Глава 17

Следующее утро началось с неожиданности, к себе в кабинет вызвал Вильнёв.

— Что, «следователь уголовного розыска», загордился? К прямому начальству носа не кажешь?

Егор уселся за пустующий стол следователя напротив и сложил руки на столешнице как прилежная первоклашка.

— Как прикомандированный к розыску, за прямое начальство держал Папаныча, за непосредственное — Демидовича. Вы самоустранились, не скормили мне ни одной порции отеческих звиздюлей.

— Надеюсь, там тебе их хватило.

— За что?

— Ты совсем фишку не рубишь, салага? — изобразил возмущение Вильнёв. — Кто связал Якуба Коласа с Калиновского? Кто раскрыл мокруху в Лепеле? Сыщик бы за это внеочередную звезду на погон получил бы. Тебе, практиканту, всё равно никто ничего не даст. Кроме, конечно, звиздюлей.

— Ага… Понял. Это похвала такая. Николай Александрович, я человек новый, не сразу въезжаю в мусорской юмор. Какие указания будут? Протирать штаны в розыске или всё же заниматься нормальной работой?

— Для начала — вливайся в коллектив.

— До стипендии…

Капитан смилостивился.

— О поляне речь не идёт. Сегодня у Бирюковского день рождения. Трёшку сдашь на общее дело?

— О чём речь!

— Тогда собирай по трёшке со всех. Кто будет мычать и не телиться — гони ко мне пинками, возражения не принимаются. С собранными деньгами дуй к Цыбину в ОБХСС. Знаешь его?

— Вот и познакомлюсь. Список?

— Он знает. Стандартный. Не в первый раз. Да, и попроси в розыске микроавтобус. Нарвёшься на хамство — ссылайся на меня. Папаныч в миг подобреет.

Сбор средств на богоугодное дело оказался сложнее, чем раскрытие убийства Старосельцевой. Астрономическая сумма в три рубля для лейтенантов и старших лейтенантов милиции, живших от сих до сих, когда на них сыпался золотой дождь от двухсот двадцати до двухсот сорока рублей, была существенной. Основной ответ звучал как «заложи за меня» или «потом донесу». В общем, на ковре у Вильнёва побывала половина отделения, пока Егор не собрал, наконец, искомые тридцать рублей — купюрами и мелочью.

С ними отправился по проторенному пути — к Лёхе.

Тот, не успев поздороваться, сразу вскинулся:

— Ну? Говорил с девками о субботе?

— Говорил. Подбрейся, подмойся, и пойдём. У меня другой вопрос. Ты Цыбина знаешь?

— Само собой. А-а-а… У следаков междусобойчик, нужно ОБХСС напрячь?

— И вашу богадельню. Автобус.

— По автобусу с Папанычем говори. А к Цыбину я тебя сам отведу, отрекомендую. Погнали!

Кабинет опера находился в том же длиннющем коридоре, что и розыск, но на противоположном конце. Дима Цыбин обнаружился у себя в самом мученическом виде. Он напоминал служебную породистую овчарку, с честью выполнившую трудное задание, но вместо похвалы и заслуженного куска мяса получившую по морде. Или школьника-отличника, чей суровый отец в детских вещах обнаружил порножурнал, а в нём пакетик с дурью. Даже уши горели. Челюсти механически двигались, пережёвывая кусок вялого огурца. Останки овоща лежали на тарелке.

— Привет. Чем занят?

— Как видишь, — страдальчески молвил Дима. — Уничтожаю вещественные доказательства. В соответствии с протоколом. «Уничтожены путём выброса в отхожее место».

— В протоколе написано: предварительно пропустив внутри себя?

— К чему дурацкие подробности? Вы бы знали…

Из путанного его рассказа Егор усвоил, что перепуганная торговка застращала заведующую столовой, та — заводское начальство, и волна докатилась аж до соответствующего отдела ЦК КПБ. Ненарезавшую огурцы освободили от любой ответственности подчистую, начальник отделения ОБХСС лично извинялся, пообещал ей смешать Цыбина с навозом и распределить по поверхности Беларуси очень тонким слоем, во что не сложно поверить — он обожает выполнять подобные обещания.

Лёха спросил о главном:

— Палку из отчётности сняли?

— Да ты что?! Она давно суммирована с другими показателями по УВД города и ушла в республику. Проще памятник Ленина от Дома правительства убрать, чем эту палку.

— В семилетний план поимки хулиганов и бандитов я ведь тоже внёс свой очень скромный вклад, — процитировал Егор.

