6

— Ничего себе, ты проголодался, — Эрик удивлённо оглядывает стол. — Неужели, так много вчера калорий сжёг?

— Даже если и много, то всё равно нихера не вспомню, — я киваю на противоположный стул. — Садись, давай. Жратва тут на четыре с минусом, но борщ зачётный. Я тебе заказал.

— А чего ты сюда тогда приехал, если еда средняя? — хмыкает он, придвигая к себе тарелку.

— Ключи, потому что, твои проебал. Как кисляк на твоей роже представил, сразу сюда погнал. Думал, вдруг найдутся.

Глаза Эрика становятся такими перепуганными, что хочется ржать. После борща и бутербродов с форшмаком заметно полегчало, так что эта опция снова стала доступной.

— Пиздец… — обречённо лопочет он. — И что теперь делать?

— Да вот они, не ссы… — я вытаскиваю ключи из кармана и подталкиваю к нему. — Официантка, которая нас вчера обслуживала, нашла.

Как только ключи оказываются у Эрика, тот моментально обмякает, глаза снова блестят.

— Уф-ф, я уж испугался. Официантка, это которая Эмма? — он крутит головой по сторонам.

Имя запомнил, гляди-ка. И похуй на то, что бухой в хламину был и Алёну драть уехал.

— Да, она. Поэтому чаевые ей оставь.

— Оставлю, конечно. Хотя стоп… — Эрик с ухмылкой трясёт в воздухе пальцем. — Это ж ты у меня их забрал.

— Чтобы башку твою от сотрясения спасти, — напоминаю я, глотая лимонад. — Не слышу, блядь, твоего спасибо.

— Спасибо, Костя, — гундосит он со стёбом. — Лучший ты из людей. Покровитель бедных официанток.

Я смотрю на него исподлобья.

— Это ты к чему сейчас сказал, не пойму?

— Да это шутка. Но закономерность определённо прослеживается.

— И какая, интересно?

— Ладно, проехали. Ты как сегодня? Снова гудишь или сразу домой?

— Нет, с гудежом пора заканчивать. А то если сдохну — батя в кресло гендира залезет и пизда заводу.

— Ты, уж, давай не дохни… — взгляд Эрика становится обеспокоенным. — Что он там, кстати? Не быкует больше?

— Хер его знает. — Я раздражённо ломаю зубочистку и швыряю её на стол. — Я ему как бабок перевёл, сразу в бан кинул, чтобы кровь мне не сворачивал. Как прожрёт — так появится.

— Вот не неймётся же человеку. Четырнадцать лет сидел. Вроде, ходи и радуйся жизни… Ему же, кстати, даже шестидесяти нет, вроде? Ещё и жениться может.

Скривившись, я наблюдаю, как грудь Эммы нависает над столом, когда она ставит графин с лимонадом.

— Он по саунам с братвой и шлюхами таскается. Нахер ему жениться.

— А завод ему тогда зачем? Там же головняков выше крыши, в которых он ничего не понимает.

— Потому что тупой, как чёрт, и башкой в девяностых застрял. Думает, что дела по-прежнему рамсами решаются. Да они и тогда-то не решались, иначе завод бы в такой жопе не был.

При мысли о батиных попытках отжать завод, я снова завожусь и хочу курить… Сука… А ведь только час назад решил бросить.

— Вам что-нибудь ещё принести?

Я поднимаю голову и упираюсь в вопросительный взгляд Эммы.

Сколько ей всё-таки? Кожа, выражение глаз — как у школьницы, а всё, что ниже, — лет на двадцать пять. Хотя сейчас соплюхи такие развитые, что хер проссышь их возраст. Бля, надеюсь, ей есть восемнадцать. Я только недавно узнал, что несовершеннолетних официантами берут.

— Счёт принеси. И найди сигареты, а? Может, кто-то из ваших местных курит.

— Ладно… — неуверенно кивает она, явно растерявшись. — Сейчас попробую.

