79

Всё вообще не как у меня в башке рисовалось. Я, блядь, каждый божий день представлял, как нахожу её трясущейся от страха. Слёзы с соплями по лицу мажет и по съебам пытается дать. А тут стоит, похер, как будто я, блядь, с конфетами чай попить забежал.

Выглядит она вообще по-другому: не соплюхой-официанткой, а матёрой телкой, которая не сомневается в своей пиздатости. Я такой её всего разок видел на конференции, когда она в платье в машину нырнула и Эрик чуть башку не свернул. Цвет волос мышиный сменила на блонд, причём пиздатый, не дешманский, костюм нацепила спортивный в облипку… Короче, если бы не знал её раньше, подумал бы, что шлюха чья-то или блогерша, потому что выглядит реально дорого.

Я зависаю, по ходу, потому что она бровь вверх тянет и внутрь кивает: мол, ну и хули ты встал? В мыслях пиздюлей себе даю за поведение долбоебское. Просто тварина эта меня врасплох застала со своим покерфейсом.

В хату захожу и дверь на замок спецом закрываю, чтобы поняла, сука, что сбежать не получится. А её будто и не парит особо: этот момент проследила, ухмыльнулась, развернулась и попиздила, качая жопой.

Блядь, пендель, что ли, ей влупить, чтобы понтов поубавилось? Спиздила двадцать пять лепех и ходит королевой. Я аж, сука, мыслями не могу собраться от такой наглости.

За ней топаю в гостиную. Интерьер не люкс, но сносный. Телек большой, кухня нормальная, на паркете коврик для йоги лежит и колонка, из которой музло вялое играет. Бля-я-я. Пока я в тачке двенадцать часов трясся, эта сука тут релаксирует.

— Пиздато ты устроилась на мои бабки, — глазами стены обвожу. — В собачье дерьмо мордой прямо сейчас тебя ткнуть или сначала попиздим?

— Ты слишком высокого о себе мнения, Костя, — она к дивану жопой приваливается. — Далеко не всё в моей жизни устроено благодаря тебе.

У меня в башке шуметь начинает и мотор ещё сильнее молотит. Да что это за тварь отмороженная, что даже сейчас понтуется? Я же её, блядь, за глотку схвачу и придушу, суку.

— Я смотрю на тебя и не пойму: ты конченая или ебанутая, чтобы так себя вести? — Цежу. — Два с лишним месяца всё-таки рядом терлась и должна понимать, что я с психу и переебать тебя смогу. Так что ебало сделай попроще и нормально разговаривай.

— А что не так в моей речи? То, что я через слово «извини» не роняю? — Она наклоняется к колонке и музло вырубает. — Ты ведь, наверное, долгий путь проделал, поэтому переходи к сути визита. И относительно угроз меня переебать сразу скажу, что делать этого не стоит. Я здесь на своей территории. Один мой звонок, — она мобильник показывает, — и через пару минут здесь толпа будет. Тебя так отделают, что ты своё имя не скоро вспомнишь.

После такой речи придушить её хочется ещё сильнее. Сука… Она мне ещё и угрожать пытается. На своей она территории, бандерша ебучая. Кем себя возомнила, блядина?

— И кого ты, блядь, позовешь? — я из кармана пачку вытряхиваю и сигарету достаю. — Хахаля своего губастого, которого за брательника выдавала? Давай зови. Ему я ебальник с удовольствием расколупаю.

— Здесь не курят, — чеканит холодно.

Я зажигалкой чиркаю, затягиваюсь со смаком и в глаза ей смотрю. И хули ты сделаешь, сука?

Она щурится с ненавистью — один в один, как раньше делала, потом жопу от дивана отдирает и к кухонному гарнитуру топает. Чашку достаёт, подходит, молча передо мной на подлокотник дивана ставит и пиздует окно открывать.

Я ей в спину молча пялюсь, и такая вдруг, сука, тоска берёт. Потому что это, блядь, не телка нихуя, а дура-машина, которой до всего похуй. И до меня ей всё это время похуй было. Весь спектакль был ради бабок.

— Для справки, — снова в глаза мне пялится. — Эдик мне не хахаль и никогда им не был. У него, кстати, три дня назад ребёнок родился, а через две недели он женится.

Я пепел в чашку стряхиваю и ухмыляюсь.

— Обидно, что пиздёныш батю теперь не скоро увидит. Вы же, детдомовцы ебанные, вместе всё провернули. Вот вместе по статье и пойдете.

— Ты ещё и досье заказал, — лыбится криво. — Дорого, наверное, вышло.

— Да, сука. И даже в курсе, что мамаша твоя — алкашка конченая и в приют тебя сдала, потому что ты ей нахуй не сдалась. И про то, что тебе не двадцать четыре, а тридцатка.

