Глава 12

Первым делом подполковник вызвал кого-то из молодых офицеров.

— Ты разбираешься. Оцени качество и происхождение.

Мужчина в аккуратном гражданском костюме-тройке извлёк из пакета джинсы, помял в руках, рассмотрел замки, заклёпки и строчки.

— Хорошее качество. Не армянская подделка. Но и не Польша. Лейбочка «Монтана» оттиснута на коже и пришита, а не металлическая на клёпке. Почти уверен — Грузия. За сколько взяли?

— Подарок от девушки, — не стал откровенничать Егор. — Куртку не посмотрите? Этикетки, к сожалению, только что выбросил.

— Тоже не дешёвка, — с ходу определил тот. — Но и не уникальна. Такие и в России могут пошить. Вот куртки из лайки точно надо брать Грузию. Дорогие, зараза, от трёхсот пятидесяти.

— Спасибо, — отпустил его Сазонов. Когда младший гэбист вышел, одобрительно сказал Егору: — Вижу, время и деньги использовал с толком. Хотя бы сам прибарахлился.

— Пока только поверху зацепил. Но сразу очевидно: там оборачивается сплошной левак. Бригада ОБХСС могла бы накрыть это гнездо, изъять приходные документы, сделать переучёт, мало бы не показалось.

— И потом получить по шапке от горкомовского и обкомовского начальства, чьи жёны одеваются в «Верасе», не довольствуясь «Берёзкой» и другими спецмагазинами… Егор, как ты не поймёшь, гниль в МВД исходит с головы — от министра Щёлокова.

— А вы? Не можете навести порядок?

— Что — мы? Наше управление уполномочено заниматься только валютными операциями в крупных размерах. Пойми, в КГБ БССР нет структуры, отвечающей ни за борьбу с террористами, ни с экономическими преступлениями. Экономика отдана ОБХССникам, сам видишь, с каким результатом. А террористов в Белоруссии нет. И мы, и «пятак» твоего прежнего куратора Образцова ориентированы на шпионаж и на идеологические диверсии. Как только окончательно выяснится, что политического следа в том взрыве нет, мы отойдём в сторону, прокуратура замылит дело окончательно. Поэтому твои бытовые версии так интересны. Хотя бы как основание нам не вмешиваться.

— Их всё больше, Виктор Васильевич. Если не убить, то припугнуть Бекетова могли поставщики. Те же грузины — всё ли хорошо у «Вераса» с расчётами за товар? И с тёлками Бекетова надо проверить. Он меняет секретаршу раз в год, одевает её как куклу, даёт служебное авто в пользование. Надоела — следующую. А женщины, которых имеют на работе, вдруг захотят претензии выкатить. Как удобно, когда овдовел, заявить: ты меня год матросил, теперь свободен, жениться не хошь?

— Прямо шекспировские страсти.

— Вы бы видели заведующую комиссионкой. Золотом увешана как ёлочная игрушка шарами. Там крутятся серьёзные деньги. И взять за яйца управляющего денежными потоками — дело выгодное, заманчивое.

Взвесив предположение, Сазонов пришёл к логичному заключению:

— Тогда самая вероятная злоумышленница — эта ваша Инга.

— Она клялась в кабинете заведующей, что ей до смерти надоели липкие лапы Бекетова, она спит и видит окончание контракта. Но могла и наврать. Не знаю наверняка, но учту при следующей встрече, что она — предполагаемая убийца.

— Когда же встреча?

— Сейчас от вас наберу и попробую договориться. И, кстати, про билеты на Сатиру — на завтра или послезавтра возможно?

— Что же не сегодня?

— Давно вы, Виктор Васильевич, за девушками не ухаживали, — нагловато улыбнулся Егор. — Спешка вредна. Вот смотрите. Я куртку с джинсами выкупил, сразу к Инге не побежал. С вами пообщались. Часа полтора прошло. Теперь самое время. Позже нельзя — приедет её босс, она будет нервничать, что Бекетов услышит. А рандеву не раньше, чем на завтра.

