Глава 10 в которой случаются неожиданные находки

Никогда не относился к близости просто. Наверное, есть люди, для которых секс — это что-то вроде массажа или мастурбации друг об друга. По крайней мере, кинематограф и массовое искусство конца двадцатого — начала двадцать первого века именно такой нарратив и транслировало, старательно убеждая юношей и девушек быть проще, раскрепоститься, наслаждаться друг другом… Может быть, у кого-то и получалось, черт его знает. У меня — нет. Связь — это связь. Люди, которые пили вместе — уже связаны. Которые работали рука об руку, дрались плечом к плечу (или глаза в глаза) — тоже связаны.

Это каким уровнем эмоциональной тупости нужно обладать, чтобы провести ночь с женщиной и дальше жить своей жизнью, как будто ничего и не было? Об обычной рассудительности и говорить не приходится. Собутыльник уже как бы имеет моральное право одолжить рубль до получки — вместе ж пили! Побитый — может подкараулить в подворотне с кирпичом в руках. Как в таком случае можно надеяться, что связь гораздо более яркая и эмоциональная никак не аукнется в будущем? Тем более, если женщина — восхитительная, если всё было так классно…

В общем, с утра пораньше в воскресенье я напялил кеды, выпил колодезной водички и на голодный желудок пошел рефлексировать. По телу разливалась легкая, приятная ломота — ну, вы понимаете. Но на душе было пасмурно. Тяжело быть вдумчивым и рефлексирующим. Был бы я как Сапун — простой и прямой, так горя бы не знал!

Где лучше всего предаваться тяжким думам о горькой судьбе своей? Для меня ответ был очевидным — в церкви. Где найти церковь в СССР? Вопрос свирепый.

Минут за тридцать я добрался из Слободки до центра Дубровицы, миновал злосчастные Дом культуры и Дом быта, прошел мимо почты и "Детского мира", полюбовался на рисованную рекламу кинотеатра "Беларусь". Судя по ней — зрителю предлагался некий отечественный фильм "Безымянная звезда" — никогда про такой не слышал. И что-то индийское — но на следующей неделе.

Памятник готической архитектуры конца девятнадцатого века — Свято-Троицкий костел — был кастрирован. У него снесли колокольню, на окно-розу поместили вывеску "ПИВБАР", около главных ворот поставили похабную мусорницу из опиленного газового баллона. Продавать пиво в костёле — это верх цинизма.

Через пару десятков метров от бывшего костела — мясной павильон и краеведческий музей, который был пристроен к старому зданию православного Успенского собора. Меня как громом ударило, когда я увидел, в каком состоянии находится это некогда монументальное здание… Фасад музея, выкрашенный в бордовый цвет, с белыми колоннами, был лишь ширмой, за которой скрывались развалины. На старинных, толстых стенах произрастала зеленая поросль, ясени и березки пытались молодыми своими корнями раздробить столетнюю кладку… Огромная территория в центре города превратилась в дебри.

Я перемахнул через забор в два движения и остановился, разглядывая то, что в прошлом и будущем было и будет самым величественным памятником церковной архитектуры на десятки километров окрест. До войны большевики устроили тут Дом культуры, потом — планетарий. После войны — возвели пристройку и сделали музей, а основное здание забросили…

Восстанавливали его в двухтысячных обычные верующие мужики-дубровчане, которые в один день пришли сюда, в эти заросли с лопатами и топорами и вырубили всё, и убрали весь хлам, расчистили завалы и поставили вопрос ребром: собор надо отстроить заново! Мне тогда было лет десять, и я лично таскал кирпичи и землю, и чистил картошку для рабочих… Нас с пацанами было не выгнать со стройплощадки. Видеть, как на твоих глазах огромный храм обретает вторую жизнь, расцветает золотом куполов, покрывается росписями, и знать, что в это вложена и часть твоего труда — это было непередаваемо.

И вот теперь — снова развалины. И в ближайшие тридцать-сорок лет нет никаких шансов на то, что ситуация изменится. Это меня всегда удивляло — способность человеческого взгляда замыливаться. Вот, за забором — площадь, памятник Ленина, туда молодожены приходят с цветами каждую субботу, а стоит повернуть голову — и можно увидеть разгромленный храм, и молодые деревца, вцепившиеся в стены корнями.