— Никто меня в приют не сдавал, Костя, — чеканит. — Решение вынесли органы опеки. И мне ещё не тридцать, а двадцать восемь. Не надо извращать факты, чтобы сделать больнее. Этим ты меня не проймёшь. Именно потому что я детдомовская, всё самое плохое в свой адрес я уже слышала.

— На жалость мне пытаешься давить, сучара? Бесполезно.

Она смотрит на меня снизу вверх и улыбается, блядь, с жалостью.

— Если бы я пыталась давить на жалость, ты уже с большой вероятностью переводил бы мне деньги. Я бы в красках могла рассказать тебе о детдомовских детях, которых я спасаю, и о том, как в тебя влюбилась, и как Эдик меня заставлял делать то, чего я на самом деле не хотела. Могла попросить у тебя защиты и помощи, и ты, конечно, растаял бы. Ведь именно поэтому ты возишься с обслуживающим персоналом и обожаешь женщин в беде. Не потому что такой хороший и добрый, а потому что только рядом со слабыми чувствуешь себя важным и сильным.

— Ну ты и паскуда… — я в бешенстве давлю бычок в чашке и шагаю к ней. Прибежит толпа, чтобы меня месить, или нет — похуй. Хер эта тварина будет надо мной стебаться.

— Стоп! — она руку вытягивает, почуяв, что пизда ей пришла. — Костя, скажи, а ты дарственную на завод успел оформить?

Я на автомате торможусь. И нахуя она этот вопрос задаёт? Какое её собачье дело, что у меня там с дарственной?

— Судя по твоей реакции, ещё нет, — продолжает. — Значит, Виктор Павлович сидит сейчас в СИЗО, ждёт суда и до сих пор не в курсе, что пожизненное заключение обеспечил ему родной сын, которому он собирается подарить завод.

— Ты чё, сука… — хрипло выходит из меня.

Аж пол под ногами зашатался от таких заявлений. Бля-я, какой же я долбоеб… Какой же, сука, долбоеб… Сам лично ей всё рассказал. А ведь Гулич звонил на прошлой неделе… Говорил, что следак добро на подписание дал, только, мол, день надо выбрать… А я, блядь, из-за этой твари никакущий был и сказал, чтобы на неделю перенёс.

— Не надо волноваться, — она, смекнув, что я в ахуе, тон меняет с сучьего на спокойный. — Я знаю, как для тебя важен завод. Если ты уйдёшь отсюда прямо сейчас и смиришься с потерей денег, твой отец сядет и завод перейдёт в твою собственность. И это будет правильное решение, потому что ты действительно отличный управленец.

Я пялюсь на её смазливое ебало и чую, как башка идёт кругом. Блядь, кто эта девка? У меня ведь реально был вариант, что хер губастый рулит всем, а она, дура, у него тупо на подтанцовках. А сейчас смотрю на неё и чую — нихуя. Именно она тут главный мозг. Даже с СИЗО жопу себе прикрыла… Сука, это же ещё додуматься надо.

— Дура ты, блядь, — выплёвываю. — Я как дарственную оформлю, из-под земли тебя достану и посажу.

— Твой отец — криминальный авторитет, а это статус пожизненный. Я хорошо знаю уличные законы. Как только твоя подстава до братвы дойдёт, они тебя просто пристрелят. Думаю, ты и сам это знаешь. После этого завод перейдёт твоей матери… — Она вздыхает и смотрит себе под ноги. — Дальше, думаю, не стоит продолжать.

Я настолько в шоке от такого поворота, что даже пошевелиться не могу. Ни орать, ни материться. Реально, она меня со всех краёв подперла… Если бате кто-то про мою наводку шепнёт, это реально пизда всему. Либо завода лишусь, либо башки. Улица такой хуйни никому не прощает.

Сколько-то молча стоим. Она в пол пялится, я на неё, но мимо. В башке откуда-то фраза всплывает: «это фиаско, братан». Блядь, реально, по ходу, фиаско. Эта аферистка детдомовская выебла меня во все щели. Признать это пиздец как тяжело, особенно когда сам привык всех вокруг ебать.

Потом мобила у неё звонит. Она на экран смотрит, к уху прикладывает и отворачивается.

— Да, Эдик… Нормально всё. А что у меня с голосом? Обычный вроде… Нет, заезжать не надо… Вике лучше с ребёнком помогай… В планах прогуляться. Ой, хватит, а? Что ты как папочка. Всё, давай. Не отвлекай меня.

Звонок сбрасывает, но продолжает стоять спиной.

— Ну и что мне мешает тебя прямо сейчас переебать? — я её спину глазами сверлю. — Подельнику своему ты только что отбой дала.

— Кость, поезжай домой, а? — тихо вдруг просит и голову запрокидывает. И голос у неё, блядь, в этот момент такой, как будто вот-вот разревётся. — Весь расклад я тебе дала. Не о чем вроде больше говорить.