Глава 22. Апельсиновые кексы Сильвии Андреевны

В тот вечер в подземелье я лишь поморщилась, представив это дикое зрелище, и не придала значения словам Бредина по поводу его бороды. Что было весьма опрометчиво с моей стороны. А ведь Вселенная мне заранее намекала.

Только на прошлой неделе Джаред Лето опубликовал в Инстаграм фотку, добавив, что решил укоротить свою окладистую, как у старовера, бороду. Я даже лайкнула коммент другой ярой противницы растительности на фейсе кумира, которая однозначно прокомментировала его пост: «Отрежь ее уже к чертям собачьим, сколько можно прятать свое божественное лицо!». И тут такая подстава в виде Бредина и его предполагаемой бороды.

Я только в среду заметила, что он перестал бриться. Минуло четыре дня с того вечера на профессорской вилле, когда я за каким-то хреном заикнулась про бороду немецкого философа, того, что в паре с соратником и другим не менее известным бородачом вдохновили своими трудами уроженца Симбирска устроить кипиш в Царской России. И надо сказать, тут тоже не обошлось без бороды и усов, которые впоследствии стали важнейшей частью художественного образа Владимира Ильича в советском искусстве.

После насыщенных и жарких выходных нам удалось вполне спокойно встретить будни и даже не попасть в очередную авантюру.

Тем утром мы целовались во внутреннем дворе одного из корпусов университета, куда Бредин проводил меня на лекции, и в какой-то момент я почувствовала саднящее ощущение на коже вокруг губ.

— Ты колючий, — сделав это открытие, я дотронулась до его лица, проведя тыльной стороной ладони по подбородку, коснулась кожи над его губами и, ощутив подушечками пальцев жёсткие колкие волоски щетины, поняла, что это была очередная спланированная провокация.

Парень хитро улыбался и, быстро чмокнув в щёку, заявил:

— Тебе придется потерпеть. Когда это все отрастет, будет намного мягче целовать меня.

— Бредин! Я не стану тебя целовать! — ужаснулась, всматриваясь в этот брадобрейский беспредел.

— Куда ты денешься, — усмехнулся он. — Мой дед носил усы, мне тоже должно пойти… А про бороду ты, между прочим, сама сказала. Так что…

— Я серьезно, блин! Сегодня же побрейся! — приказала ему. — Терпеть не могу все это… волосатое!

— Сочувствую. Или, может быть, ты хочешь мне что-то сказать? — он выжидающе смотрел на меня.

Я оттолкнула его и поправила сползающую лямку рюкзака.

— Шел бы ты на занятия, а то опоздаешь, — и снова соскочила с темы.

Бредин взял меня за руку и притянул к себе.

— Люблю тебя.

— Ну еще бы, — ответила в привычной манере.

Бредин тихонько засмеялся и поцеловал меня в висок, крепко прижимая к себе.

— Я умею ждать… Борода рано или поздно отрастет. И тебе придется это сделать.

— Ты ненормальный! — я хохотала, уткнувшись в его грудь лицом.

— Нет, я просто целеустремлённый.

На самом деле, я не думала, что Бредин всерьез решил добиться от меня признания в любви таким дебильным способом, но мне стало любопытно. Насколько его самого хватит? К тому же, стоило признать, что будь у него борода, усы и даже жуткие бакенбарды во всё лицо, как у Собакевича, я бы не относилась к Бредину иначе. Теперь точно нет. Я была настолько очарована им и тем, что между нами происходило… Короче говоря, я стала тряпкой, и впервые в жизни меня не раздражало чувствовать себя в подобном бесхребетном состоянии. Мне нравилось в Бредине все: его шутки, его щетина, его воспоминания обо мне. У нас было неординарное прошлое для влюбленных, но оно было только нашим, и я бы ни на что на свете его не променяла.

