Глава 7. Сны и воспоминания
Сначала вернулся слух.
Шум. Голоса. Стук колес по мостовой. Покачивание. И он полулежит на сиденье, прислонившись к стенке кареты. Руки связаны.
Демоны Ашша!
Он стал камнем. Не шевелился, дышал тихо, так, словно всё ещё был без сознания. Медленно приоткрыл правый глаз.
Темно.
Открыл и левый. Через некоторое время вернулось сумеречное зрение, и он разглядел карету, обтянутую внутри атласом, кожаные сиденья с бархатными подушками по бокам. Плотные шторы задернуты. И женщина рядом с ним.
Эрионн?
Впрочем, ошибки быть не могло. Те же духи. Его руки связаны шелковым поясом. И она везет его куда-то. За окнами шумит карнавал, взрываются фейерверки, город пьян и веселится.Он вспомнил сон со змеями.
Вот к чему всё это было!
Надо сказать спасибо наставнику — яд его не убил. Вернее, он и не должен был его убить, только обездвижить, погасить сознание. Так и произошло. Только прекрасная и коварная Эрионн не знала о том, что у него совсем иная чувствительность к ядам.
Руки и ноги вновь налились силой. А голова злостью. Даже не злостью — плохо контролируемой яростью.
Вот теперь он точно её убьет. Без сожалений.
Благоразумие шептало — подожди! Карета остановится, выпрыгнешь и ускользнешь. Найдешь её потом, когда позиция будет удобней.
Но он второй раз за день послал благоразумие к демонам. Не стоило ей ворошить потухшие угли прошлого...
Он осторожно, очень медленно, вытащил пальцами короткое лезвие из рукава фрака. Ему связывают руки не впервые, так что в каждом предмете его гардероба есть местечко для такого инструмента.
Чтобы перерезать горло, лезвия будет маловато, но вот задушит он эту стерву с удовольствием.
Как там она его назвала? Дружок? Очень смешно…
Шелк разошелся, освобождая руки, и Рикард бросился коброй, молниеносно сжав шею коварной Эрионн в локтевой захват, и потянул на себя, что было сил. Она лишь рыкнула что-то, и тут же в ответ её локоть вонзился ему под ребра. Раз, другой, третий…
Удар был отчаянным и сильным.
— Зараза!
Она оттолкнулась ногами от стенки кареты, опрокинула Рикарда на спину, и едва он ослабил хватку, вывернулась, как ящерица, и впилась зубами ему в горло.
— Проклятье! — он прокричал самые немыслимые ругательства и, схватив её руками за шею, принялся душить. — Я убью тебя!
Только вот ярость плохой помощник в таком бою.
Она едва не выцарапала ему глаза, впившись в них пальцами. Они повалились на пол между сиденьями и Эрионн оказалась сверху. Набросила ему на голову одну из своих многочисленных юбок и продолжила душить, обматывая ловко ткань вокруг шеи. Позиция была неудобной, с двух сторон Рикарда сжимали сиденья кареты. Он саданул ногами дверь, и та распахнулась. А затем прохрипел ашуманскую тавру.
Лошади взбесились и понесли.
— Ведьма!
— Убийца! Гаденыш!
Карета зацепила колесом камень, накренилась на повороте, и они едва не вылетели в открытую дверь, но Рикард смог освободиться от захвата и зажал Эрионн в угол, навалившись сверху. Ей мешало платье, и он, задрав на ней шелковую верхнюю юбку, попытался набросить на ее плечи, обездвижив руки.
— Ублюдок!
Она крикнула что-то весьма неприличное для леди и ударила его головой в лоб.
— Змея! — он отстранился.
— Сволочь! — прохрипела она и обхватила его ногами за талию, притянула к себе, стиснув в объятьях, и изо всех сил снова впилась зубами в шею.
Да она же горло ему перегрызет! Не горло, но порвет сонную артерию…
Рикард вцепился ей в волосы, оттаскивая от своей шеи, а другой рукой успел перехватить её руку с невесть откуда взявшимся кинжалом.
Ударил её запястье о стенку кареты. Раз, другой, третий…
Да какая же она сильная!