— Давай… — взгляд ненароком проваливается в вырез её рубашки, и приходится силком его оттуда вытаскивать.

Нет, вдруг ей реально пятнадцать? Я когда был пиздюком, видел, как сосед с первого этажа свой хер сопле восьмилетней за гаражами показывал и зазывал: мол, не бойся, потрогай. А та ещё с отклонениями какими-то была… Короче, зрелище было такое мерзкое, я на всю жизнь запомнил. Помню, даже к бате побежал. Он отмахнулся: нехуй ныть, собирай чеграшей и сам разбирайся. На следующие сутки я и ещё трое пиздюков с улицы этого мудозвона нашли и битами отпиздили. Рёбра переломали, харю — в месиво, яйца я ему лично пяткой отбил. Как тот не сдох — хуй его знает. Зрелище было настолько отвратным, что я потом блевал весь вечер. Короче, педофилом быть неохота.

Протянутая пачка заставляет меня снова задрать голову.

— Вот, пожалуйста, — обходительно блеет Эмма. — Не знаю, курите ли вы такие, но лучше ничего не нашлось.

Ой, да хули гадать о её возрасте, когда можно спросить.

Я вытряхиваю сигарету из пачки и возвращаю ей.

— Слушай, а тебе сколько?

Она краснеет.

— Двадцать четыре. А что?

Говорю же, сейчас девок не разберёшь — пятнадцать им или тридцать. Но то, что Эмме за двадцать — это прямо облегчение. Можно пялиться на жопу и не париться.

— Ну что, я поеду тогда? — Эрик откладывает вилку и смотрит на часы. — Младшую надо из музыкалки забрать.

— Давай. На чай оставить не забудь.

Усмехаясь, Эрик открывает бумажник и кидает на стол штуку.

— Ты хули жмот такой… — ворчу я, выдёргивая у него ещё три косаря. — Тебе бы новый ключ в полтос минимум обошёлся.

Эрик прячет бумажник и ржёт.

— Напоминаю, что не я его терял.

— Ладно, пиздуй уже в свою музыкалку. Сегодня в офис уже не поеду. Завтра.

При виде чаевых Эмма снова краснеет, как будто увидела стояк, а не деньги.

— Спасибо большое… Вы самый щедрый наш клиент.

— Это не я, а мужик, который ушёл, — я поднимаюсь. — Опять, что ли, сегодня до ночи на смене?

Эмма трясёт головой.

— Нет, у меня смена полчаса назад закончилась. Сейчас домой поеду.

А мне, чтобы домой попасть, надо сначала тачку с парковки забрать. Но для начала — покурить.

Высосав сигарету в три затяжки — не потому что легко курится, а потому что на улице дубак, а я, придурок, в одной рубашке, — топаю к паркингу.

В Порше воняет табаком и бабами, поэтому решаю заехать на мойку. Хату к вечеру тоже отпидорят, и останется только себя привести в порядок.

Настроение реально стало лучше. То ли дело в борще, то ли в том, что я принял решение не бухать.

На повороте на главную, как обычно, встаю в пробку. Сука, времени ещё пяти нет. Куда все намылились-то? Тунеядцы ебучие.

Врубаю новостное радио и от скуки смотрю по сторонам. Взгляд цепляется за фигуру в коричневом плаще, по-сиротски слоняющейся вдоль остановки. Приглядываюсь — и точно. Это ж заботушка-официантка.

Поток трогается, и я вместе с ним. Похуй, пусть катит на маршрутке. Я одну уже подвёз однажды и встрял на шесть лет. Теперь вот спиваюсь.

Впереди загорается красный, и мою тачку, как назло, ровняет прямо с остановкой. Она нервничает, смотрит то в телефон, то на дорогу. А позади пробка километра четыре — не меньше. Через час, в лучшем случае, увидит свою маршрутку.

Вздохнув, я выкручиваю руль вправо и открываю пассажирское окно:

— Эй! Эмма! Садись — докину.

Довезу до ближайшей остановки, максимум. Дальше пусть сама чешет.