Глава 2

Алихан Смерть пахнет не кровью. Кровь – это медь, это железо, это живое. Смерть пахнет иначе. Она пахнет мокрой землей и чем-то сладковатым, приторным, от чего сводит челюсть. Я знаю этот запах. Я нюхал его в четырнадцать лет, когда лежал в канаве рядом с мертвым ровесником, которому я всадил пулю в грудь, и ждал, пока стихнут шаги тех, кто пришел убивать. Я нюхал его, когда нес на спине тело старшего брата Хусейна – три километра по горной тропе, и кровь текла мне за шиворот, и я разговаривал с ним, хотя он уже час как не дышал. Я нюхал его, когда отца застрелили у ворот нашего дома, и я стоял у окна и смотрел, как он падает – медленно, невозможно медленно, будто мир поставили на паузу, чтобы я запомнил каждую деталь. Я запомнил. Каждую. И сейчас – этот запах снова. Мой собственный. Потому что я умирал. Четыре пули. Плечо – навылет, чисто, это ерунда. Бедро – глубоко, кость цела, но мясо разворочено, и кровь хлещет так, что нога онемела. Бок – вот это серьезно. Вот это – приговор. Я чувствовал, как внутри что-то рвется, хлюпает, заливает. Печень? Может быть. Может быть, что-то рядом. Я не врач. Я – тот, кого врачи собирают по частям. Четвертая – касательная, голова, висок, на сантиметр левее и не было бы этих мыслей. Не было бы ничего. Сантиметр. Вся моя жизнь уместилась в один сантиметр. Смешно. Нет. Не смешно. Больно. Так больно, что хотелось выть – по-волчьи, запрокинув голову, как выл Хусейн, когда ему оторвало ногу миной на дороге к школе. Школа. Он шел в школу. Ему было шестнадцать. Мне — двенадцать. Я бежал за ним и видел, как он наступил на то место, и потом – звук, и пыль, и я лежал на земле и не понимал, почему небо красное. Небо не бывает красным. Бывает. Когда смерть рядом – небо становится таким цветом, какого не бывает. Потому что мозг отключается, и ты видишь мир в последний раз, и он решает показать тебе что-нибудь красивое на прощание. Как последний подарок от реальности, которая всю жизнь тебя имела. – Алихан. Алихан! Слышишь меня? Вахид. Его лицо – надо мной. Размытое, как через мокрое стекло. Я хотел ответить – во рту было полно крови. Сплюнул. Или попытался. Потекло по подбородку, по шее, за ворот. – Не двигайся. Мы тебя вытащили. Ты в доме. В доме. Моем доме. Крепости, которую я строил пять лет – камень за камнем, стену за стеной. Место, где мои люди могли спать и не бояться, что ночью придут и вырежут. Место, которое я создал на руинах того, что отобрала война. Мой дом. Моя нора. И я подыхал в ней, как подстреленный зверь. – Врача, – прохрипел я. – Врача нет. Ближайший в городе. Город – территория Хасана. Хасан. Имя кольнуло раньше, чем боль. Дядя. Брат отца. Человек, который стоял и смотрел, когда отцу стреляли в спину. Который «не успел помочь». Который двадцать лет ждал момента и дождался. Это его люди. Его засада. Его пули – в моем теле. Я закрыл глаза. Темнота. Красные вспышки – сосуды в веках, пульс, который слабел с каждым ударом. Или мне казалось. Когда умираешь – все кажется. Реальность теряет плотность, становится жидкой, текучей, и ты плывешь в ней, как в мутной воде, и не знаешь – это еще жизнь или уже нет. Голос матери. Откуда? Мама умерла, когда мне было семнадцать. Тихо, без войны – просто сердце остановилось. Устало. Двух сыновей похоронила, мужа похоронила, а сердце – не железное. Сердце – мышца. Мышца устает. Рвется. Мамина – порвалась. «Алихан, мальчик мой. Ты слишком много несешь. Положи. Хоть что-нибудь – положи». Я не положил. Я нес – все, всех, всегда. Потому что больше некому. Потому что я – последний. Последний Шамхаев. Если я умру – не останется никого. Линия оборвется. И люди, которые верят мне, которые спят в моем доме и едят за моим столом, – они окажутся одни. Без стены. Без закона. Без волка, который стоит между ними и тьмой. Нельзя. Умирать. Нельзя. – Вахид. Он был