Она была похожа на стальную змею. И на натянутую тетиву. На сгусток ярости.
И, казалось, она не чувствует боли от его ударов. И даже когда он ткнул её в живот, она лишь охнула, а затем, закинула ногу так высоко, что каблук туфли прошелся по его щеке и скуле. А другой ногой попала ему в пах, а потом в живот, и отбросила от себя.
Демоны Ашша! Как же больно!
Кинжал улетел в открытую дверь.
Она снова хотела его лягнуть, но он поймал её за щиколотку, дернул на себя, стаскивая вниз. Она извивалась и ударила его каблуком другой ноги прямо в недавнюю рану ниже колена.
— Стерва! — Рикард потянул её за ногу на себя.
Она цеплялась руками за сиденья, стены и подушки, атласная обивка кареты с треском разорвалась.
— Скотина! — кричала она, перемежая приличные ругательства с неприличными.
Он хотел вывернуть ей ногу, но не успел…
В воздухе с шипением что-то лопнуло, словно открыли бутыль игристого вина, и лошади вдруг встали, как вкопанные, взвились на дыбы с диким ржанием, а потом снова дернулись и понеслись. Карета накренилась, и Рикард вылетел наружу, отпустив её ногу и схватившись за открытую дверь. Но та, не выдержав его веса, оторвалась, и он рухнул вместе с ней прямо в придорожную канаву.
А карета покатила дальше, сначала на двух колесах, норовя завалиться на бок, но потом всё же выправилась, тяжело скрипнув, встала на четыре колеса и скрылась за поворотом.
Рикарду повезло - в канаве лежала старая солома, скошенная трава и гнилые дыни. И поэтому падение хоть и было неприятным, но оказалось не смертельным.
Он выбрался, хромая и ругаясь на все лады, пнул со злости одну из дынь, и та разлетелась с чавканьем, обдав его ноги переспелой мякотью.
— Да чтоб тебя!
Постоял немного, отдышавшись и ощупывая шею, где вонзились её зубы. Слава Богам! Эта тигрица не прокусила ему сонную артерию. Хотя была очень к этому близка. Но лицо саднило, разодранное её ногтями, болела скула по которой прошелся каблук, переносица от удара головой, и глаза, которые она пыталась выдавить пальцами.
— Ведьма! — пробормотал он, чувствуя, что болит у него после этой стычки… везде.
И похромал к оторванной двери кареты. Глаза болели, и смотреть в темноте было трудно. Он поднял её и пошел туда, где искрились огни карнавала и горели праздничные факелы и лампы.
Сдернув факел со стены одного из домов, встал в нишу в каменной стене, чтобы не мешать веселой процессии в масках, и поднес его к дверце кареты.
— Что это ещё за хрень собачья? — произнес он, трогая переносицу.
На тёмной лаковой поверхности дверцы красовался герб - болотная рысь на золотом блюде. Герб дома Текла.
Рикард стоял и смотрел на неё, понимая, что кажется… он уже ничего не понимает. Он вытер рукавом фрака налипшую поверх герба грязь и поднес факел ближе. Сомнений не осталось. И память тут же отозвалась воспоминаниями…
Летний вечер близится к закату. На лужайке возле пруда стоит отец в белой рубашке, коричневых бриджах и высоких сапогах. А рядом — князь Зефери Текла, его друг и сосед. Чуть выше на террасе играет музыка, и нарядные гости окружили стол, на котором стоит творение их поварихи — белый трехъярусный лимонный торт.
У отца день рожденья. И князь Текла подарил ему скакуна. Необыкновенно красивое животное, тёмно-гнедой масти с белым пятном на груди. Эддарская порода. Дорогая и редкая.
— Как ты его назовешь? — щурится Текла на заходящее солнце.
— Бард.
— Ты знаешь, что некоторые из них живут до ста лет? И они, как собаки, будут верны только хозяину и его семье, — Текла передает поводья отцу.
Тот счастлив. Когда он впервые увидел этого коня, привезенного соседом из Эддара, он даже сон потерял. И вот теперь этот конь его. Хотя князю Текла, наверное, непросто было с ним расстаться. Но Рикард слышал, как мать разговаривала не так давно с женой князя, леди Фионой об этом. О том, как хочет её муж такую же лошадь.