— Звони, хитрец.

Сазонов повернул к нему телефон, а затем раскрыл городской телефонный справочник на странице, где телефоны «Вераса» были подчёркнуты карандашом.

Егор постарался не подать виду, до какой степени ему по-прежнему непривычно крутить пальцем телефонный диск. Скорее бы уже кнопочные появились, Бог с ними, с тачскринами…

— Инга Павловна? Это Егор. Хотел ещё раз поблагодарить… Вам удобно разговаривать? Спасибо, я быстро. Не будет ли наглостью с моей стороны предложить ответную любезность? Московский Театр Сатиры приехал, тут на управление юстиции дали билеты… Завтра — «Женитьба Фигаро», представляете, там — Гафт, Миронов, Шарыкина, Ширвиндт… Нет? Тогда девятого — «Маленькие комедии большого дома»… Отлично! Я накануне позвоню. Но ведь выходной — суббота. Да, записываю домашний… Жду встречи, Инга Павловна, — вернув трубку на рычаг, он поднял глаза на подполковника, лукаво улыбнувшись. — И, если не сложно, на сегодня тоже два. «Таблетку под язык».

— Тоже — оперативная надобность?

— Честно? Нет. Своей девушке обещал сюрприз, в честь Рождества Христова. Поможете?

— Рождества?! — Виктор Васильевич изумлённо покачал головой. — Самая необычная мотивация за годы моей службы. Ладно, нахал. Помогу. Конспиративная квартира для личных встреч ещё не нужна?

— Нет. Инга какое-то время будет строить недотрогу. А в общежитии мне хватает укромных уголков.

— Твоё дело. До вечера времени много, хотел тебе ещё кое-что рассказать.

— Весь внимание.

— Первое. Помнишь, ты просил выяснить обстоятельства взлома сберкассы?

— Конечно.

Сазонов бросил перед Егором на стол машинописный листок, озаглавленный «Справка по уголовному делу».

Изучая её, тот вспомнил детскую игру «холодно-горячо». С бумаги дохнуло не просто тёплым — жарким.

Судимый за грабёж Игорь Павлович Томашевич, 1958 года рождения, уроженец райцентра Поставы Витебской области, совершивший побег из-под стражи в пересыльной тюрьме, действуя по предварительному сговору с соучастником Альбертом Яновичем Герасимёнком, организовал нападение на сберкассу с применением самодельного взрывного устройства (у Егора прыгнуло сердце при чтении этих слов) для разрушения замков входной двери, проникновения в хранилище и взлома сейфа. В процессе задержания Томашевич и Герасимёнок получили пулевые ранения. Герасимёнок остался на месте и получил медицинскую помощь. Томашевичу удалось скрыться вместе с похищенными деньгами.

— Его тело нашли около кольцевой через сутки, — дополнил Сазонов. — Без денег. В Советском считают, что он дошёл до кольцевой пешком, упал от потери крови и замёрз насмерть. Деньги с трупа забрали случайные прохожие, кому-то повезло.

— Должна была остаться дорожка следов в виде капель крови.

— Должна. Но её никто не искал. Снег, лёгкая метель. Дальше место происшествия затоптало стадо слонов — милиция и прокуратура. Как обычно. Мы с тобой можем подозревать, что Томашевич встретился с сообщником «Икс», передал ему деньги. А тот вместо оказания помощи завёз его, теряющего сознание, и выбросил в безлюдном месте на верную смерть. Занесло бы сильнее — труп обнаружился бы лишь по весне, где-нибудь в марте.

— Соответственно, «Икс» подорвал ацетилен в гастрономе, чтобы отвлечь милицию.

— Именно! Но взорвал поздно. Машину охраны диспетчер направил на помощь в оцепление вокруг места взрыва в Первомайском. Когда те, не доехав до Калиновского, метнулись назад на сработку в сберкассе, Томашевич с Герасимёнком уже грузились в УАЗ-469, загримированный под милицейский. Имели все шансы уйти, если бы охрана разворачивалась не у Волгоградской, а на несколько кварталов дальше.