рядом. Всегда рядом. Сорок лет, лицо – как кора старого дерева, руки – как корни. Вахид – «Волк». Не прозвище – имя. Его так назвал мой отец, когда Вахид пришел к нам двадцатилетним мальчишкой и сказал: «Я буду служить». Отец спросил: «Почему?» Вахид: «Потому что у меня никого нет. А у вас – есть что защищать». Отец назвал его Волком. И Волк – служил. Двадцать лет. Верно. Молча. Как тень, которая убивает. – Федеральная колонна, – сказал Вахид. – Тридцать километров к востоку. Санитарная машина. Там – медики. Я понял. Сразу. И то, что он предлагал, и чем это пахло. Нападение на военную колонну – это не клановая разборка. Это война с государством. Это прилетит так, что камня на камне не останется. – Сколько у нас? – спросил я. – Двенадцать человек. Но колонна легкая – два бэтээра, санитарка, грузовик. – Потери? – Будут. Будут. Конечно будут. Потери – всегда. Я отправлю людей, и кто-то не вернется. И их жены будут выть ночью, и дети будут расти без отцов, и это буду я. Мое решение. Моя кровь на моих руках. Еще одна капля в океан, в котором я тону с четырнадцати лет. Но если я умру – будет хуже. Если я умру – Хасан возьмет территорию. Хасан придет сюда, в мой дом, и сядет за мой стол. И люди, которые верят мне, – они будут стоять перед ним на коленях. Или лежать в земле. Есть такой момент – когда ты выбираешь не между хорошим и плохим. А между плохим и невыносимым. Между чужой кровью и своей смертью. Между грехом и катастрофой. И ты выбираешь грех, потому что катастрофа заберет всех, а грех – это только ты. Твоя ноша. Твой ад. Твой выбор. – Бери, – сказал я. Одно слово. Самое тяжелое слово, которое я произнес в жизни. И жизнь не была легкой. Вахид кивнул. Встал. Вышел. Без вопросов, без колебаний. Он понимал. Он всегда понимал. В этом – его сила. И в этом – его опасность. Человек, который понимает тебя лучше, чем ты сам, – это либо друг, которого не заслуживаешь, либо враг, которого не замечаешь. Я остался один. Комната. Моя комната. Потолок – серый бетон, следы от опалубки. Лампа – одна, тусклая, качается от сквозняка. Стены – камень. Кровать — жесткая, армейская. Я лежал на этой кровати и чувствовал, как жизнь вытекает из меня – буквально. Пропитывает простыню, матрас, капает на пол. Мне тридцать три года. Возраст, в котором, говорят, распяли пророка. Я не пророк. Я – то, что остается, когда пророки заканчиваются и начинаются те, кто делает грязную работу. Я закрыл глаза. Лицо отца. Не мертвое – живое. Как он выглядел до того, как пуля забрала у него все. Широкие плечи, борода с проседью, руки – огромные, теплые, которыми он подбрасывал меня в воздух, когда мне было пять. Я летел и верил, что он поймает. И он ловил. Всегда. Потом перестал. Потом пришла война, и он потерял руку, и братьев, и себя. И стал другим человеком – тихим, сломанным, с глазами, в которых стояла вода. Он хотел мира. Говорил: «Хватит крови. Мы должны строить, а не стрелять». И Хасан смотрел на него с презрением, потому что для Хасана мир – это слабость, а слабость – это смерть. Хасан оказался прав. Для отца – мир стал смертью. Пуля в спину, у собственных ворот, на глазах у собственного сына. Я видел. Мне было девятнадцать. Я стоял у окна и видел, как отец падает, и видел, как Хасан стоит рядом – руки в карманах, лицо спокойное, как будто смотрит, как идет дождь. Не дернулся. Не крикнул. Не достал оружие. Стоял. И смотрел. И я знал. С той секунды – знал. Не догадывался, не подозревал — знал. Как знаешь, что небо – наверху, а земля – внизу. Аксиома. Хасан убил моего отца. Не своими руками – он слишком умен для этого. Но его молчание, его неподвижность, его спокойное лицо – это был приговор, который он вынес и исполнил чужими руками. Я поклялся. Тогда, у окна. Молча, без свидетелей, без Корана. Поклялся себе. Что найду. Что убью. Что верну то, что он забрал. Пятнадцать