29

Выхожу из душа, башку на ходу тру полотенцем. В теле приятная расслабуха, как будто от души потрахался. Вареник у Эммы, конечно, фееричный.

Захожу в спальню и скриплю зубами в предчувствии пиздеца. Блядь, ну чего началось-то?

Стоит, вытянувшись по стойке смирно, полностью одетая. Дома жара, а она даже плащ нацепила. Брови насупила, глаза в пол. Я, блядь, спецом её одну оставил, чтобы чуток в себя пришла и в обиженную не играла. А эта уже по съёбам готова дать.

— Ты чего? — спрашиваю.

Она перестаёт таращиться в пол. Взгляд растерянный, но в то же время и с огромной претензией. Как будто морально высечь меня собралась.

— Мне пора ехать, — выдаёт. — Я такси пытаюсь вызвать, но пока никак.

— Они сюда в лучшее-то время хрен знает сколько добираются, а после урагана и подавно. Куда ты нарядилась-то? Там, может, выезд ещё перекрыт.

— Расчистили час назад. Я в интернете посмотрела.

И снова пялится в пол.

Я мысленно вою. Блядь, ну вот на хера эта драма на ровном месте? Ну заебись же всё было. Шашлык поели, попиздели по-человечески и даже уснули в обнимку. Я как и обещал, пальцем не тронул. Утром не сдержался — ну а как там сдержишься? Хер колом стоит, и она рядом с мокрой щелью и без трусов. По итогу-то ведь кончила с салютами и даже целкой осталась. Я, так вообще, всем доволен.

— Стой тут, — буркаю. — Сейчас оденусь и отвезу.

Ладно, хоть ей ума хватает тут не артачиться. Посопела и отвернулась к окну.

Выматерившись сквозь зубы, топаю в гардеробную. Думал, кофе попьём и позавтракаем нормально. Хуй там. Что у баб за манера такая? Обожают и на хер сесть, и рыбку съесть. Чтобы и кончить с визгом, и при этом гордой недавалкой остаться.

Лично в моих глазах Эмма ничего не потеряла — только прибавила. Ещё и полчаса не прошло, а я бы её себе ещё разок на лицо посадил. Ну и выебать её теперь охота страшно. И похер — целка-не целка. Сочная — это прямо про неё слово, реально.

Одеваюсь, захожу в спальню — а её уже нет. Выглядываю в окно — топчется у крыльца, кутается в плащ. Блядь, у меня прабабка по матери была такая же. Шило в жопе. Попросит картошки купить — я ей говорю: лады, через час принесу. Прихожу — а этой, блядь, уже нет. И через два часа припарывает на своих, еле ходящих, с рынка с двумя мешками в руках. Если вступило что-то в башку — надо ей прямо сейчас.

Выхожу за ней и присвистываю в ахуе. А ураган-то реально нехилый был. Кругом ветки валяются, тент от бассейна сорвало, а ебучая Дианкина клумба на боку лежит.

— Пойдём, — подталкиваю её.

Садимся в тачку. Эмма сидит молча, смотрит в окно. Вот так вот, блядь. Вареник до блеска отполируй, а потом ещё и допытайся, что не так.

Выезжаем из посёлка. Деревьев навалило — пиздец. У обочины несколько тачек помятых стоят — их, видать, ночью приложило.

Дорогу расчистили — по бокам валяется распил. Заебись. А то пришлось бы башку ломать, как её на смену доставить, чтобы окончательно не скисла.

— Завтрак бы, — говорю. — Тоже, наверное, голодная?

— Нет.

— Врёшь же, — поворачиваюсь. — Ты случайно не на то, что я тебя сучкой назвал, обиделась? Если что — это вообще не к этому…

— Нет, дело не в этом… — Она опускает голову. — Просто мне как-то стыдно… Что я так легко сдалась и не оттолкнула, хотя могла…

Меня сразу попускает: что сразу сказала, как есть, и мозги мне ебать, кажется, не планирует. Сколько, блядь, у баб шелухи в голове ненужной на тему траха. Что непременно надо повыебываться, чтобы цену себе набить. Да любой мужик сходу чует, когда перед ним блядь, а когда нормальная тёлка. Алёна, вон, и жрать пыталась по-королевски и осанку держала, а с первых нот было понятно, что обычная шкура.

— Вообще не парься на эту тему, — успокаиваю. — В одной кровати уснуть и не потрахаться — это прямо нонсенс. О тебе я хуже думать точно не стал. Я больше в ахуе, как ты с таким темпераментом до сих пор не расчехлилась. Это мать, видать, лапши тебе на уши намотала…

— Никто мне ничего не наматывал! — перебивает. — Просто я знаю, как ты относишься к женщинам и не хочу быть одной из тех, кто…

Тут уже я не выдерживаю.

— Я долбоёб, что ли, по-твоему? Думаешь, я всех тёлок по шашлычкам и ресторанам катаю, чтобы на утро отлизать и как пиздюк в трусы спустить?

Она краснеет аж до волос.

— Не знаю… А ты так не делаешь? А я, значит, в каком-то смысле — особенная?

Вот это они тоже обожают. Чтобы им ртом проговорили об их исключительной невъебенности. Дианка, помню, тоже первое время с этим заебала. Особенная-неособенная, скажи, да скажи.

— К тебе я точно по-другому отношусь. Так открыто уже давно ни с кем не говорил. Ты знаешь обо мне даже слишком дохуя. Больше, чем Эрик.

— Ну ладно, — бормочет и отворачивается к окну. Боковым зрением кажется, будто улыбается.

— Есть-то поедешь? — спрашиваю, прикинув, что пиздец миновал.

— Нет, не могу… — Голос у неё так точно повеселел. — Смена через полчаса. На работе поем.

— Я тогда по пути на завод чего-нибудь перехвачу. Ты сегодня опять до победного трудишься?

Она поворачивает голову и таращится на меня своими коровьими глазищами.

— Да, полную смену. А что?

— Заеду, наверное.

Куда я теперь, нахер, денусь. Пока не опробую все её непочатые щелки, точно не успокоюсь.