— Что говорит Герасимёнок?

— Много, но ничего толком. Как водится, всё валит на покойника. Единственная полезная информация: Томашевич снимал у кого-то гараж около Восточного кладбища. Кстати, от того массива гаражей до гастронома на Калиновского, 46 — десять минут ходьбы. Юрисдикция твоих милицейских друзей.

— Думаю, сторожа опознают Томашевича по фото и покажут гараж.

— Дерзай, Егор. Из Советского РОВД этим точно не будут заниматься. У них преступление раскрыто, один злодей в клетке, другой — в морге, а что украденное не нашли — так не судьба. Малоразвитые внуки Дзержинского…

— Простите?

— У нас так МВД расшифровывают — малоразвитые внуки Дзержинского. Не все там тупые и безнадёжные, но они рабы системы, заданной Москвой.

— Понятно. Я поговорю с операми. Набросают какой-нибудь рапорт, что есть негласная информация о хранении в гараже Томашевича ящика с героином, возьмут постановление на обыск. Или попросту взломают, с них станется.

— Это ещё не всё, Егор. Сварщик, взятый под стражу за нарушение техники безопасности, даёт мутные показания, почему вовремя не убрал баллоны.

— Знаю. Я читал протокол.

— А я тебе скажу то, чего в протоколе нет. И следователь прокуратуры тебе наверняка не сказал, потому что ты пришёл к нему по звонку из РОВД. Так вот, сварщика просил помочь его старый друг-собутыльник. Наш хотел забрать баллоны и горелку из гастронома, но тот сказал — у меня всё ЖЭКовское есть. Вот они и варили весь день накануне взрыва. Угадай — что.

— Даже не буду пытаться.

— Зря. У тебя проскальзывают замечательные догадки.

— Пас.

— Они переваривали решётки опорного пункта милиции на Востоке-1.

— Там, где ошиваются привлечённые к расследованию капитан Говорков и лейтенант Давидович. Оба были у гастронома в момент взрыва. Но болтались на районе до полуночи, Томашевич никому из них не мог позвонить, что лежу на деньгах, истекаю кровью…

— Конечно, их причастность маловероятна. Просто учти, Егор. Верить нельзя никому, тем более — твоим новым приятелям-ментам. Мне верить можно[1].

— Надеюсь… Раз так… Виктор Васильевич! Как мне перевестись в вашу контору? Пусть не во второй главк, так хотя бы в пятак? Не хочу провести жизнь, расследуя преступную ненарезку огурца.

— Твой лимит просьб и моей доброты на сегодня исчерпан билетами в театр. Раскроем взрыв в гастрономе — поговорим серьёзнее. И так ты на связи уже не в пятаке, а в контрразведке… — он набросал на листке бумаги короткую записку. — Дуй в кассы драмтеатра имени Горького, спроси Валентину Игоревну, отдашь эту записку.

Выходя из касс клуба Дзержинского, Егор с чувством лёгкого превосходства посмотрел афишу, обещавшую показ «Бриллиантовой руки». Сюда бы он повёл Настю, не подвернись более интересного варианта. Московский Театр Сатиры был неизмеримо круче, чем ретрокино.

Выспросив у прохожих дорогу на Володарского, где находился драмтеатр, предоставивший сцену московским гастролёрам, Егор заскочил в телефонную будку и скормил автомату две копейки.

— Милиция, Давидович! — фыркнуло из холодной трубы.

— Лёха, выгорело. В субботу у меня с ней свиданка. Хороша работа в уголовном розыске! Мне у вас начинает нравиться.

— Нас в сто раз чаще имеют, чем мы — секретарш из торговли. Узнал чо полезное?

— Не торопи. Сначала надо расколоть на чистосердечный секс, только потом — на чистосердечное признание. А пока я тебе другое предложу. Умеешь гаражи взламывать?