лет прошло. Я до сих пор не выполнил клятву. И вот – он опять. Четыре пули. Я все еще жив. Он все еще дышит. Кто-то из нас должен перестать. Бред накатывал волнами. Реальность мерцала – то четкая, то размытая, как радиоволна, которую никак не поймаешь. Я видел: потолок. Лампу. Тень на стене. Потом – лицо брата Султана. Младший. Девятнадцать лет. Фугас на дороге к аэропорту. Закрытый гроб. Мама не хотела закрытый гроб, она хотела увидеть его лицо в последний раз. Ей не дали. Потому что лица — не было. Я помнил его смех. Султан смеялся так, что дрожали стены. Громко, запрокинув голову, до слез. Он смеялся за день до смерти. Рассказывал анекдот. Я не помню анекдот. Помню смех. И помню тишину после – когда смех кончился навсегда. Человек – это набор звуков, которые он издает при жизни. Голос, смех, дыхание, шаги. Когда он умирает – звуки остаются. В стенах. В воздухе. В ушах тех, кто слышал. И ты ходишь по дому и слышишь мертвых – их голоса, их шаги, их дыхание. И не знаешь: это безумие или любовь. Или безумие и есть любовь, когда теряешь слишком многих. Я терял. Всех. Отца. Хусейна. Султана. Маму. Друзей – тех, кто стоял рядом и упал. Женщин – нет, женщин не было. Не настоящих. Были тела в темноте, быстрые, безымянные, без утра. Я не подпускал. Не потому что не хотел – потому что каждый, кого я подпускал, умирал. Закономерность. Статистика. Я – ходячее проклятие. Я – тот, рядом с кем не выживают. Поэтому – один. Поэтому – стена, за которой ничего. Поэтому — пустота в глазах, которая пугает людей. Меня она давно не пугает. Я в ней живу. Обставил мебелью. Повесил шторы. Пустота – мой дом внутри дома. Единственное место, где безопасно. Потому что в пустоте нечего терять. Есть такая штука – порог. Не тот, что в двери. Тот, что внутри. За ним – либо жизнь, либо нет. И ты стоишь на нем, и ноги не держат, и тьма тянет вниз, и единственное, что удерживает – злость. Не воля. Не вера. Не любовь – какая, к черту, любовь, я не знаю этого слова, я его не выучил, мне его не преподавали. Злость. Тупая, звериная, корневая. Злость человека, которого слишком много раз пытались убить и не смогли. Я стоял на пороге и скалился в темноту. И темнота отступала. Не потому что боялась. Потому что ей со мной было скучно. Я слишком долго приходил к ней в гости, чтобы она принимала меня всерьез. Время текло рваными кусками. Забытье – явь – забытье. Вахид вернулся или нет? Я не знал. Рядом кто-то менял повязки. Тимур? Молодой, двадцатилетний, с глазами щенка и руками убийцы. Тимур потерял всю семью в двенадцать лет. Пришел ко мне в пятнадцать – худой, голодный, злой. Сказал: «Я умею стрелять». Я ответил: «Сначала научись читать». Он научился. И стрелять – тоже. Сейчас он – лучший. И самый преданный. Преданность голодного мальчика, которого накормили, – самая прочная на свете. И самая слепая. Звук. Дверь. Шаги. Несколько пар ног. Голоса Вахида – короткие, рубленые. И другие – незнакомые. И запах. Чужой запах. Не горы, не порох, не дым. Что-то\… стерильное. Медицинское. Больничное. Запах, от которого сводило скулы, потому что он был из другого мира. Из мира, где люди лечат, а не калечат. Из мира, которого у меня никогда не было. Я открыл глаза. Она стояла в дверях. Невысокая. Худая – не хрупкая, а жилистая, как человек, который давно забыл, что такое лишний час сна. Форма – армейская, разорванная на плече, заляпанная. Кровью. Не ее – чужой. Много. Лицо – разбитое: ссадина на скуле, кровоподтек у виска, губа рассечена. Волосы — темные, короткие, слипшиеся от пота и пыли. Глаза\… Глаза. Я видел тысячи глаз. Глаза тех, кого я убивал, – в них стоял ужас, мокрый, животный, от которого зрачки расползались во всю радужку. Глаза тех, кто убивал меня, – в них было пусто, как в моих. Глаза матерей, которые хоронили сыновей. Глаза детей, которые видели то, чего дети видеть не