— Что за хрень? — простонал Цыбин. — И кто ты вообще такой?

— Не хрень, а песня Высоцкого. И я не хрень, а практикант из следственного отделения. День рождения у следователя, скинулись на 30 рублей.

— Если и ты будешь подкалывать огурцами, сам пойдёшь покупать продукты. Лёха! В руках он на тридцон не утащит. Я позвоню в «Верас», а ты давай, найди ему колёса… Стой! — опер протянул Егору пятёрку. — Заодно купи мне бутылку водки и чего-то закусить. У меня проводы звёздочки с погона. Говорят — лишняя. Утоплю её в водке нахрен…

Странно, что опять «Верас». Будто кроме него других гастрономов в районе нет, удивлялся Егор, шагая за Лёхой к Папанычу. Лейтенанта занимало другое.

— Не верю, что звезду долой. Вот выговор — как с куста. Потом снимут взыскание. Откуда начальник отделения ещё одного такого находчивого найдёт? «Преступно ненарезанный огурец!» За одну фантазию орден надо.

Папаныч обнаружился у себя за чтением газеты «Советский спорт», что-то там выиграли наши боксёры, потому был благодушен и не отказал в машине — ни сейчас, ни на вечер.

По сравнению с вылизанной «Волгой» КГБ этот тарантас удивил Егора хотя бы тем, что завёлся и поехал. Чудо прибалтийской промышленности имело год выпуска, по словам водителя, пятьдесят девятый, и каждый прожитый из них с болью отдавался скрипами кузова, стуком подвески и кашлем движка. Печка практически не работала, и шофёр, разогревая лобовое стекло дыханием матерных слов, свирепо тёр тряпкой изнутри.

У магазина застыл пяток машин, включая белую «шестёрку» Инги и вишнёвую Бекетова. Переднеприводные ВАЗ-2108 ещё не появились, ожидались «семёрки», считавшиеся самыми престижными из «Жигулей».

Егор прикинул: если Бекетов выехал в Москву после 14-00, сделал там какие-то дела, и, не потратив ни минуты на отдых, только на заправки, понёсся назад и приехал утром, истратив на всё про всё не более 19 часов… Не на «Хонде», а на заднеприводном тазике с болтами, без ABS, по зимней дороге! Он — нереальный ас. Просто highway star, звезда автострады, как в песне Deep Purple. Или что-то там не так.

Водитель «РАФика» немедленно открыл капот своего пепелаца, езда на расстояние в три километра от Инструментального переулка до «Вераса» требовала, наверно, профилактики и мелкого ремонта, чтоб он выдержал обратный путь.

Егор отправился в гастроном, где отыскал заведующую и вручил 35 рублей, озвучив заказ. Пятёрку она вернула, поскольку Цыбину за что-то якобы должна, и попросила обождать минут десять.

Проще всего время было скоротать в комиссионке.

Зинаида Прокофьевна сразу узнала парня.

— Заходите! — на полтона тише: — Югославские сапожки завезли, могу провести по директорской цене, 60 рублей. Меряйте!

— Я тут по поручению… Не успею мотнуться в сбер.

— Ну вы хоть посмотрите, молодой человек. Понравится — отложу.

Отвязаться было невозможно. А надев — не хотелось снимать. Сапоги были настолько мягкие, что прекрасно налезли без застёжки. Старые от прежнего Егора, потёртые, едва ли не вслух скулили: ай-ай, теперь выбросишь нас, хозяин, после стольких лет верной службы…

Паузу его колебаний Зинаида Прокофьевна использовала по-своему. Наверно, и примерку обуви затеяла ради неё.

— С Ингочкой нашей вы общаетесь?

— Она сказала, что до первого февраля будет сильно занята по работе. У меня есть её телефоны.

— Мне почему-то кажется, что вы недостаточно со мной откровенны, — заведующая хохотнула, и золото на ней звякнуло, как висюльки на хрустальной люстре, если их задеть. — Ингочка права. Директор наш строг. А как из Москвы приехал, вообще на всех зверем смотрит. Узнает, что Ингочка личную жизнь наперёд устраивает — разорвёт её. Вы уж потерпите, она точно не против, чтоб вы звонили… Но с первого февраля её телефоны поменяются. Новые я буду знать.

Она подмигнула, и Егор понял, что золотоносная — последняя из тех, к кому бы он обратился. Тётку распирало от любопытства.