Бабуля Сильвия (или как там ее звали по советскому паспорту) решила зависнуть в Парме ещё на несколько дней, чем мы и решили воспользоваться в пятницу, закатив очередную международную попойку в ее нафталиновой столовой. В тот день японцы приготовили прощальный ужин, накормив нас раменом из итальянской лапши. Как всегда, было очень вкусно и познавательно. Рина и Хигаши планировали посетить Венецию, Верону и ещё несколько городов автобусного тура, устроив таким образом свой медовый месяц заранее. Жених Рины не поддержал ее идею обратиться в местный буддистский центр, а настоял на том, чтобы провести церемонию бракосочетания на родине, в Киото, и, в первую очередь, сообщить о своем решении родителям и бабушке Рины. И это о многом говорило. Всегда молчаливый и суетной Хигаши под конец нашего общения открылся для меня совершенно с разных сторон: безнадёжный романтик и серьезный молодой человек, не пасующий перед трудностями. То же можно было сказать и о Ланкастере, принявшем за догму старую добрую истину, гласившую, что «с милым/ой рай и в шалаше». Я очень сомневалась, что предки Кеннеди пойдут на то, чтобы подвергать своего отпрыска воздействию столь стеснённых бытовых условий. Хотя… кто их богатых знает. В любом случае, мне импонировали обе эти чокнутые парочки, потому что на их фоне мы с Брединым выглядели весьма адекватно и солидно. Днем мы занимались, вечерами гуляли по городу, а ночью тоже занимались. Любовью. Этот балабол где-то понабрался горячих фраз на итальянском и в наглую пользовался тем, что нашёптывал в хаотичном порядке:

— Amore mio Юля Котова (Моя любовь Юля Котова).

— Котова, ti amo con tutto il cuore (Котова, я люблю тебя всем сердцем).

— Юля, sei l'aria che mi nutre. (Юля, ты — воздух, которым я дышу).

— Котова, significhi tutto per me (Котова, ты значишь всё для меня).

— Ti voglio, Юля (Я хочу тебя, Юля).

И, надо сказать, как бы по-дурацки это все не звучало и не выглядело, Бредин каждый раз добивался своего. Его итальянский с челябинским акцентом действовали на меня просто безотказно, а уличный автомат с презервативами недалеко от универа уже не справлялся с нашими аппетитами.

Сегодня мы решили забить на культурную программу, которую нам снова навязывала Жанна Бернардовна, и заперлись в комнате ещё засветло. Вообще-то, мы собирались поработать над нашим выступлением для конференции, стартовавшей уже послезавтра. Но Бредин снова начал тренировать на мне свой итальянский. И, как результат, он уже несколько минут был подо мной и во мне. Продолжая медленно двигаться, я тяжело дышала и склонилась к нему, ощущая, как сильно парень сжимал меня за бедра. Моя соски коснулись его груди, а пряди волос, создавая светлую завесу между нами, позволили мне ненадолго укрыться от бесстыжего взгляда Бредина.

Он отвёл волосы в сторону и потерся о мою щеку уверенными ростками будущей бороды.

— Ti amo, Котова (Люблю тебя, Котова), — прошептал Бредин, накрыв ладонью ягодицу, легко сжал ее, задавая темп моим движениям.

— Молчи, ради бога, — велела я, прикрывая глаза от удовольствия. — Иначе я привыкну заниматься сексом только с итальянцами.

— Отлично, когда приедем, я пойду на курсы, — он хрипло прокомментировал мои опасения.

Я провела языком по его соску и подняла голову. Мое лицо пылало от притока крови, а губы зудели после долгих страстных поцелуев с этим сексуальным небритым полиглотом.

— Сначала побрейся, — сквозь стон, напомнила ему своё требование, схватив его за подбородок.

Он тут же среагировал и, потянув меня за руку, повалил на себя.

— Скажи, что любишь меня, — произнёс, покусывая кожу на шее.

Пытаясь приноровиться двигаться в новом положении, я повернулась к нему лицом.

— Ты слишком многого хочешь.