должны. Ее глаза не были ни теми, ни другими. В них было что-то, чему я не знал названия. Что-то холодное и точное, как лезвие. Она смотрела на меня – на кровь, на раны, на мое полумертвое тело на пропитанной простыне – и не испугалась. Ни на секунду. Ни на долю секунды. В ее лице не дрогнул ни один мускул. Она смотрела так, как я смотрю на поле боя перед атакой: оценивая, просчитывая, принимая решение. А потом она заговорила. И ее голос – ровный, спокойный, без единой трещины – вошел в мою агонию как нож в масло. – Мне нужен свет, чистая вода, спирт и нитки. Сейчас. Или он умрет через двадцать минут. Не «пожалуйста». Не «можно». Не «помогите». Приказ. Эта женщина – избитая, похищенная, в чужом доме, окруженная вооруженными мужчинами – отдавала приказ. И ее голос звучал так, что мои люди – мои люди, которые слушались только меня – дернулись выполнять. Вахид метнулся за водой. Тимур потащил лампу. Кто-то загремел ящиками в поисках спирта. А она подошла ко мне. Ближе. Еще ближе. Наклонилась. Руки – маленькие, в засохшей крови, с обломанным ногтем на указательном пальце – коснулись моей шеи. Пульс. Проверяла пульс. Пальцы были холодные. Или я горел – температура, наверняка, тело пыталось бороться, и все вокруг казалось ледяным. Она посмотрела мне в глаза. Сверху вниз. Я лежал – она стояла. Я умирал – она решала, буду ли я жить. И в этот момент – в этот точный, хирургический момент – я понял одну вещь. Простую. Страшную. Моя жизнь – в ее руках. Моя жизнь. Жизнь Алихана Шамхаева. Человека, которого боялись. Которому подчинялись. Который решал – кому жить, кому умереть. Моя жизнь – в маленьких окровавленных руках женщины, чье имя я не знал. Это было унизительно. Это было правильно. Потому что есть вещи сильнее власти. Сильнее оружия. Сильнее страха. Есть руки, которые умеют то, чего не умеет никто вокруг. И перед этими руками – ты голый. Ты – мясо на столе. Ты – набор органов, сосудов и костей. Вся твоя власть, все твои люди, все твое оружие — бесполезно. Потому что пулю из печени не извлечь автоматом. И кровь не остановить приказом. Она извлечет. Или нет. Она решит. Не я. Я смотрел на нее снизу вверх – из темноты, из боли, из запаха собственной крови – и думал: ты не боишься. Почему ты не боишься? Тебя привезли в волчью нору, к умирающему зверю, и ты стоишь над ним с холодными руками и командуешь его стаей. Кто ты? Она не ответила. Она не слышала моих мыслей. Она уже работала – резала форму, осматривала рану на боку, и ее лицо было сосредоточенным, замкнутым, абсолютно непроницаемым. Я провалился в темноту. Последнее, что слышал – ее голос. Тихий, но твердый. Она говорила Вахиду: – Держите его. Крепко. Будет больно. Будет больно. Мне было смешно. Где-то на самом дне, под кровью и бредом и темнотой — смешно. Потому что «больно» – это все, что я знал. Вся моя жизнь была болью. Я родился в боли, вырос в боли, убивал и терял в боли. Больно — это мой воздух. Мой язык. Мой единственный способ знать, что я еще жив. Будет больно? Хорошо. Значит – буду жить. Темнота забрала меня. Целиком. Без остатка. И последнее, что я видел перед тем, как мир погас – ее руки. Маленькие, точные, окровавленные. Руки, которые полезли в мою развороченную плоть, чтобы найти пулю и вытащить ее. Чтобы вытащить меня – из темноты, из смерти, из пустоты, в которой я жил так долго, что забыл, как выглядит свет. Я не знал ее имени. Я не знал, зачем она это делает. Я знал одно: если выживу – она не уйдет. Не потому что я жесток. Не потому что она – трофей или актив. Потому что есть люди, которых нельзя отпускать. Которые входят в твою жизнь, как пуля входит в тело – насквозь, навылет, с дырой, которая не заживет. И ты можешь вырезать пулю. Но дыра – останется. И через нее будет дуть ветер. Всегда. Я провалился. И в темноте – впервые за пятнадцать лет – мне не снились мертвые.