Отец очень любил Барда...
Лошадей забрали те люди, что были с храмовниками… Только Бард не дался, лягнул одного в лицо и укусил другого, пристройки пылали, а он перепрыгнул ворота и ускакал. Вернулся потом. Ночью. Когда пепелище уже остывало, отыскал Рикарда, лежащего лицом в траве, и ткнулся мордой в плечо…
Но с того дня, как Рикард бежал из Талассы под покровом ночи на этом самом коне, он не следил за судьбой князя Текла и ничего о нём не знал. И вот сегодня, кажется, прошлое решило вернуться к нему во всех своих обличьях.
— Не может этого быть…
Он опустил факел и стоял, прижав ладонь ко лбу.
Эрионн из дома Текла? Ну и с чего бы ей гоняться за ним? И какая ещё может быть связь между ней, Крэдом и Текла? И…
— Не может быть…
Бормотал Рикард, глядя как ненормальный на дверь кареты.
Вот почему Бард её слушался! Этот конь может и руку перекусить, если кто-то попытается на него сесть. Но там, у дома Крэда, она заставила его сбросить Рикарда. Этот конь знал её. Когда-то. Быть может, раньше, давно, до того, как… Быть может тогда, когда он принадлежал еще князю Текла…
Эрионн и Текла? Может, они родственники? Дочь? Племянница? Она могла даже знать Рикарда в детстве. У них могли быть общие воспоминания…
Вот почему она так легко делала отражения. Вот почему они так глубоко его цепляли!
И это бы многое объясняло…
Рикард подхватил дверь и, воткнув факел в кольцо держателя, хромая, направился домой. Нужно во всем разобраться.
А ведь он чуть не убил её! Дурак.
Но… какое ей дело до Крэда? Какое дело вообще князю Текла до дел Ирдиона?
Альбукер точил ножи, вращая ногами наждачное колесо и время от времени пробуя лезвие пальцем. И, как обычно, курил, напевая что-то заунывное и без слов. Увидев ввалившегося Рикарда, он остановил колесо, отложил нож, медленно вытащил трубку изо рта, и некоторое время рассматривал его, щуря один глаз и приподняв левую бровь.
Оторванный карман зиял шелковой подкладкой, и рукав свисал до локтя, обнажив белые зубы подплечника из ваты. Весь фрак был изодран, на шее болталась маска с перьями, точно дохлый скворец на веревке. В волосах — солома, лоб измазан кровью, исцарапанное лицо, покусанная шея, ноги в каком-то гнилье и в руках — дверца от кареты с гербом-кошкой…
Альбукер почесал макушку и произнес невозмутимо:
— Ты вроде уходил в маске приличного господина. Но памятуя о недавних событиях, у меня зародились некоторые подозрения…
— Да ты просто фонтан красноречия сегодня! — Рикард швырнул дверь кареты в угол и развел руками. — Что не так?
— Когда ты просил подготовить фрак, я подумал, что, карнавал это все-таки танцы – не дуэль… А похоже… Хм. Фрак-то в утиль.
— Не слишком похоже на то, что вечер я провел танцуя с прекрасной дамой? – спросил Рикард, пытаясь приладить отрванный карман.
— Хм. А должно быть похоже? - буркнул Альбукер.
— Ну… А на что же, по-твоему, это похоже? – усмехнулся Рикард.
— Если бы от тебя так не воняло гнильем, я бы подумал, что ты весь вечер трахал в карете рысь.
Рикард рассмеялся коротко и ответил, бросая на стол маску:
— Ты, как всегда, бьешь не в бровь, а в глаз, мой друг! Почти так всё и было.
***
Девочка идет осторожно.
