16. Голос.
Наверное, каждая девочка метает стать певицей или актрисой, или балериной. Знаете, вот так чтобы просто выйти на сцену, и люди начали хлопать просто за то, что ты есть. И только за сам факт существования такого чуда, на твою голову бы посыпались лепестки роз, слава, деньги, почёт, уважение…
И вот, моя мечта сбылась — меня могли взять певицей. Певицей! Знай себе пой, казалось бы. Но петь нужно было после целого дня проведённого на ногах, после ночи, просиженной в углу ночного ресторана, в котором дым, буквально, стоял коромыслом. Потому что Оаннель Хелок, хозяйка этого заведения, желала прослушать меня непременно на сцене. А сцена всю ночь была занята, на ней выступали и пели, причём, в основном роботы. И если оркестрантов-роботов посетители ещё терпели, то певица, обладавшая в прямом смысле хрустальным голосом (у неё была стеклянная голова, и когда она открывала рот, сквозь её нёбо был виден потолок) зрителям не нравилась категорически, и за весь вечер её освистали, наверное, раз пять.
— Ну что, девочка, ты готова петь? — спросила меня Оаннель.
И тут я поняла, что неготова. Совершенно неготова. Всё время до этого момента я была занята внутренней борьбой с голодом и усилиями не заснуть. Я очень старалась не заснуть, потому что не хотела проспать прослушивание. И вот теперь мне надо было петь — а я даже говорила с трудом.
— Можно мне воды? — спросила я у Оаннель, спросила сиплым от напряжения голосом.
— Да, пожалуйста, пей! Вода на Марсе бесплатная.
Робот, не бармен, а другой меднолицый автомат, скорее всего, официант, принёс мне стакан воды, и крохотную, размером с детскую ладонь булочку. Я съела её — и голод мой стал ещё острее.
— Ну? Так ты будешь петь? — спросила Оаннель.
Нетвёрдой походкой я взошла на сцену. Из зрительного зала она казалась сияющей, даже волшебной, а стоя на ней, я поняла, что волшебство её — это подсветка, исходящая из грубых, технических ламп, что мишура, которая издали казалась красивой, давно пообтрепалась, а пол под моими ногами был грубым, не крашенным, испещренным каким-то пометами, и, вдобавок, грязным. Откуда-то сбоку тянуло холодом. Пахло пылью.
— Ты будешь петь, или нет? — в хриплом голосе Оаннель уже звучал гнев, — я тоже спать хочу! Я не могу здесь целый день сидеть, тебя ждать!
— «Я желаю тебе добра» — сказала я.
— Что? — гневно переспросила Оаннель.
— Я буду петь «Я желаю тебе добра».
— Ужас-с-с, девочка, — протянула Оаннель, — ну ладно, пой. Бобби!
Бобби, робот-официант, поднял голову.
— Поставь «Я желаю тебе добра» — сказала ему Оаннель, — только мелодию, без голоса.
Робот прошёл на своих медных ногах к старинному музыкальному автомату, поковырялся в его кнопках, и из динамиков полилась заезженная до дыр мелодия. Первый такт, второй, третий… Вот сейчас сне надо будет петь. Сейчас… И я затянула:
Последнюю строчка окончилась противным кашлем. Я кашляла и кашляла, горло моё чесалось, я уверена была, что это провал. Но Оаннель сидела не шевелясь, с каменным лицом. Она смотрела на меня, и я поняла, что надо продолжать. Робот Бобби подал мне стакан воды. Отпив, я подождала, когда полностью пройдёт первый куплет, и запела:
И вдруг я чуть не расплакалась. Я столько раз слышала эту песенку, и она всегда казалась мне сентиментальной, глупой и какой-то старческой, не достойной того, чтобы её исполняли известные певицы. Но сейчас, на словах о непосильной ноше, я вдруг вспомнила Карензу, я вспомнила Бэзила, а особенно его родителей, на которых я, действительно, взвалила непосильную ношу позора. И глупая песенка вдруг расцветилась для меня новыми смыслами, я запела её, словно изливая из себя чувство вины. И Оаннель встрепенулась. Она замерла, она вся как-то вытянулась, вслушиваясь в моё пение. И даже официант Бобби перестал подметать пол. Он встал на вытяжку, глядя на меня своими окрашенными под медь глазами.
Пропела я последнюю строчку. И через несколько тактов мелодия замерла. Я стояла на сцене, я стояла в полной тишине, и меня била дрожь. Моё сердце, билось так сильно, что я испугалась, и прижала к груди руку. И в этом молчании раздались одинокие гулкие хлопки полных рук Оаннель Хелок.
– Неплохо. Неплохо, — сказала она, — а второй раз ты так спеть сумеешь?
Я утвердительно кивнула, хотя совсем не была в этом уверена.
– И как мы будем тебя называть, девочка? — спросила Оаннель.
– Алесия… Алесия Норова, — сказала я, присоединив к своему имени девичью фамилию своей матери.
– Хорошо, — кивнула мне Оаннель, — Выступать будешь завтра. А сейчас иди, выспись. Бобби, проводи Алесию Норову в её комнату.