х х х

Настя объявилась в общежитии только около шести, не предупреждённая заранее о театре, и Егор начинал подумывать подарить билеты Варе с Марылей. Наконец, раздался стук в дверь, и в проёме показалась лохматая голова с веснушками на лице.

— Девочки сказали — ты меня несколько раз спрашивал. Случилось что?

— Случилось! — он с готовностью захлопнул учебник. — Идём на спектакль Театра Сатиры. Если нет других планов, конечно.

— Когда?

— К семи. Скоро выходить.

— Ой… Но это же театр! Надо платье одеть, подкраситься, не просто же…

— Тогда я нацеплю костюм комсомольского чинуши. Вообще-то собирался идти в джинсах.

Только сейчас она обратила внимание на обновку.

— Откуда?!

— Купил. Как начал встречаться с тобой, стало не всё равно как выгляжу. Короче! Вот как есть — такая и иди. Вся публика обзавидуется, больше ни у кого нет столь рыжей подруги.

Не зная, радоваться ли по поводу «не всё равно» или расстраиваться из-за подколки о рыжей, Настя упорхнула. Вернулась через двадцать минут, всё же в платье и с чуть подкрашенными губами.

— Куртку у кого-то одолжил?

— Приобрёл. Слушай! Моя служба открывает неожиданные возможности. Правда, и требует много. В субботу не увидимся, я на задании.

— Каком?

— Секрет. Должен соблазнить любовницу вора в законе и выведать у неё секреты криминального мира. Ты не против?

— Ну что ты! Действуй. Сравнишь со мной и поймёшь — я лучше.

— Никаких сомнений. Но что поделаешь — служба.

Шутка «сравнишь со мной» прозвучала с плохо скрытым внутренним напряжением.

Они отправились пешком, до театра имени Горького было около двадцати минут быстрым шагом. Не располагавшая служебной «шестёркой», Настя носила удобные сапожки без каблука, туфли сунула в сумку.

— Спектакль какой?

— Что-то про аптекарей. Ширвиндт, Мишулин, Папанов. Вспомнил! «Таблетку под язык».

Настюху пробил такой смех, что она на миг даже остановилась, выпустив локоть спутника.

— Аптекарей?! Это пьеса белорусского драматурга Андрея Макаёнка про председателя колхоза. Ты же в школе проходил Макаёнка!

— Проходил мимо и забыл.

— Убиваешь меня! А Короткевича ты хотя бы не забыл? Или Василя Быкова?

Не желая падать лицом в лужу, тем более — его нос находился уже в сантиметре от той лужи, Егор вспомнил имя литератора-диссидента, о котором слышал в КГБ.

— Не смейся. Лучше почитай мне Бородулина.

Без всякой паузы, словно весь день готовилась, Настя принялась декламировать:

Мы больш сваёй ахвярнасцю вядомы,Мы, беларусы,Мы — народ такі.Ахвотна забываем, што мы,Хто мы.ЗгадаюцьНашай памяці вякі[2].

А ведь белорусы — самые близкие родичи русских, но и здесь бродят настроения, которые через шесть-семь лет выльются в требования воли, думал Егор. Потом, после нескольких непростительных ошибок Горбачёва, развалят Советский Союз. Гэбисты вроде Сазонова и Образцова понимают пагубность подобных веяний, но ничего не делают — не могут или не хотят.

— Насть… Бородулин в школьной программе, нет?

— Конечно! И этот стих — в числе рекомендованных. Хоть он на грани дозволенного. Нас учат втолковывать школьникам про великую новую общность — советский народ. А не про особенности белорусской нации.

— Тогда расскажи что-нибудь… Нешкольное.

Они перешли через Немигу.

— Ладно. Слушай. Только — никому. Одну из наших по инстанциям таскали за это стихотворение.

— Могила.

Девушка задумалась буквально на пару секунд, вспоминая слова. Снежинки падали на непокрытую рыжую шевелюру.