Мостовая грязная, и её ноги ещё не совсем привыкли к тому, что нужно ходить босой. Она старательно обходит мусор и пятна помоев, кучи конского навоза и гнилых овощей напротив лавок зеленщиков, легко перепрыгивая с одного вздыбившегося камня на другой. И путь её лежит в Нижний город, туда, где дышит своей неугомонной жизнью огромный рокнийский порт. Где каналы, заполненные водой, плавно перетекают в улицы, и там, на первых этажах домов, которые выходят окнами прямо на воду, находятся лавки купцов. Там они принимают с лодок товар и живут там же, на вторых этажах этих домов с видом на гавань. Там пахнет гнилью, плесенью и морской водой, а в хитросплетении горбатых мостов под их каменными арками и акведуками прячутся те, кто ей платит.
Грязный пятачок, над ней каменная арка Белого моста, который белый лишь сверху, там, где блестят на солнце мраморные перила. На девочку же он смотрит изнанкой — грязно-серым небом сводов, покрытых лишайником и слизью.
Люди собрались в круг и ждут. В основном, оборванцы — дети, работающие на Хромого Брайзза, дешевые проститутки и те, кто уже жить не может без «солнечной пыли» или «поцелуя бездны». Или без её танца.
Девочка ставит плетеную корзинку и машет руками, чтобы они отошли немного дальше. Снимает старое залатанное платье, больше похожее на мешок из холстины, и остается только в лёгком одеянии танцовщицы. В таком, какое — она знает — есть и у её матери. Шелковое, украшенное по подолу бахромой и изящной тонкой вышивкой на груди. И которое мать прячет на дне сундука под всеми их немногочисленными вещами. Теперь такое есть и у девочки.
От воды тянет холодом и вонью рыбного рынка, девочка ёжится, но встает в центре пятачка.
А вокруг горящие глаза, жадные взгляды и дрожащие руки.
— Ну, же! Не тяни! — восклицает тощий мужчина в рубище и с язвами на ногах.
— Сперва кладите деньги, — отвечает девочка, взгляд упрямый и сосредоточенный.
И в корзинку летят медяки.
Она поднимает руки над головой, и они превращаются в огненные крылья. И музыка - дзуна и свирель, приходят откуда-то издалека, наполняя души людей волшебством. И напряженные лица расслабляются, закатываются глаза, перестают дрожать руки. Люди рассаживаются в круг, приваливаясь друг к другу, судорожно сжимая чужие ладони и плечи, и смотрят умиротворенно и восторженно, боясь пропустить хоть мгновенье.
А в центре пятачка пылает огонь.
Как горячая лава, обжигающие капли стекают с кончиков пальцев танцовщицы, превращаются в огненные перья, летят во все стороны, проникают им под кожу и ползут под ней, растворяясь внутри. Кровь пузырится, кипит в венах и жжет изнутри. А девочка кружится в безумном танце, и не девочка даже, огненная птица машет крыльями. И каждый взмах — дождь из алого с золотым, и тепло течет с кончиков её пальцев благодатным дождем и одаривает каждого. Ни с чем не сравнимое тепло…
Им трудно дышать, но каждый вздох как благословение. И мир становится совсем маленьким, а затопивший их жар — бесконечным. Сердце колотится бубном и, кажется, оно сейчас разорвется от переполняющего его восторга. Вокруг танцовщицы все горит алым, перетекая в малиновый, запекается кровью и затухает углями прямо на камнях.
Когда она уходит, они почти все в беспамятстве. Глаза закрыты. Они обнимают друг друга, поджимая босые ноги. Они счастливы…
Девочка идет обратно, перескакивая с камня на камень, и прячет половину денег рядом с домом, под мостом в тайнике.
— Мама? Смотри, сколько мидий я сегодня продала! — она кладет перед матерью пять монет.
— Моя маленькая девочка, — шепчет женщина и гладит её по волосам, — не такой жизни я хотела для тебя…
Кэтриона проснулась от собственного хрипа.
Поисковая нить, та, что в кулоне, почти горела, обжигая кожу, и цепочка натянулась на шее и звала куда-то. Сон, который она только что видела, был настолько явственен, что в ноздрях до сих пор чувствовался запах соли и моря. И сначала Кэтриона даже не могла понять, где находится, ощупывая руками кровать.
Слабый свет шел из её сумки.
Она открыла её — коробочка, та, что она нашла в вещах Крэда, светилась алым.