Руки Бредина на бедрах снова помогали мне. Он провел языком по моим губам и потерся о них подбородком.

— Тогда я куплю набор для ухода за бородой.

— Stronzo, — выдохнула в ответ, ощутив, что он вошёл в меня полностью.

— Bella stronza, — сказал Бредин осипшим голосом.

И, протиснув руку, коснулся меня между ног, поглаживая самое чувствительное место.

— Ох… чёрт возьми, — простонала я, упираясь ладонью в его грудь, — мне кажется, ты уже овладел уровнем Pre-Inter-medi-о-о.

Я приподнялась и, подавшись вперёд, коснулась сосками щетинистой кожи его лица, намекая на то, чтобы парень не оставлял мою грудь надолго без внимания.

— Этого явно недостаточно… Пожалуйста, Юля, только не останавливайся.

Насладившись тем, как язык Бредина играл с моими сосками, я откинулась и оперлась на вытянутую руку, сжимая простынь в кулак, ощущая приближение оргазма. Но тут заиграла мелодия моего мобильного. Это был первый случай на моей памяти, когда я не хотела слушать Джареда Лето. Судорожно схватив телефон, не глядя я провела пальцем по экрану и откинула его.

— Эй, Котова?! Ты там где?! — послышался из динамика голос Тихомировой. — Что это? Потолок? Ты там спишь, что ли?!

Вероятно, в пылу возбуждения вместо того, чтобы отклонить вызов, я его приняла. Соображая, что делать, я замерла, сидя на парне, в растерянности уставившись на него. Тот не стал тормозить, и, откашлявшись, схватил телефон.

— Привет, Наташ, она… немного занята, — Бредин беззаботно смотрел в камеру, хотя его грудь все ещё бешено вздымалась, а я еле удерживалась от истеричного смеха.

— О-о-о, Ромка! Привет, коль не шутишь! Ты чего такой красный? Ты там что голый?! — с подозрением в голосе спросила Натахин.

— Аммм… ну… скорее, да, чем нет, — ответил Бредин и уставился на меня.

Я покрутила пальцем у виска, намекая на то, чтобы он не палил контору, но Тихомирову было не так-то просто смутить или заставить соскочить с интересной ей темы.

— Ды иди ты?! — догадавшись, что к чему, она едва не взвизгнула от восторга. — То есть… вы там… что? — но на всякий случай решила уточнить. Бредин загадочно улыбался, а я провела ладонью по лицу, рассматривая его бесстыжую физиономию сквозь пальцы. — Чёрт! Блин… Охренеть! — воскликнула Тихомирова.

— Может, ты потом перезвонишь? — предложил ей Бредин, поглаживая мою ногу.

— Что? — спросила та. — А… да, конечно! Ромка, красава! Котова, да неужели?! Все, братцы, до связи, только предохранитель не забудьте! — и ободряющим тоном закончила разговор.

— Какая она заботливая. Я всегда знал, что Наташа на моей стороне, — довольным тоном заявил парень, пряча под подушку телефон.

Разочарованно вздохнув, я слезла с него и повалилась плашмя, устраиваясь рядом.

— Зачем ты ей ответил? — пробурчала прямо в матрац, покрытый серой простыней. — Чувствую себя какой-то… извращенкой… — И раздраженно прорычала: — Ну вот надо было ей позвонить! Такой момент испортила!

Бредина повеселили мои слова, и он затрясся от смеха, наглаживая мои ягодицы. А затем, просунув руку мне под грудь, бережно перевернул на спину.

— Не злись, я попробую все исправить, — произнес он, нависая сверху.