Мой товарищ, в смертельной агонииНе зови понапрасну друзей.Дай-ка лучше согрею ладони яНад дымящейся кровью твоей…

Последние слова о том, как солдат снимает и присваивает валенки со своего всё ещё живого друга, потому что "нам ещё наступать предстоит", Настя выговорила глухо, печально, словно через силу.

— Понимаешь? Зою обвинили в том, что она публично на филфаке прочитала стихотворение, воспевающее мародёрство. Но ведь в этих словах — настоящая правда жизни! Жестокая — да. Тысячи людей переписывают «Мой товарищ, в смертельной агонии…» от руки, учат наизусть. Как песни Высоцкого — переписывают друг у друга на магнитофон, а «Мелодия» как издевательство выпустила единственную пластинку с «Утренней гимнастикой».

— Это тоже были стихи Бородулина? Про валенки?

— Ты что! Ион Деген. Танкист. Белоруссию освобождал. Подробностей не знаю, его никогда не включат ни в программу средних школ, ни вузов.

— Думаешь?

— Конечно. Вспомни слова Высоцкого, «поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души». Наши из школьной программы — забронзовевшие, что душами, что пятками. Не порежутся. Бородулин и Короткевич — исключение. Может, ещё несколько. Даже Купала и Колас, написавшие гениальные стихи в начале карьеры, позже они умерли для меня как поэты, раскатанные катком соцреализма, — она резко переменила тему на ещё более скользкую. — У тебя есть коротковолновый транзистор?

— В Речице был. В общаге — ну как я его буду слушать?

— У нас в Гродно два. Папа предпочитает «Немецкую волну» и «Свободу». Я — что полегче, «Голос Америки» и Би-Би-Си. В Гродно совсем не такие мощные глушилки как в Минске. А ещё идут программы польского телевидения. Польское радио слушаем, оно вроде как из братской социалистической страны, но не совсем советское. «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» по много часов в день.

— Поэтому ты не горишь желанием остаться в Минске и намерена вернуться в своё западенство?

— В Минске мне светит только учительство в средней школе. А в Гродно на базе пединститута открылся университет. Закончу с отличием филфак, поступлю здесь заочно в аспирантуру. Работать буду в Гродно, преподавать. Не волнуйся! Мне ещё полтора года в Минске жить, успею тебе надоесть.

Здесь полагалось опровергнуть, сказать «ну что ты такое говоришь», Егор же всё перевёл в шутку «ах, испугала». Это было не то продолжение, что ожидала Настя, но та смолчала.

За разговорами они дошли до театра. Сдали верхнюю одежду в гардероб, и девушка тут же «включила экскурсовода».

— А знаешь, что в этом здании до революции была синагога? В Минске больше половины населения составляли евреи. Через два дома — вообще историческое место, там подписан акт о независимости БНР, Белорусской народной республики. Правда, её вожди написали лизоблюдское письмо кайзеру, и большевики их предали анафеме. Ну, а в Пищаловском замке ты наверняка был, это же следственная тюрьма.

Егор видел старинный замок с зубчатыми башенками, когда ходил в билетные кассы днём, сейчас второй раз — в свете уличных фонарей, но даже не подозревал, что внутри скрывается следственный изолятор. Как он ни пытался постичь мир, куда его забросило из 2022 года, всё же сохранялись огромные лакуны в знаниях. Даже странно, что Настя не замечает, насколько её парень порой совершенно не ориентируется в банальных вещах. Конечно, о провале в памяти можно признаться и ей. Но так не хотелось бы! Это к КГБ он прикован прочной цепью — до роспуска этой спецслужбы при развале СССР. Отношения с диссидентствующей филологиней наверняка прервутся раньше, и не факт, что безболезненно для неё. А обиженные девушки злопамятны. Кто знает, как она использует эту информацию.

Сам спектакль её привёл в восторг. Настя вживую увидела легендарных артистов, кумиров студенческой молодёжи. Сюжет был чрезвычайно незамысловат, шутки простые, вытянули спектакль режиссура и актёрская игра.