— Как же тебя открыть? — Кэтриона зажгла свечи, обшарила стол в поисках чего-нибудь острого и тонкого.
Быть может, сейчас, пока она светится, ей удастся найти замок?
Ничего острого не нашлось, клинок её кинжала был слишком груб для этой изящной шкатулки и, взяв свечу и сумку, она отправилась на поиски. Дом Текла спал. Сквозь большие окна галереи виднелось розовеющее небо, совсем скоро утро. Сколько Кэтриона проспала? От силы час.
Она вернулась с маскарада едва живой и долго лежала в ванне, исследуя ссадины и синяки, оставленные её не слишком вежливым пленником.
Сон-трава. Адда делала из неё отличную вытяжку, почему же она не подействовала на этого Кадора? Это ведь могло стоить ей жизни.
Она спустилась по лестнице и зашла в библиотеку. Где-то здесь на столе она видела нож для бумаг, и у него достаточно тонкое лезвие. Поставила свечу на стол и села в кресло.
Мысли вернулись на маскарад.
До этого целый день она потратила впустую. Аптеки. Карточные турниры. Даже посещение Сумрачных псов под видом племянницы князя Текла ничего не дали. Никто не знал, не видел или не помнил человека, подходящего по описанию на загадочного убийцу Крэда.
Кто же он такой?
И вот он сам, собственной персоной, пригласил её на танец. Это совпадение? Нет. Не бывает таких совпадений.
Что его выдало?
Едва заметная хромота. И взгляд. Её словно холодной водой окатили. Его глаза, как лёд. Как у того прекрасного и страшного зверя из её первого погружения в Дэйю. И ещё отражения, которые он делал очень умело. Отражения, заставившие к концу танца её руки дрожать.
Она бы видела их, если бы могла. Что они отражали? Её воспоминания. А она силилась вспомнить, но не могла, была почти на грани, так, что голова чуть не лопнула от этого чувства, словно он ломал стену, которую воздвиг Орден между ней и её прошлым. В голове пульсировала боль. Почти такая, как тогда в башне, когда старуха Эрионн поила её своими страшными зельями. И, склоняясь в реверансе, Кэтриона едва не потеряла сознание.
А потом он ушел. И боль ушла.
Может, она недостаточно смазала перстень сон-травой? Хотя и укола хватило бы, а она оцарапала ему шею.
Но как он её узнал?
Она взяла нож для бумаг. Красивый нож. Резная ручка из белого камня с россыпью золотых искр и гербом. Рысь на золотом блюде, а с другой стороны — колесо, похожее на солнце, и птица в нём. Цапля?
Кэтриона водила кончиком ножа по стыкам квадратов на коробочке, но замка не было. Не было даже хоть сколько-нибудь заметного зазора.
Сияние постепенно угасло.
Она ещё раз достала черновик письма Крэда к Магнусу. Перечитала.
Видимо, девочка из её снов, та самая, которую искал Крэд. И эта вещь принадлежала ей. Наверное потому Крэд и искал Кэтриону - хотел, чтобы она прочла память этой шкатулки.
Кто эта девочка? Танец, который Кэтриона видела во сне — вайха. Редкий дар. Танец — наркотик. Танец — лекарство. Танец — благословение. Танец — предвиденье. Живая сила прайдов огня. А девочка — айяаррский Источник. Проводник.
Вот зачем она нужна была Магнусу. И вот почему её искал Крэд. Может, поэтому его и убили? Понятно, почему Магнус не сказал ей ничего. Скорее всего, и никому не сказал. За таким трофеем охотился бы каждый, кто узнал о его существовании. Пожалуй, ей нужно будет съездить к этой настоятельнице Айлин и побеседовать с ней о том, откуда взялась эта девочка. Жаль шкатулка не хочет делиться с ней своей памятью…
Кэтриона встала, бросила в сумку коробочку, письмо и нож. Вернет его потом. Она должна открыть ее во что бы то ни стало.
Утро разливалось, мазнув розовым по белесым пятнам облаков, и в ветвях зашевелились первые птицы, пробуя голос.