И одновременно не хотелось упускать сапоги. Уйдёт Инга, без Цыбина ничего здесь не купишь со скидкой. А быть ему обязанным — придётся идти навстречу операм в каких-то махинациях ОБХСС.

Он принял решение.

— До пяти обернусь и выкуплю. Идёт?

Заверенный, что не поздно и завтра, Егор вернулся в гастроном. И офонарел.

Бутылка водки стоила 3 руб. 62 коп, поговаривали — скоро поднимут до 4-12. На тридцать рублей он получил полящика, десять бутылок, и целую прорву закуски. Даже если отминусовать бутылку Цыбина, арифметика не бьёт.

Он вопросительно посмотрел на заведующую.

— Чего-то не хватает, доложить?

— Наоборот…

— А-а, понятно. Не волнуйтесь. Всё в порядке. Дмитрию Владиленовичу передайте самый тёплый привет.

В две ходки перетаскав пакеты в машину, Егор вернулся на службу. Водитель, человек опытный, сразу сказал: оставь. В холоде не испортятся, а потом поедут к месту употребления.

Осталось только отнести водку и кусок колбасы бойцу огуречного фронта.

Доложившись Вильнёву об исполнении поручения, Егор собирался было лететь за деньгами, но был остановлен окриком: куда собрался?

— Признаюсь. Есть личное дело. Через пару часов я весь ваш.

— Никаких личных! Лови!

Через оба стола перелетел ключ. Массивный, больше открывашки для консервов.

— Благодарствую. От чего он?

— От сейфа. Он теперь твой, служебный. Принимай.

Не выражая особой радости, Егор открыл стальной гроб, ранее принадлежащий Боровикову. До половины он был заполнен папками с уголовными делами. Тонкими.

— Принимать к производству?

— Даже не думай. Они все приостановлены. Сегодня получишь пару свежих с резолюцией начальника отделения: тов. Евстигнеев, мать твою, принять к производству, раскрыть преступление и передать дело в суд.

— Есть передать дело в суд. Только у меня незаконченное осталось.

Вильнёв сморщился.

— Гастроном на Калиновского, 46?

— Так точно, пан капитан. Непосредственно взорвавший магазин неизвестен. Я рассчитываю его поймать.

— Ты думаешь, если тебе в Лепеле повезло, повезёт и дальше?

— Если ничего не делать, ничего и не получится.

Вильнёв посмотрел на него как на диковинное насекомое, пришпиленное булавкой к листу бумаги.

— Пробуй. Но не трать много времени. Есть более неотложные дела.

— Ими и займусь! — Егор молитвенно сложил ладони. — Через два часа.

К «Верасу» вторично ему удалось выбраться только около четырёх. Вишнёвое авто исчезло, «Жигули» Инги белели в одиночестве.

Прокофьевна с готовностью протянула пакет с сапогами.

— Молодой человек, посмотрите рубашки! Я вас прошу. Я сейчас.

Наверно, стоило уйти немедленно. Но любопытство перевесило. Как и следует ожидать, через минуту объявилась Инга. На этот раз — в тёмно-лиловом, облегающем как перчатка.

Егор с пакетом шмыгнул за ней в подсобку.

— Извини, не успел сбежать. Всё ваша заведующая.

— Знаю.

— Она желает тебе добра, — Егор говорил тихо, уверенный, что Прокофьевна клеит ухо.

— Тоже знаю. Чтоб потом раззвонить всему «Верасу», скольким я ей обязана. Такой характер.

— Всё равно… — он перешёл совсем на шёпот. — Рад тебя видеть и приглашаю на фаер-шоу в субботу вечером.

— Я сменщицу пасу.

— Превосходно. Бери с собой. Представление целомудренное, без покушения на собственность Бекетова.

— Он окончательно слетел с катушек. Считаю дни до февраля.

— Уходи раньше, если есть замена.

— Не могу. Насчёт субботы… Позвони в субботу около двенадцати.

— Непременно. Да, я тут сапоги купил, Прокофьевна буквально насильно сунула в руки. Цена особая…

— Понятно, урегулирую вопрос. Если что-то нужно, выбирай. 1 февраля лавочка закроется, — она кисло улыбнулась. — Если не охмуришь мою сменщицу.

— Тоже самая красивая девушка иняза?

— Из нархоза. Мисс Вселенная. Рекомендую.

Она шутила, пыталась улыбнуться. А в глазах — боль. Хорошо хоть, больше никаких следов побоев.