Когда прогремели заключительные овации, и публика двинулась к выходу, Егор шепнул ей на ухо:

— А ты бы хотела, чтобы еврей Ширвиндт и другие актёры говорили по-белорусски, как в оригинале у Макаёнка?

— Конечно! Жаль, ты бы ничего не понял. Я вообще подозреваю, что ты не учил в школе белорусский язык и литературу.

— Правда?

— А порой похож на американского шпиона. По-английски свободно лопочешь и при этом теряешься в элементарном. В общем, как выполнишь задание, забери меня с собой на Манхэттен!

Иллюзия, что подруга не замечает странностей поведения, улетучилась как дым. Но то — Настя, отбившая парня в схватке у соседки по комнате и предельно лояльная к трофею. Что же подумает Инга, определённо не склонная к снисходительности?

х х х

Вместо санкции прокурора Лёха приволок лом и сумку с громыхающими железяками. Сторож гаражного кооператива около Восточного кладбища моментально опознал Томашевича по фото и показал гараж — второй с краю в среднем ряду.

Что особенно бросилось в глаза, так это поднятый шлагбаум и полнейшее безразличие охранника к въезжающим и выезжающим легковушкам. Наверно, он засуетится, только если кто-то задумает спереть гараж целиком.

— Нас точно не отлюбят по самые гланды за незаконный обыск? — на всякий случай спросил Егор.

— Как недопущенный к секретности, ты не имеешь права знать, что мы с тобой на самом деле проводим не обыск, а негласный оперативный осмотр нежилого помещения, — поучительно произнёс сыщик. — Если кто-то всё же возмутится и накатает клеветнические заявление в милицию, типа кто-то шустрил в гараже, кому поручат разбирательство? Правильно — участковому инспектору капитану Говоркову или зональному инспектору розыска лейтенанту Давидовичу. Результат будет аналогичный. Как и ответ прокуратуры на жалобу по поводу наших действий.

— Что, прокуратура вас покрывает?

— Ни Боже мой. У них специальный отдел есть по надзору за ними. Мы его называем «отдел по борьбе с милицией», — Леха, малость уставший от поединка с замком, решил отдохнуть и с удовольствием точил лясы. — Помню, как пришёл в Первомайский, и прокуратура чихвостила во все дыры моего предшественника.

— За что? — бросил Егор, чтоб поддержать разговор.

— Да вот, через пару рядов отсюда, в таком же гараже, мужик держал «Волгу» и не подходил к ней месяца три. Перед прошлым Новым годом полез в гараж, закатки взять к праздничному столу, видит: машина разобрана! Злодеи действовали не торопясь. Даже двигатель раскрутили, сняли голову и поддон, достали коленвал и поршневую. Терпила, ясное дело, побежал с заявой в РОВД, и Папаныч говорит: делайте что хотите, но и без вашей грёбаной «Волги» у нас количество нераскрытых зашкаливает. А тут годовая отчётность на носу!

— Не зарегистрировали?

— Не вышло. Дежурная часть уже ляпнула штемпель и в журнал вписала. Пришлось рожать постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Типа обратился гражданин в связи с потерей, обрати внимание — с «потерей» коленчатого вала. Он пояснил, что накануне ездил к родственникам в Оршу и, возвращаясь назад, в районе Борисова услышал металлический стук. Учитывая, что мерами розыска обнаружить коленвал, случайно вывалившийся из машины в 60 километрах от Минска, не представилось возможным, в возбуждении уголовного дела отказать.

— Не верится…

— Ясен пень. Но в прокуратуре на проверке отказных материалов сидела стажёрка, зелёная как ты сейчас. Для неё устройство мотора «Волги» — что космического корабля «Союз». Постановление отменили только прошлым летом, по жалобе терпилы.

— Что сыщику сделали?

— Естественно — ничего. Он уже на повышение ушёл, в город. Спроси ещё — нашли ли похитителей коленвала. Кто их искать будет? Тем более, столько месяцев прошло. Что-то на вид поставили Папанычу. Но прокуратура шевелится, когда её настойчиво тычут носом в наши художества. Им тоже лень лишнюю бумажку писать.