После того, как он все исправил, его интерес с моей персоне заметно поугас, а я жутко проголодалась. Натянув белье и накинув брединскую джинсовую рубашку с ацтекскими узорами, которая заменила мне халат, я отправилась на кухню, чтобы найти что-нибудь съедобное, пообещав парню не забыть и о нем. Я прошла по коридору мимо кладовой и столовой и вдруг услышала какую-то возню со стороны кухни. Этим вечером в доме мы были одни. Вероника с Кеннеди укатили за город на пару дней, японцы уехали, а бабуля должна была приехать только послезавтра. Замерев на месте, я размышляла над тем, что мне следует сделать: пойти проверить или вернуться к Бредину и предложить ему все выяснить. Но думала я недолго. Из кухни снова раздались звуки и голос:

— Куда же я задевала свой венчик, дура старая?

Слова были произнесены на русском скрипучим старушечьим голосом.

Стало ясно, что бабуля Сильвия решила вернуться чуть раньше и уже собиралась что-то стряпать. Мне б ее расторопность в девяносто восемь!

— Здрасьте, Сильвия… простите, не знаю вашего отчества, — заявила ей с порога, с интересом разглядывая бабулю.

Она, как обычно, была при параде: стильно уложенные седые кудри, белая блузка с откровенным вырезом и темно-синие джинсы, почти такие же, как и те, что я не удосужилась надеть.

— Оксана Андреевна Роздобудько, — с улыбкой сказала бабуля, уперев кулаки в бока. — Но уже полвека я просто Сильвия. Что, рассекретила меня Вероничка?

Я прошла на кухню и встала в центре у стола.

— В общем, да. Мы так удивились. Почему вы не сказали сразу?

— Я присматривалась. Видишь ли, я впускаю в дом посторонних людей. И они могут быть очень болтливыми, когда думают, что их не понимают, — пояснила эта престарелая конспираторша.

— Я сквернословила, да? Мне так неловко…

— О, не волнуйся, детка! — перебила меня бабуля. — Русская брань для моих ушей, как музыка. У меня не часто останавливаются наши. В позапрошлом году я полгода сдавала комнату белорусской студентке, но с ней было так скучно. Представляешь, она приехал просто учиться?

— Какой кошмар, — поддержала я ее.

И тут же задумалась. Бабуля была украинкой, та девушка из Белоруссии, а мы с Брединым ясно откуда… Что она имела ввиду, говоря «наши»? Хотелось бы надеяться, что синьора Роздобудько была в курсе того, что произошло в Беловежской пуще в девяносто первом… Но я не стала уточнять, опасаясь стать причиной сердечного приступа почти столетней старушки, который могла вызвать новость о том, что Союз-то давно развалился.

— Наверное, тебе интересно узнать, как я здесь оказалась? — она смотрела на меня пытливым взглядом.

— Ваша правда, — кивнула в ответ. — Сгораю от любопытства.

— Ну что ж, Юля. Помоги мне. Я решила испечь апельсиновые кексы. Надевай-ка фартук.

Она указала своими узловатыми пальцами на угол кухни, где на крючке висел фартук. Теперь стало понятно, почему это помещение казалось мне таким родным и каким-то совдеповским, что ли. Пока я завязывала симпатичный фартук в красно-белую клетку и закатывала длинные рукава брединской рубашки, Сильвия достала из холодильника пластиковый лоток с яйцами и встала к столу.

— Что… мне делать? — в ожидании команды я развела руками и покачалась на пятках.