Не поворачивают. Не видят.

В общем, вместо того, чтобы рефлексировать и переживать о судьбе наших с Тасей отношений, я здорово разозлился. Сходил в церковь, называется! Ну ничего, я еще поставлю тут всех на уши! И начну, пожалуй, с краеведческого музея. Ишь, расслабились — у них тут вторая Хатынь в районе, Машеров готов выделять силы и средства на увековечивание памяти жертв нацизма, а они и не думают родной Дубровице оформлять такой жирный туристический маршрут!

Так что я ринулся в музей весьма решительно. И сразу же столкнулся с суровой действительностью в виде одного-единственного смотрителя:

— Шоб кто-то тут был — так нет никого, товарищ Белозор. Все научные сотрудники таки имеют дела дома! Приходите завтра и не делайте мне сердце, — сказала тетя с большим носом, едва отрываясь от вязания.

С посетителями в воскресенье, видимо, было негусто.

— А я приду! — сказал я. — Так и передайте директору: Белозор из "Маяка" будет с ним про Деражню разговаривать. И настроен весьма решительно.

— Пфуй! — сказала мадам. — Таки пойдите и решительно киньтесь головой в навоз, товарищ Белозор.

— Что? — удивился я.

— Ничего-ничего. Будьте здоровенький, растите большой, говорю.

Вот же!

* * *

Дубровица была на тридцать или сорок процентов еврейским городом. Даже ужасы Великой Отечественной не изменили этого факта, хотя убито было несколько тысяч мужчин, женщин и детей еврейской национальности. Массово уезжать стали только в конце восьмидесятых — начале девяностых. Честно говоря, это заставляло задуматься.

Одним из представителей племени Сиона был корявщик Хаим. И корявщик — это не ругательство.

— Бабы! — кричал он гнусаво. — Корявки!

Корявщик — это старьевщик. Он собирал всякое тряпье и старье — корявки, и сдавал в пункты приема. Иногда ему попадались интересные вещицы и он ими приторговывал.

— Бабы! Корявки! — это совсем не то, что хочется услышать в девять утра в воскресенье.

— Сам ты корявка, Хаимка! — высовывались из окон хозяйки. — Ты б к обеду лучше прикатывался, мы бы тебе того-сего насобирали…

— К обеду я пойду к уважаемым людям, на улицу Розочки Люксембург, и там у них такие корявки, шо пальчики оближешь, а не тот хлам и позор, шо можно насобирать на вашей Слободке… — бурчал он, подгоняя несчастную лошаденку, впряженную в тележку со старьем.

Бабы возмущенно охали и ахали. С улицей имени Розы Люксембург у Слободки была давняя конкуренция за звание самых отдаленных от центра города пердей, самого дикого дубровицкого захолустья. То есть они-то говорили о "чистом воздухе и приличных людях", но сути это не меняло.

— Дядь Хаим, — сказал я, догоняя его и хлопая по плечу: — Если поможете мне разгрузить чердак — у вас будет столько корявок, что и на Розу Люксембург вам будет наплевать, и на Клару Цеткин!

— Ой-вей, зачем вы так говорите за Кларочку? Но вы даже можете на нее сами плюнуть, если вот этот экипаж заполнится хотя бы до половины! — от моего хлопка с его лапсердака поднялась целая куча пыли, так что старый еврей принялся чихать, блаженно жмурясь.

— Целиком, и с горкой, дядь Хаим.

— А если с горкой — то я тебя поцелую, хоть ты мне и не племянник, мишигине копф… Давай таки пойдем и посмотрим глазами на твой чердак!

Я знал о чем говорил. Как многие старые люди, мама Геры Белозора была ужасной барахольщицей. Наслоилась и нищета военных годов — любая тряпка и любая тарелка могли пригодиться в хозяйстве! В общем, там, кажется, было полтонны разной хрени, копаться в которой я не собирался.

Лошадка брела по улице, поднимая песчаные облачка своими копытами, Хаим шаркал рядом. Ася и Вася увидели нас издали, они копошились в песочнице с посудками и лопатками, которые купила им Пантелевна.

— Гера, Гера! — запрыгала Василиса.