Передохнув, Лёха отложил ключи с отмычками и взялся за лом, Егор помог. Стальная дужка лопнула, подтвердив избитую истину — против лома нет приёма.

Света внутри не было. Опер вытащил из сумки фонарь. Включив, присвистнул.

Гараж был оборудован на совесть. Тахта, печка-буржуйка и рукомойник позволяли жить, пусть и по-спартански. Валялись листы кровельной жести, из которых, вероятно, для гражданского УАЗика сделали крышу и будку вместо тента, чтоб походил на милицейский. Жёлтая и синяя краска, компрессор, краскопульты.

Но самое большое впечатление произвёл угол, заваленный радиохламом, какой-то требухой от телевизоров и радиоприёмников. На столе ждали своего часа паяльник и осциллограф.

— Лёха! Ты думаешь то же, что и я? Здесь собирались дистанционные взрыватели!

— По крайней мере, для подрыва замков в сберкассе — наверняка. Ты же нарыл, что взломщик действовал быстро? А куда быстрее прилепить заряд, отбежать и тиснуть кнопку, чем поджигать фитиль и ждать. Студент! Моя тебе уважуха.

— Принял и оценил. Зовём прокурорских, пусть берут на протокол?

— Не суетись. Вернёмся в РОВД, напишем рапорт. Пошли!

Из той же звенящей металлом сумки он извлёк новый замок, прежний прибрал.

— Опа… Чуть не забыл.

Лёха снова метнулся в гараж и выскочил из него с осциллографом в руках, пояснив: пригодится для «доброго» дела. Егору ничего нести не дал, подколол: новую курточку испачкаешь, перед Ингой будет неудобно.

В РОВД практикант впервые в жизни сел за принтер, не соединённый с компьютером. То есть за пишущую машинку, помнившую времена, когда минские подпольщики печатали на ней листовки против оккупантов. Выглядела, во всяком случае, она именно так.

Лёха с ухмылкой показал, как вставить бумагу с копиркой и поменять ленту на свежую.

К счастью, клавиатура соответствовала компьютерной QWERTY, только, естественно, без латинских букв. Высунув язык от старания, Егор с небольшими опечатками настукал рапорт руководителю оперативно-следственной группы, что по имеющимся сведениям, полученным негласным путём, в таком-то гараже находятся компоненты для создания дистанционно-управляемых детонаторов.

— Сойдёт, — кивнул Давидович, выводя на обоих экземплярах неразборчивую подпись. — Про негласные мы зря написали, ты здорово голосил, когда я тебе замок на ногу уронил.

— Я не в обиде. Слушай! Надо бы быстрее. Я сам отнесу следователю прокуратуры. Но ты говорил, у этого дела есть куратор от КГБ, вот они точно примчатся быстро.

Лёха разразился тирадой, эквивалентной «малоразвитые внуки Дзержинского», только с противоположным знаком и в матерной форме. Общаться с гэбистами он явно не хотел, но всё же набрал Сазонова, избавив Егора от необходимости делать это самому и тем самым светить собственные контакты с госбезопасностью.

— Надо было выяснить в кооперативе, кому принадлежит гараж. Я обрадовался ему, — Лёха погладил осциллограф, — и из головы выпустил. Дежурный — та ещё скотина, может позвонить хозяину, настучать, что у него копались.

Егор услышал его сожаления, уже выходя в коридор и упрятав голову в капюшон как можно глубже. Где-то рядом кабинеты ОБХСС. Очень не хотелось, чтоб его срисовали опера, крышующие «Верас».

[1] Цитата из популярного в то время сериала «Семнадцать мгновений весны».

[2] Мы жертвенностью своей известны,

Мы, белорусы,

Мы — народ такой.

Мы забыли, что мы,

Кто мы.

Лишь вековая память

Нас хранит (Приблизительный перевод с белорусского автора)