— Будь другом, вымой апельсины, — бабуля указала взглядом на пару фруктов, лежавших на столе, а затем кивнула в сторону плиты, — положи их в сотейник, залей холодной водой и поставь на огонь, а я пока займусь желтками. Итак, — начала Сильвия, пока я, прихватив апельсины, направлялась к раковине, — мне было тридцать девять, когда я оказалась в Италии с нашей Олимпийской сборной. Советский союз тогда только третий раз участвовал в Летней Олимпиаде и, надо сказать, очень успешно. Американцы считали делом чести взять реванш после победы нашей сборной на играх в Мельбурне, но мы выступили ещё мощнее и всех превзошли в командном зачете… По-прежнему ощущаю, как по спине бежали мурашки, когда Адольфо Консолини приносил олимпийскую клятву на стадионе Олимпико! В то время я совсем не знала языка, но это чувство помню до сих пор, — мечтательно проговорила она. — Сколько же шума было вокруг никому не известного парнишки из Кентукки! Потом мир узнал его, как Мохаммеда Али. А какой фурор произвел Юра Власов! Это ему доверили нести наш красный флаг на открытии. — Бабуля отделяла белки от желтков и отправляла последние в полупрозрачную зелёную миску. — Мне было чуть за двадцать, когда я осталась сиротой, отец на фронте погиб, мама умерла от болезни незадолго до победы. Мы тогда в эвакуации жили. Но спорт меня и вывел в люди. Гребля на байдарках. Ох, как мне это нравилось! Но… так сложилось, что моя первая и единственная Олимпиада состоялась в уже таком зрелом возрасте. Тридцать девять лет! Тогда я считала себя настоящей старухой. Вот ненормальная! — хохотнула Сильвия, пока я возилась с плитой и сотейником. — А ведь моя жизнь только и началась… в тридцать девять… — Покончив с апельсинами, я встала у стола напротив нее. — Чтоб ты понимала, Юля, нам не разрешали близко общаться с иностранцами, и все свободное время мы проводили в номерах олимпийской деревни. Точнее, так думали наши тренеры и политрук. Тем пикантнее были мои встречи с Майклом, — прикрыв глаза, она покачала головой, намекая на характер этих встреч. — Американец, высокий, красивый… он был спортивным фотографом, снимал для крупной римской газеты… А ведь мы даже толком поговорить не могли. Я почти не знала английского. Что не помешало мне влюбиться в него! Я была словно в бреду, Юля! Если ты догадываешься, о чем я. — Многозначительно задвигав бровями, она начала сыпать в миску сахар и ловко взбивать желтки. Само собой, я догадалась, о чем она говорила. Из-за Бредина и нашего бурного романа я сама ходила в непонятном бреду уже не первую неделю. — Представляешь, я даже не поняла, как взяла золото в той парной гонке на байдарках?! А ведь я не раз нарушила спортивный режим! — и, кажется, я знала, каким образом. — В общем… в одну из встреч Майкл предложил мне остаться с ним… чтобы продолжить наше знакомство. Естественно я сразу отказалась! Но потом передумала, в последнюю ночь перед закрытием Олимпиады. Дома меня никто не ждал, олимпийскую медаль я уже получила. Что меня ожидало? Тренерская работа, возможность завести кота… или двух… А, в целом — одиночество. Потому в ту ночь я сбежала. Представляю, какой был скандал! Наверное, меня исключили из сборной и партии ещё в самолёте!

— Так вы и в партии состояли? — я едва не присвистнула от удивления.

— Ошибка молодости, — улыбаясь, кивнула Сильвия, а потом, согнув в локте руку, устремила вверх указательный палец. — Так… где-то у меня была миндальная мука. Посмотри-ка в том ящике. — Я отправилась к шкафу, на который она показала, а бабуля продолжила делиться своими мемуарами: — Так я осталась в Риме с Майклом. Это были самые незабываемые два месяца, а потом выяснилось, что его контракт с газетой заканчивается, и он… женат. Вскоре Майкл уехал в Штаты, а я узнала, что беременна.

— Ого! — воскликнула я.

— Вот тебе и ого. Обманул меня этот figlio di putana (сукин сын). Видимо, не рассчитывал, что я останусь, а я взяла и осталась. Но… сама виновата… Как раньше говорили, курица не захочет… — Бабуля перестала взбивать и, оставив венчик в миске, опустила руку. — Ох, как я стала мучаться суставами, особенно осенью!

— Давайте я, — предложила ей. Сильвия пододвинула ко мне миску, а я спросила: — И как же вы одна… в чужой стране?

— О! Лучше не вспоминать! — русскую речь она сопроводила жестом с итальянской экспрессией. — Не знаю, что бы я делала, не встреться мне Альфредо. Он работал акушером-гинекологом в больнице для неимущих, а потом… стал моим мужем.

