала взглядом по толпе. Заметила смоляную макушку Еникая, а у выхода – медно-горчичные кудри Мару. Поискала глазами Гнев, но не нашла. Вдруг вспомнилась рука, соскользнувшая с носилок. Зеленая манжета, тонкие пальцы. Тьяна еще раз внимательно огляделась вокруг, выискивая изогнутую фигуру, медовичевские локоны или широкополую шляпу, но так и не встретила никого похожего. Поймав себя на том, что волнуется, Тьяна поморщилась. Вот еще не хватало. У нее и своих проблем полно. А Гнев ей даже не подружка. Что с того, если ее, а не какую-нибудь другую девушку вынесли из часовни? В груди натянулась и протестующе задрожала невидимая струна.

– С прискорбием сообщаю вам, – продолжил настоятель, – что сегодня мы лишились двух студентов. Две души отлетели к ликам и да будут приняты в сонм.

– Да будут приняты, – тихо повторили несколько голосов.

– Как и год назад, нас покинули студенты с отделения ядов, но на этот раз виною была не губительная рассеянность и не чрезмерная увлеченность препаратами. – Совиные перья дрогнули. – Юноша и девушка расстались с жизнью по собственной воле.

Одни заахали, другие забормотали. Тьяна почувствовала, как округлились ее глаза и похолодели руки. Вэл покончил с собой? Немыслимо, невозможно! Ни один человек, мало-мальски сведущий в ядах, не вольет себе в глотку «Кровобег». Для этого надо быть настоящим безумцем. Тьяна попыталась поймать взгляд Мару, но он неотрывно глядел на кафедру. Да, правильно, им незачем смотреть друг на друга. Тронув шляпку, она отвела глаза.

Гул голосов все нарастал, нарастал – и мигом схлынул, когда настоятель вновь открыл рот. Все ждали имена, и они прозвучали:

– Сегодня мы прощаемся с Велимиром Горски и Младой Требух.

«Не Гнев», – успела подумать Тьяна.

Сбоку, совсем близко, кто-то завыл на одной ноте. Повернувшись на звук, Тьяна увидела, как Лика тяжело оседает на пол. Глаза сокружницы закатились и тотчас скрылись под шляпой. Губы словно запорошило пеплом. Еще одно отравление? В голове у Тьяны зашуршали карточки с ядами и антидотами: на что похоже, чем помочь? Она потянулась к Лике, но кто-то стиснул плечо и рванул назад. Обернувшись, Тьяна напоролась на пронзительный взгляд. Перед ней стоял однорукий мужчина – тот самый, кто разговаривал со священником.

– Островски, – голос подошел бы судье, оглашающему смертный приговор, – вы пойдете со мной.