44. Родственники.

Камил Канделера небрежно развалился в кресле, Эбрел сидел у камина, выпрямив спину, и положив сцепленные пальцы рук на колени, я сидела у окна.

— Итак: певица, — сказал мне Канделера, — вы где то учились петь?

— Нет, но мне всегда нравилось.

Между приёмом гостей и этой дружеской беседой с колумнистом прошло достаточно времени, чтобы мы с Эбрелом смогли выработать приемлемую версию всего, что со мной произошло.

— Я всегда любила петь. Не могу сказать, что пою хорошо, но это то, чему я хочу посвятить свою жизнь. Все девушки хотят замуж, а я хочу петь.

Эту фразу подсказал мне Эбрел. Этой фразой я начинала оправдывать своё позорное бегство со свадьбы. И камил Канделера это, конечно же, понял.

— Поэтому вы и сбежали от Бэзила Бибиана? — спросил он, улыбаясь.

— Пользуясь случаем, я хочу попросить прощение у Бэзила и у всей семьи Бибиан, — сказала я, — мой поступок, на самом деле, ничем нельзя оправдать. Вы напишите, что я попросила у них прощения?

Канделера слегка кивнул.

— Давайте, я расскажу, как всё было, — вступил Эбрел, — дело в том, что я давно знаком с Алесией. Мы познакомились прошлой зимой в оперном театре.

Это была лютая неправда, но Эбрел решил, что со старым знакомым со свадьбы сбегать, все же, приличнее, чем с первым встречным. Поэтому мы придумали версию о давнем знакомстве. Самом невинном, разумеется. Мы просто подружились на почве любви к музыке.

— Я сразу заметил, как Алесия неравнодушна к музыке, — продолжал говорить Эбрел, — это нас сблизило.

— Насколько сблизило? — коварно улыбнулся Канделера.

— О, совсем чуть-чуть, — улыбнулся Эбрел, — Мы пару раз сталкивались на концертах, и немного беседовали. Не более. То, что мы встретились с Алесией в день её свадьбы было чистой случайностью, никто из нас этого не планировал.

— Встретились, и? — сказал Канделера.

— Я была в расстроенных чувствах, — сказала я, — я поняла, что замужество — это не моё. Я пожаловалась Эбрелу на это, и он помог мне уехать.

«Уехать». Эбрел особенно настаивал на этом слове. Чтобы я говорила, что «уехала» со свадьбы, а не «сбежала». Мне просто пришлось уехать, обстоятельства непреодолимой силы, так сказать. И никакого безответственного побега.

— Я сразу нашла себе работу по душе, я устроилась работать певицей.

— И когда я понял, что у Алесии всё получается, — подхватил Эбрел, — я решил помочь ей по настоящему. Дело в том, что я давно уже хотел оказать покровительство какому-то творческому человеку. Но никак не находил такого человека, чтобы его творчество задевало и какие-то мои чувства. Не очень, знаете ли, хочется помогать тому, чего не понимаешь.

— Отлично, отлично, — усмехнулся Канделера, — но ведь вы теперь женитесь, не так ли?

— О, это так сказать, побочный эффект от сотрудничества, — отмахнулся Эбрел, — на самом деле такое изначально не планировалось.

Канделера посмотрел мне в глаза. У него был цепкий, умный взгляд, и я вся сжалась от ощущения, что он сейчас скажет мне «хватит врать». Что он рассмеётся мне в лицо, и потребует рассказать правду. Но Канделера не стал требовать правды, вместо этого он спросил:

— А Севелен? Барышня Алесия, если вы были знакомы с Эбрелом, то и Севелен вам, вероятно, знаком? Мы ведь сейчас находимся в его квартире? Почему?

— Таково было пожелание Алесии, — сказал Эбрел.

Это была для меня новость. Такого мы с Эбрелом не обсуждали и о таком не договаривались. Но сейчас мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с тем, что я действительно сама захотела жить в квартире Севелена.

— Я совсем немного знала Севелена, — сказала я, — Севелен показался мне хорошим мальчиком.

Нет, конечно он мне таким не казался. Совсем. Я просто вспомнила слова Фелиции Сеславиной, которая несколько раз назвала Севелена «хорошим мальчиком» и повторила их.

— Однако, Севелен совсем не мальчик, он гораздо старше вас, — заметил Канделера.

— По его внешнему виду этого никак нельзя было сказать, — произнесла я, и это было правдой, — он очень молодо выглядел.

— Да, — кивнул Канделера, — неправдоподобно молодо. Он перестал меняться лет эдак с восемнадцати.

— Может, это какая-то болезнь? — предположила я.

Канделера посмотрел на Эбрела.

— Твой племянник был болен?

Но Эбрел не был расположен говорить о своём племяннике Севелене

— Мне сложно рассказывать о Севелене, — отрезал Эбрел, — наверное, уже можно закончить…

— Но ведь это ты позаботился о том, чтобы о Севелене никто ничего дурного не говорил, — прервал его Канделера, — а теперь Севелен взорвал два твоих корабля. Может, настало время услышать о Севелене правду?

— Нет никакой правды о Севелене, — жёстко сказал Эбрел. — Он был очень способным, это все знают. Он был умнее всех своих учителей, все это понимали, все хотели чтобы он поделился своими открытиями, а он этого не делал, потому что не видел в этом смысла. Деньги у него были и так. Положение в обществе — лучше не бывает. Он занимался наукой для себя, а не для государства. За это его и затравили. Вот и всё, что вам нужно знать о Севелене.

Эбрел перестал говорить, и я заметила, что левая рука его едва заметно подрагивает. Эбрел очень разволновался, что было совсем ему не свойственно.

— Какие именно открытия он сделал? — спросил Канделера, внимательно вглядываясь в лицо Эбрела, — это как-то связано с его вечной молодостью?

— Я не знаю, — сказал Эбрел, — спросите у него самого. Если он, конечно, жив. Я лично, в этом сомневаюсь.

— Но кто-то же взорвал Новый шлюз? Если не Севелен то кто?

— Не знаю. Это дело полиции, разве нет?

И Канделера отступил. Он рассыпался в любезностях, и стал прощаться.

— Я сам отвезу тебя, — сказал Эбрел Канделере, — не вызывай такси.

— Конечно, конечно, — усмехнулся Камил Канделера, — приятно оставаться, — сказал он мне.

Я подождала, пока за мужчинами закроется дверь, и обессиленно опустилась на софу. Мне надо было идти спать, на утро у меня был назначен урок пения.