х х х

Веки, налитые свинцом, согласились открыться только после нечеловеческого усилия. Егор обнаружил себя лежащим на стульях и укрытым курткой в кабинете, теперь общем для него и Вильнёва.

При попытке встать зацепил таз. Пустой. Какая-то добрая душа поставила, чтоб метнуть харч, если всё же припрёт, главное — не на пол. Та же или другая добрая душа наполнила графин водой. Не наливая в стакан, присосался к горлышку.

Стрелки часов приближались к половине восьмого. Зеркало на стене показало рожу с плаката «пьянству — бой».

Прошедшее с момента, как выехали в столовую ПТУ, специально снятую для празднования днюхи, выветрилось из головы настолько начисто, что сравнялось с воспоминаниями бывшего владельца туловища — абсолютный вакуум. Во рту — конюшня. В душе — нежелание жить.

Что бы сделали более опытные товарищи-менты? Добыли бы пивка.

Что бы сделал прежний Егор? Помолился Леониду Ильичу?

Нынешний проверил карманы. Всё на месте. Пакет с сапогами в углу, не пропал. Ключ от кабинета торчал в двери изнутри. Незапертой.

Лучшее средство для протрезвления — холод. За окном его хоть отбавляй.

Он прошмыгнул мимо окна дежурной части, вышел на Инструментальный переулок, направился в сторону Кедышки. И перешёл на бег.

Первые шаги напоминали старческую трусцу на тему «бодрость пенсионера». Давались мучительно тяжело. Егор заставлял себя бежать, наращивая темп.

Улицы, освещённые редкими фонарями, были малолюдны. Жители района скапливались только у троллейбусно-автобусных остановок и равнодушно смотрели на молодого человека в обычной, а не спортивной одежде, бегущего в сторону от центра города.

Справа остался электромеханический завод. Слева открылся Севастопольский парк.

Свернув туда, Егор попал на площадку, заставленную очень грубыми спортивными снарядами. Подтянулся на турнике, перетерпев боль в пальцах от ледяного металла. Сбросив куртку, начал бой с тенью.

Джинсы мешали высоким ударам. В остальном получалось. На троечку. Будь рядом сколько-нибудь опытный рукопашник, он бы смог гордиться, что отлупил самого Егора Евстигнеева, обладателя чёрного пояса по карате-до. А также по карате-после.

Зато хмель практически выветрился. Умыв снегом разгорячённое лицо, Егор почувствовал себя вполне протрезвевшим и побежал в РОВД.

Первым встретился по пути водитель «РАФика», удивившийся:

— Ты живой?

— Не дождётесь. Что вчера было?

— Понятно. Память отшибло, — в шофёрских глазах мелькнула искра сочувствия. — Вильнёв воспользуется. Будет разводить. Не поддавайся.

— Спасибо!

Он взбежал на этаж и открыл кабинет. Начальство ещё не прибыло, зато висел такой духман… Егор немедленно отворил окно, впуская морозный воздух.

В шкафу нашёлся чайник и чай. Без сахара.

Поскольку Вильнёв не появился ровно к девяти, самое время было набрать Сазонова, сообщить, что произошли изменения, и дальше не получится так свободно располагать временем.

— Егор? Хорошо, что набрал с утра. Гиви Кучулория найден мёртвым в своей машине около Ярцево. Местное ГАИ считает случившееся обычным ДТП. Не справился с управлением, слетел с трассы.

— Он выехал из Минска в обед в понедельник одиннадцатого. С Бекетовым на двух машинах. Бекетов вернулся чрезвычайно рано — к утру.

— Ты считаешь, он не был в Москве?

— Не знаю. Со слов Инги — стал совершенно бешенным.

После секундной паузы подполковник спросил:

— Где машина Бекетова?

— Вчера видел. Без следов аварии. Но если просто крыло помято, запросто мог отремонтироваться по-срочному, пока мы гоняли в Лепель.

— То есть ты тоже подозреваешь, что Бекетов убил предполагаемого любовника жены?

— Допускаю. У Бекетова вишнёвая «шестёрка». Надо осмотреть машину Кучулория и следы краски. Могу поинтересоваться, на чём он ездил?

— Чёрная ГАЗ-2410. Егор, я хочу, чтоб ты съездил в Ярцево.

— Сегодня? — он с неудовольствием подумал, что обещанное Инге шоу пролетает, либо придётся обеих девушек повесить на валенка-Лёху.

— На следующей неделе. Разбирается милиция, наши коллеги из Московской области держат руку на пульсе, но пока не вмешиваются. Будь готов к выезду.

