43. Мир таков, какие мы

– Кропус, а где мои розы? – спросила одними губами, когда мы притаились у очередного однообразного дерева. Фей распахнул рубаху, из нагрудного нательного кармана торчали три бутона. Я выпучила глаза, разведя руки в немом вопросе. Кропус не отвечал, схватил меня за руку и потащил куда-то. Лес был безлюдным настолько, что казался чудовищным: никто не хрюкает, не чавкает, никто никого не хватает, не охотится, нет шелеста листьев и треска веток, что уж говорить про пение птиц и мелодию осадков и ветерка – абсолютная звенящая тишина. Невыносимая и пугающая. От кого мы прячемся? Что или кого видит Кропус? Мы залезли под какой-то бурелом. Кропус провел по моим плечам, согревая своим теплом. – Ена, за нами ходит дух старушки, вернее за тобой. Какой груз ты носишь? За что не можешь себя простить? – Я никого не вижу. – Ты не хочешь видеть, бежишь от себя. – Она в черном пуховике и в белой вязаной шапочке? Фей улыбнулся, взял мои руки в свои. – Если ты её вспомнила, значит она, почему она в твоем сердце заточена? – Кропус, а почему мы убегаем? Она опасная? Почему у тебя три розы, я же одну у Дриада оставила? И, почему я Алю не слышу? – Мы в Безмирье, здесь оголяются все человеческие лучшие и худшие качества, Ена, запомнила? Я кивнула, кажется, начиная кое-что понимать. – Ты к мужьям ходишь тоже во снах, тело остаётся здесь, ваши души встречаются. Я аж задохнулась и замотала головой, не веря. – Я трогала, помню вкус, запах, я помню, Кропус, на ощупь всё, – говорила я, потирая большим пальцем кончики других пальцев, пытаясь донести до своего защитника. – И они всё помнят, поверь мне, вы как наяву видитесь, это большая привилегия, Альвена. Ведьма, можно сказать, невозможное сделала – дала вам хоть маленькую, но возможность, видеться. Я закивала головой. – А волчицу не слышишь потому, что волчица твоя честна с собой, а ты что-то носишь в себе, что мешает быть самой собой, это и мешает вам встретиться. Ну, вот, полезли мои внутренние демоны. В Безмирье получается я как на суде с собой, проще о ком-то поговорить, повоспитывать, чем о себе. – А почему я не вижу эту старушку? И почему мы убегаем? – Боишься. Отпусти, прости. Убегаем, потому что я твой оберег, я тебя охраняю. Я хотел тебя подготовить, для смертных это почему-то тяжело. Хочешь встретиться сейчас со своими страхами? Я, трясясь от волнения и неизвестности, поднялась и вышла из укрытия, встала, выпрямив спину, посмотрела вперед, не видя ничего, кроме чужого холодного мертвого леса. – Кропус, это было поздней осенью, давно уже, я шла на свидание с мужчиной, с которым познакомилась в интернете, проходила по аллее к кафе, навстречу ко мне вышла дрожащая старушка и попросила проводить её до аптеки. Оглянулась по сторонам, как назло, прохожих больше не было, я опаздывала, и сказала ей, что спешу, и чтобы она дождалась еще кого-нибудь. Бросила её там одну. А мой кавалер задержался на четверть часа, с ним у нас ничего не сложилось. Я помню эту бабушку всю жизнь. Я же потом зашла в ближайшую аптеку, описав старушку в деталях, выяснила, что бабушку эту привел какой-то мальчик, и она купила всё, что хотела. Но я её помню. Помню, как она держала меня за рукав плаща, прося помощи. – Почему помнишь её? Я задумалась. – Потому что я предала тогда себя, была нечестная в той ситуации, малодушная, это как нарушить свой внутренний кодекс. Это когда противно от себя же. – Отпусти её, ты её держишь своими думками, разговорами, вспоминаешь часто, прости себя и не держи, вдохни полной грудью, сделай выводы и празднуй жизнь дальше. Я стала всматриваться в сумрак, выискивая хоть что-то между деревьями и обращаясь к бабушке. Никого не увидев, обратилась в темноту. – Я мысленно потом всегда провожала вас до аптеки, возвращаясь в тот день снова и снова, намотала, наверное, кучу километров в голове, скупая там всё необходимое, простите меня за чёрствость. Ничего не менялось. – Ена, не у неё проси, она и не помнит тебя, ты у себя проси. Я закрыла глаза. Сложно простить себя. Ой как сложно. Червячок сидит и точит, и точит, что ты плохая. Я представила, что разговариваю с собой, прежней, с Альбиной Штрих, спешащей на свидание с тем, кто забыл даже её имя и опоздал. С такой неуверенной в своей женственности, мечтающей о любви и сильном мужчине, что забыла себя. Я обхватила лицо Альбины, теплыми ладонями провела по щекам. Альбина Станиславовна – уверенный и профессиональный хирург, умная и преданная, которая спряталась в работе, соглашаясь на общение с недостойными мужчинами. – Аля, ты такая прекрасная, девочка моя, добрая и страстная, умная и красивая, ты на первом месте у себя самой, со своими понятиями, своим кодексом чести, кодексом королевы. Ты поняла, что достояйна лучшего, что ни при каких обстоятельствах не стоит изменять себе, как только зашла в кафе и убедилась, что мужчина еще не пришел. Ты все поняла сразу! Я прощаю тебя! Люблю тебя безмерно! Я плакала, держала в ладонях свое же лицо из прошлой жизни и плакала, прощая себя прежнюю, такую неуверенную в своей сексуальности и женственности, давая себе же шанс чувствовать себя красивой, чувственной, желанной, независимо, есть ли рядом со мной мужчины. Я почувствовала, как мне стало легче, намного легче. Открыла глаза и обомлела. Напротив меня стояла та старушка, вернее её образ, она закивала головой, соглашаясь, улыбнулась по-доброму и исчезла. Я заметила зелень в листьях, холод отступал, заменяя теплым ветерком. Лес преобразился. – Кропус! – Да, Альвена! – Лес! – А что с ним? – Он теплее, зеленее, он живой! – Всё в тебе, волчица, мы видим и чувствуем то, что внутри нас. Я вспомнила, как однажды на корпоративе меня попросил красивый мужчина сделать ему минет, я это делала впервые и так старалась ему угодить, так была ему благодарна, что он выбрал меня. Зачем? Он кончил еле-еле и ушел, а я осталась стоять в туалете с потекшей тушью и ощущением, что об меня вытерли ноги, загоняя самооценку свою ещё ниже. Делая приятное Дриаду, Я! Получала! Удовольствие! –Кропус! Спасибо! Я обняла своего помощника. – Ена, в Дарии ночь. Я округлила глаза. – Здесь время идет по-другому, да. Я хотела к ним. Соскучилась. Только села, облокотившись на Кропуса, тут же уснула.