17

Выходим на крыльцо. Этот в штаны свои полупидорские руку проталкивает и пачку выуживает.

— А ты не зожник, что ли? — ухмыляюсь, глядя на его бройлерную бицуху.

Он сигарету выбивает и мне протягивает.

— Одно не другому не мешает.

— Не, в пизду, не буду, — кривлюсь. — Вонять неохота.

Так-то можно было одну дернуть, чтобы псих унять, да у этого козла брать западло. Даже если он сутки жопу мне полировать будет, хер мы снюхаемся.

Затягивается, дым в сторону выдувает и на меня сосредоточенно пялится.

— В гляделки играть будем или ты уже к сути перейдешь? — говорю.

— Перейду сейчас. Просто немного в шоке, как всё по итогу вышло. Когда мы всю эту делюгу мутили, не думал, что с тобой за одним столом окажусь.

Я мрачно в лобешник его смотрю. Ебать какой впечатлительный. Втащить ему, что ли, чтобы ещё больше охуел от расклада.

— В общем, мне жаль, что так с тобой получилось, — продолжает и, сука, лыбится. — Мы-то думали, что ты конченый мудак, поэтому тебя в оборот взяли. Но раз Эмма тебя полюбила, значит, есть за что. Поэтому, если что, не держи зла.

Сигарету между губех своих стискивает и руку мне тянет.

И это, блядь, извинения за то, что я его, гондона, на нары не упёк? Да я на хуй и то вежливее посылаю. Жаль ему. Себя пусть, нищееб, пожалеет.

— А ты фонд липовый когда создавал, какой для себя обоснуй придумал? — цежу и ладонь спецом в карман убираю. — Что все, кто свои кутарки на лечение инвалидов скинут, по жизни злоебучие пидарасы?

Этот сразу пятнами покрывается и сигарету давай активнее слюнявить.

— Гордиться тут правда нечем. Но я за это уже отсидел.

— А если я сейчас предложу носорога пожирнее обуть и десять лепех тебе авансом занесу, стопудово ведь подорвёшься? — подъёбываю.

— Я семье пообещал завязать. Поэтому не подорвусь.

Нихуя я ему не верю. То, что Эмма меня не наёбывает и не наебёт, вообще не сомневаюсь, а вот этому гондону даже пустой гараж охранять не доверил бы.

Я сплёвываю под ноги и фокус на него навожу. Раз уже извинений нормальных мне не упало, сам с ним поговорю.

— Послушай сюда, разводила детдомовский. Если тебе ещё раз к Эмме приспичит сунуться с какой-нибудь ебанной схемой — я тебя на десятку лет приговорю. Будут на зоне каждый день твой бабский рот петушить. Один раз со мной у тебя прокатило, во второй раз точно не отскочишь.

Этот исподлобья по-волчьи пялится — как будто вот-вот в глотку вцепится. Из меня злость и адреналин тоннами хуярят, так что я разок готов и по ебалу схватить, чтобы спокойно влупить ответку. Хуй знает, на что там Эмма рассчитывала, когда нас за один стол сажала. Да, блядь, ни в жизнь я этому гондону смазливому не забуду, что как лоха меня развёл. Ещё, сучонок, стоит передо мной и издевается: зла, если что, не держи.

— За зону я не вернусь и Эмму подставлять не буду, — чеканит. Видно, что самого колотит с психу. — Но раз уж речь о ней зашла, ты тоже меня послушай. Эмма в жизни и так натерпелась. Если её обидишь, я не посмотрю, что сколько у тебя связей и денег, и лично тебя отпизжу.

То, что кидала этот себя её главным защитником назначил и угрожать мне пытается, это прямо, сука, финальный гвоздь. Я, блядь, и так себя полгода душил, чтобы его дело на тормозах спустить. Первые недели аж спать спокойно не мог от того, что гондон этот живёт и в хуй не брякает, с понтом ни хера не сделал. На улице за такое вообще в землю укладывают, а этот ещё и понтоваться пытается.

— Повтори-ка, что сказал, — цежу.

— Если обидишь её, я тебя лично…

Я кулак назад отвожу и смачно ебашу ему прямо в гычу. В башке всё звенит.

Этот падает на жопу и колобком скатывается по пандусу. Повезло сучонку, что не со стороны ступенек стоял.

От удара костяшки звенят, но как же, сука, сразу заебись становится. Как будто кусок жратвы застрявший из зубов вынул.

Этот поднимается кое-как, глазами лупает в ахуе и кровь с ебальника стирает.

— Ты охуел? — хрипит.

— Ещё раз меня жизни учить начнёшь, я тебе все кости местами попереставляю, — предупреждаю и за дверь берусь. — И брататься нахуй со мной больше не вздумай. Я кидков не забываю.