Короткие гудки. О том, что срываться с практики будет сложнее, не успел предупредить. Зато вроде бы пропал холодок, возникший, когда напророчествовал смену Брежнева Андроповым. Ладно…

Ещё звонок. Она уже была на работе.

— Слушаю.

— Инга! Гиви Кучулория погиб. Когда ехал на машине в Москву с Бекетовым.

— Чёрт…

— Инга! Беги! Всё бросай и беги как можно дальше!

— Не могу. Завтра поговорим. Шеф идёт.

Гудки. Собеседники Егора сегодня взяли манеру бросать трубку, не попрощавшись.

Наконец, появился Вильнёв.

— Привёт, орёл. Оклемался?

— Чуть-чуть. Домой хочу. Отоспаться.

— Успеешь, — тот разделся и уселся за свой стол. — Колись.

— С песней и с радостью. В чём?

— В том, что стучишь на нас в КГБ.

— Все люди делятся на тех, кто стучит и кто перестукивается. А с чего вы так решили?

— С твоих пьяных вчерашних признаний.

Если бы не предупреждение водителя, Егор бы лихорадочно думал, как выкрутиться. Сейчас всё просто — надо уйти в отрицалово.

— Вот как? Я назвал управление, меня завербовавшее, офицера-куратора, у которого стою на связи, его телефон, свой оперативный псевдоним, задание?

— Ну вот! — расцвёл Вильнёв. — Значит, признаёшь. Это не криминально. И даже, наверно, благородно, служишь Отечеству сразу на двух фронтах. Но как ты думаешь после этого сослуживцам в глаза смотреть?

— Не знаю… Помогите мне! Я как на исповеди всё расскажу. А что с этим делать — сами решайте. Только пока никому, — Егор сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Я и правда агент. Позывной ноль-два-ноль-три. Офицера связи по фамилии не знаю. Обращаюсь к нему просто: «сэр». Его номер ноль-один-семнадцать.

— Задание?

— Внедриться. Дальнейшие инструкции получу позже. Каждый вечер включаю приёмник и слушаю Би-Би-Си, там кодовые слова вшиваются в текст передачи новостей.

— Так чей же ты агент?

Егор изобразил жесточайшие колебания перед тем как заявить: I am a British spy in the service of Her Majesty the Queen! I am MI6 agent[1]!

Капитан, естественно, разобрал только слово «бритиш». Его несколько мутное сознание уцепилось за другое.

— 02-03 — это номер «УАЗика» из дежурной части. 01-17 — «Волги» начальника РОВД. Су-ука! Ты меня развёл!

— Как и вы меня. Я же себя знаю. Выпью — и спать.

— Мордой в салате. Ира Безрогова тебя салфеткой обтирала. В общем, правильно поступил. Стукачи или вообще не пьют, чтоб потом донести: все бухали, а я не такой. Либо пьют и слушают, что другие выболтают. Но сначала песню орал, за неё чуть в бубен не получил.

— Ни хрена не помню. Что за песня?

— «Прорвёмся, ответят опера!» Ты — урод конченный! Посмел на вечерине следователей горланить песню про оперов!

Егор, развеселившись, начал выстукивать ритм по крышке стола:

Да! А пожелай ты им ни пуха ни пера. Да! Пусть не по правилам игра. Да! И если завтра будет круче, чем вчера, «Прорвёмся», — ответят опера. Прорвёмся, опера![2]

— Слушай, хорошая песня, только не к месту. Где ты её слышал?

— Сэр ноль-один-семнадцать по телефону напел. Короче. Не помню. Кто-то на гитаре в общаге лабал, два или три года назад. Кроме припева ничего в голове не осталось.

— Ладно. Начальник отделения велел тебя домой отпустить. Отсыпаться. С понедельника начнёшь. Правда, ты вполне неплохо выглядишь. Так может…

— Начальник же сказал — домой. Значит — домой. Иду выполнять приказ.

Больше всего хотелось не домой, а отловить Ингу. Если надо — связать. Утащить от Бекетова, опасного как цунами. Или просить Сазонова, чтоб её задержали по любому надуманному поводу. В психушник заперли как диссидентку, вздумавшую кричать: долой КПСС.

Ничего реального Егор не придумал и отложил решение на завтра.

[1] Я — британский шпион на службе её величества королевы! Я — агент МИ 6 (англ.).

[2] «Прорвёмся», группа «Любэ».