— Ласядка! — захлопала в ладоши Аська. — Хацю ласядку!

— О, лэхаим, детки! — расцвел корявщик Хаим.

— Идите сюда, дядя Хаим вас покатает! — крикнул я. — Да, дядь Хаим?

— И покатаю и дам еще вот… Есть у меня тут цукер, такой цукер шо пальчики оближешь… — он принялся копошиться в тележке.

Я с подозрением следил за ним, но зря: когда по очереди подсадив девчуль на борт телеги, я решил проконтролировать, чем старик пичкает детишек, то оказалось — это вполне себе запакованные магазинные петушки на палочке. Девчули болтали ногами, тряслись на колдобинах, употребляли петушки и были очень счастливы, в отличие от их мамы, которая выбежала за калитку с испуганным лицом:

— Дети!.. — она уже набрала в легкие воздуха, чтобы закричать, но увидев практически идиллическую картину, тут же разулыбалась. — Дети… Привет, Гера!

Домашний халат в голубенький цветочек шел ей ничуть не меньше яркого платья.

— Доброе утро, Тася! — помахал я рукой в ответ.

— А мы на ласядке катаимся! — заявила Ася и в подтверждение своих слов помахала петушком.

— А кашу кто есть будет? — строго спросила Таисия.

— Патамусьто! — не сдавалась двухлетняя обаятельная вредина.

— Давай мы скажем маме, что потом доедим конфеты, — рассудительно сказала Вася. — После каши. Тогда она не будет ругаться и разрешит нам еще покататься на лошадке.

— О! — этот аргумент убедил младшую, и она закивала головой, засунув в рот всего петушка целиком. — Холосё!

Я снял их по очереди с телеги и поставил на дорогу. Девочки побежали к маме, она приобняла дочерей за плечи и, наклонившись к ним, показала на хаимову кобылку:

— Если вы быстро покушаете, то я дам вам по морковочке, и вы покормите лошадку! —

— Ура-а-а! — снова запрыгала Васька, а Аська подхватила: — Уя-я-я!

Девочки были очень обаятельные. И мама у них — обалдеть просто. Уходя за калитку, она послала мне украдкой воздушный поцелуй, а потом — вильнула попой! Вот честно- взяла и вильнула попой самым бесстыжим образом!

— Хороший тухес — тоже нахес! — хмыкнул Хаим. — Таки закончим пока с лучшей половиной человечества и займемся гешефтами, да?

— Да! — сказал я, и мы полезли на чердак.

Вообще-то в планах у меня было разгрузить не только и не столько чердак, но старый еврей подвернулся очень кстати, а потому тюки из старых простыней, полные одежды, ковров, отрезов ткани, полусгнивших одеял и подушек летели через чердачное окно прямо в тележку без всякой пощады. Я планировал в ближайшем будущем разжиться деньгами и перестроить дом — а потому всё это барахло мне и нахрен не нужно было.

Перепачкавшись в паутине и птичьем дерьме, подравшись с дюжиной летучих мышей, вспотев и задолбавшись до крайности, мы с Хаимом уже решили было, что закончили, но цепкий еврейский взор вдруг высмотрел среди гор льняной тресты у края даха несколько полотняных мешков.

— Молодой человек, а таки шо лежит там? Может шо-то такое, шо для меня конфета, а для вас дрек мит фефер?

— Ну, давайте посмотрим… — я полез в горы тресты и тут же принялся весь чесаться.

Отвратительная штука эта треста. Хуже только стекловата. Я ухватил один из мешков и потянул на себя. Тяжелый, сволочь! Развязав тесемки, я заглянул внутрь и сказал:

— ..ять!

* * *

Телефон нашелся только в магазине у автобусной остановки, куда я добежал минуты за три со скоростью спринтера. С перепугу я позвонил сразу в кабинет Привалова, на рабочий номер. Полковник на удивление был на месте, несмотря на выходной день.

— Товарищ полковник, это Белозор беспокоит.

— Это который акула пера? Здравствуй, Гера. Кажется мне, ты не сто грамм предложить звонишь, да? Случилось что-то?

— Понятия не имею, если честно. Только мне кажется, я у себя на чердаке нашел что-то вроде противотанковой мины.