Она должна ехать. Поисковая нить сегодня пробудилась и звала настойчиво. И в голове у Кэтрионы рождался путь. Странное это было ощущение — она впервые чувствовала таврачью магию: когда ты не знаешь зачем, но точно знаешь, куда нужно идти.
Кэтриона шла через холл и не могла отделаться от чувства, что однажды уже бывала в этом доме. Почему-то… ей казались знакомыми некоторые предметы. Ей чудилось будто бронзовые рыси и рыцари в доспехах смотрят на неё. И стоило бы их коснуться, прочитать память, но она боялась потерять нить. Ничего постороннего. Нить слишком ценна. Потом, когда вернется, она, пожалуй, прочтёт их память…
Солнце уже встало, когда она собралась в путь.
— Передайте его милости, что я уезжаю, — она пристегнула сумки к седлу, завязала плащ.
— Ну что, Дружок, пора в путь, — она похлопала коня по шее и обернулась ещё раз взглянуть на дом.
Князь Зефери Текла стоял на подъездной алле. В коричневом атласном халате и домашних туфлях. Он выглядел растерянным и бледным, и ей показалось, что он смотрел так, словно увидел за её спиной приведение.
— Милорд, благодарю за гостеприимство и радушие, но сегодня я вынуждена вас покинуть, — она улыбнулась и приложила руку к сердцу, — пока не знаю на сколько, но вскоре я вернусь, надеюсь, вы приютите меня и на обратном пути? И еще раз простите за карету, Орден возместит все расходы по её починке.
Но князь, казалось, её не слышал.
— Вы… простите… этот конь… откуда он у вас?
— Что? — переспросила Кэтриона, чувствуя странный холодок, поползший по спине.
— Ваш конь. Редкий экземпляр. Эддарская порода. Не знал, что Орден владеет такими лошадьми, — взгляд князя снова стал обычным, — он ваш?
— Эээ, он достался мне недавно.
— А кто его предыдущий владелец?
— Не знаю, милорд, — она пожала плечами.
***
Рикард едва дождался утра. Он не мог сомкнуть глаз, думая обо всём, что с ним приключилось. Мази и примочки Альбукера помогли, и, глядя на себя в зеркало, он остался доволен. Царапины от ногтей Эрионн почти сошли на нет. И не мешкая, он оделся в дорогой камзол, намотал на шею галстук, чтобы скрыть всё ещё оставшийся от укуса синяк, и, прихватив шляпу и баритту, направился прочь из дома.
Альбукер в этот раз даже вышел из кухни, провожая его, и сказал уже на пороге:
— Мазь-то я далеко не убираю и про ужин не спрашиваю.
Рикард усмехнулся:
— Собери мои вещи, я уезжаю сегодня.
— Надолго?
— Вернусь к следующей луне. Видимо…
Но что Альбукер только покачал головой.
Рикард думал всю ночь и решил пойти самым простым путём — наведаться к князю Текла лично. Едва ли тот его вспомнит, прошло столько лет, и тогда он был мальчишкой. Он изменился. Да даже если и узнает — кому он сейчас интересен? Но, скорее всего, не узнает.
А так он придумал повод для визита — он нашел себе невесту, но она ускользнула с бала в карете с гербом его дома. И он желает её видеть.
— Доложите обо мне князю. Милорд Адаланс.
Он остался внизу, в большом холле дома Текла, ожидая аудиенции, разглядывая дорогое убранство комнаты. Обернулся…
И тени прошлого снова восстали из пепла.
В простенках, затянутых золотисто-зеленым шелком — картины.
Лошади. Цветущие сады. Разливы Арагоны. Девушка с кувшином.
Эти картины висели в доме Текла, там, в Талассе. И они, помнится, с сестрой и детьми князя играли на мозаичном полу под этими картинами. Между бронзовыми фигурами рысей и вазонами, сделанными из голубой таласской глины, расписанной золотом. Среди сабель и алебард и двух рыцарей в доспехах, которые стояли сейчас перед ним, безмолвно взирая из-под опущенных забрал. Вот этот, в полном доспехе и с древком в руке, на котором красуется штандарт, был его рыцарем, а второй — рыцарем сестры. И оленья голова над камином, на ветвистые рога которой они бросали его шляпу. Портреты князей Текла в резных деревянных рамах…
За окнами лето, на террасе колышутся кисейные занавеси, подхваченные кольцами из бронзы с лилиями, а в холле прохладно. Снаружи родители пьют вино, сидя в беседке среди розовых кустов, и ведут неспешную беседу, а Рикард с сестрой носятся с деревянными саблями за детьми князя между рыцарями и пальмами в горшках…
Тёплый летний ветер гуляет в виноградниках и оливковых рощах, мелодично звонит на храме колокол, возвещая наступление вечерней службы, и цикады поют в лавандовых полях…
В этот богатый рокнийский дом князь привез частицу того лета. И Рикард жадно втянул ноздрями воздух, пытаясь ощутить тот самый запах нагретой солнцем земли, лаванды, цветущих чайных роз…
Дотронулся до головы бронзовой рыси, вспоминая, как сестра сидела на ней верхом. За левым ухом пальцы нащупали отметину, ту самую, что он оставил, рубанув по ней настоящей алебардой. Его тогда ещё отругали…
Всё вспомнилось так явственно, что горло сжало тисками и в груди стало тесно.
Зря он пришел в этот дом…
Кто-то спускался по лестнице, и Рикард обернулся.
Князь Зефери Текла.
Он мало изменился. Такой же подтянутый и стройный. Чуть вьющиеся волосы с проседью на висках, орлиный нос, цепкий взгляд.
Может, стоит ему рассказать? Сказать правду? Прошло ведь столько лет…
Но он лишь набрал воздуха в грудь.
Нет. Он хотел забыть. И забудет. Ему не нужна эта память. Всё равно ничего нельзя вернуть. А он хотел стать другим человеком. И стал. А значит, князь Текла ему никто. И эти воспоминания… он избавится от них, как только выйдет отсюда.
Они прошли в библиотеку, и князь, слушая его рассказа, смотрел как-то отстраненно. Сел в большое кресло за столом и сцепил пальцы.
— Мы с вами раньше не встречались? — спросил внезапно.
— Это вряд ли, милорд.
— Откуда вы сказали родом?
— Из Броха. Это в Предгорьях.
— Ах да. Брох. Хотя, Адаланс — южная фамилия…
Князь взял в руки пресс-папье из белого камня с золотыми прожилками и стал задумчиво вертеть его в руках.
— Красивый… набор, — кивнул Рикард.
Отец заказал его у лучшего рокнийского ювелира. В подарок другу. А камень привезли из самого Эддара. Рикард помнил, как они вместе упаковывали всё в вощеную бумагу, а затем в большой кожаный футляр. Нож для писем, пресс-папье, чернильница… Всего восемь предметов, и на каждом — два герба: дом Текла, дом Азалидов. И знак вечной дружбы.
— Набор? Ах, этот. Мне… подарил его друг, — складка залегла между бровями князя.
— У вашего… друга прекрасный вкус, милорд, — Рикард сглотнул, смотрел, не сводя с князя глаз, но тот лишь рассматривал стол и свои пальцы, которые беспорядочно гладили грани пресс-папье.
— Был. Он погиб.
— Мне жаль. Что произошло?
— Несчастный случай… Пожар. Впрочем, это было давно. Теперь прошу меня извинить, здесь нет никого, похожего на описанную вами даму. А карета… вчера её отогнали в каретную мастерскую. Наверное, кто-то воспользовался ситуацией и взял её оттуда, чтобы свозить какую-то женщину на бал. Я разберусь и накажу виновных. Так что, прошу прощения, я вынужден вас покинуть.
— Да, да, я уже ухожу. Простите за беспокойство.
Рикард спускался, не чувствуя под собой ног. Оглянулся в холле ещё раз и увидел князя, стоящего наверху на галерее и смотрящего ему вслед.
Провалиться ему в Дэйю, если князь сказал правду! Этот рассеянный взгляд, нервные пальцы. Он даже не удивился! Он точно её знает.
А главное, запах её духов, едва уловимый, всё ещё оставался в холле.
Он должен уехать. Задание королевы не может ждать, но он вернется.
И обязательно узнает правду.