— А? Ого! Так, давай там всех из дому выведи, сейчас я военным наберу, подъедем с саперами.

— Тащ полковник, а там наверное не одна мина… Или — не только мина….

— Твою-то мать, Гера!

А что я мог ему сказать? Я сам был в шоке! Или разлюбезный Герман Викторович промышлял черным копательством и коллекционировал эхо войны, или весь арсенал остался еще от партизанско-подпольщицкой молодости Белозора-старшего. Самым диким предположением было то, что это и есть тот подгон, который Гера обещал Тимохе Сапуну. Вот это был бы полный и неукротимый абзац. Но учитывая тот факт, что Белозор доработал в редакции аж до 2022 года и никто его на Колыму не ссылал и в затылок не расстреливал — наверное, можно было выдохнуть.

Канареечного цвета "рафик" с мигалками примчался спустя каких-то пять минут, за ним — "буханка" с вояками. В Дубровице размещалась инженерная часть, так что с саперами проблем не было.

— Давай, хозяин, показывай, где мины нашел, — никаких тебе "скафандров", просто дядечки в военной форме с набором инструментов.

Привалов, прискакавший на УАЗе чуть позже, курил у калитки вместе с Хаимом. Зрелище было фантасмагорическое.

— Война уж три десятка лет как кончилась — а мы все приветы получаем, — задумчиво проговорил полковник. — Одна Малодуша чего стоит…

В крохотной деревеньке Малодуша спустя четырнадцать лет после окончания войны на противотанковой немецкой мине подорвался целый класс. Тринадцать четвероклашек и их учительница.

— А батяня твой знатным воякой был в свое время. Я почему такой спокойный? Не стал бы он, например, детонаторы рядом со взрывчаткой хранить. Или мины со взрывателем. Не такой человек Виктор Казимирович.

Я с холодком в груди подумал, что пускай бы так оно и было. Стал бы или не стал Гера Белозор хранить мины вместе со взрывателями или нет — я понятия не имел.

* * *

Пронесло. Мне пришлось расписываться в куче бумажек, обещать явиться в РОВД завтра же, и так далее и тому подобное. Хаим, кстати, благоразумно свалил, не дожидаясь дел бумажных, и пообещав, что обязательно заглянет сюда в следующее воскресенье — вдруг мы снова найдем что-то интересное. Он имел в виду корявки, конечно.

Вроде как мины с чердака были действительно батины. "Рафик" с милиционерами, приваловский УАЗ и "буханка" саперов укатили уже к вечеру. Я как раз с ужасом смотрел на баню, и думал, что там тоже есть чердак, когда у моей калитки кто-то энергично затопал:

— Германушкаа-а-а! — раздался голос Пантелевны. — Бедлам у тебя уже закончился?

— Закончился, Пантелевна!

— Заходи чай с пирогами пить!

— Зайду, Пантелевна!

Всё-таки дом, в котором живут женщины очень сильно отличается от холостяцкой берлоги. Даже запах там другой — приятный. Девочки играли на полу с кошкой, которая ловила лапками бантик из бумажки на ниточке. Клавдия Пантелеевна слушала радио, Тася читала газету. "Маяк".

— Так ты у нас выходит, Робин Гуд? Ловишь по лесам браконьеров? — подняла бровь она, положив разворот с моим материалом на стол.

— Нет, — отмахнулся я и отхлебнул чаю. — Робин Гуд сам был браконьером. Я — шериф Ноттингемский!

И откусил огромный кусок пирога с вареньем, и запил его чаем.

— Шерифа Ноттингемского я сегодня уже видела, — в глазах Таси плясали смешинки. — Такой крупный, видный мужчина, кажется — полковник, да? Так что шериф — это точно не про тебя.

— Тогда я — подлый Гай Гисборн. Странствующий рыцарь и гроза Шервудского леса! — я воинственно взмахнул пирогом.

В общем — отлично посидели, даже история с минами как-то ушла на второй план. А когда я уже собрался уходить, Тася догнала меня в сенях, на секунду прижалась всем телом и прошептала на ухо:

— Не ложись без меня, дети уснут — я приду…

Домой я шел с совершенно пустой головой. По всему выходило — я пропал, окончательно и бесповоротно.

* * *