— Он женился на вас… — начала я, но осеклась, ощутив неловкость. Всё-таки эта пожилая женщина была в несколько раз старше меня, а у любого любопытства имелись разумные пределы.

— Да, я была без денег, документов, беременна от другого, но его это не остановило. — Сильвия озвучила то, что я так и не решилась произнести. — Альфредо был старше на двенадцать лет и очень меня любил! А я нашла в нем друга и опору в трудный период. С Альфредо я выучила язык. С тех пор я стала Сильвией — фальшивой итальянкой без прошлого. Мы прожили вместе почти три года, потом он умер. Сердечный приступ, — она похлопала себя по груди.

— Мне… очень жаль, — пробормотала я.

— Да. Альфредо был хорошим человеком. Спокойный, рассудительный. Чего не скажешь о Марио. Он стал моим вторым мужем. Два года я жила на Сицилии, родила ему сына, но потом ушла от него. Взрывной характер делал его настоящим дьяволом. Я очень любила Марио, но своих мальчиков любила больше… Альфредо — мой старший, сын Майкла. Я назвала его в честь первого мужа. Это у него я гостила все эти дни. А Паоло — младший — отец Веронички, — пояснила Сильвия. — Так вот, я вернулась в Рим, а Марио вскоре женился на молодой и не такой строптивой. Еще через два года я встретила Самуэле. И с тех пор осела здесь, в Болонье. У нас родились две дочери, мы почти двадцать лет прожили с ним душа в душу… Ох, милая, наверное, я совсем тебя заболтала? Разве тебя не ждет твой Ромео? — с улыбкой спросила бабуля, оттягивая воротник своей блузки и намекая на мой наряд.

— Ничего страшного, подождет, — я небрежно махнула рукой.

— Я тоже так думаю. Вы красивая пара, я сразу подметила. А те… японцы. Жаль, я их не застала. Они всю неделю так ругались… Обидно, что не знаю японского, — пожаловалась эта любопытная женщина.

И я поспешила ее успокоить.

— О, не переживайте, Сильвия… Андреевна. Он сделал ей предложение.

— Правда? Вот молодец! — похвалила она Хигаши, чем вызвала мою улыбку. — А я сто лет не была на свадьбе!

— Ну… это поправимо, — тут же ляпнула я.

— О чем это ты? — скрипучим голосом спросила бабуля.

Кажется, Вероника не спешила ставить ее в известность о своих планах на будущее. Блин! Ну а меня-то кто за язык тянул?!

— Ваша внучка… — я неуверенно замямлила, — Вероника… вроде бы, она выходит замуж.

— Только не говори, что за того американца! — ахнула Сильвия, пока я идиотски хлопала ресницами, пытаясь откусить собственный язык. — Вот… засранка! Я ж ей говорила, чтоб не связывалась с американцами! Ну ладно, чего уж там, — усмехнулась она, качая головой. — Видела, я того хлопца… Хорош падлюка!

— Только не сдавайте меня, пожалуйста! — взмолилась я сквозь смех.

— Так и быть. Сыграю искреннее удивление, — подмигнула бабуля. — Мне не впервой прикидываться.

Потом мы болтали о разном, она расспрашивала о России, а я — о ее жизни в Италии. Таким образом, мы разделались с вареными апельсинами, подготовили полужидкое тесто для кексов, разложили его по формам и отправили в духовку, а потом Сильвия отпустила меня наверх, обязав вернуться через час, чтобы попробовать нашу с ней стряпню.

— Не понял? А где моя еда? И почему так долго?

Бредин вопросительно смотрел на меня, оторвавшись от планшета, когда я вошла в комнату с пустыми руками.

— Я пеку тебе кексы, — ответила, усаживаясь на кровать рядом с ним. — Наша хозяйка приехала, и мы разговорились. Сильвия рассказала о своей жизни… Это что-то с чем-то! Не бабуля, а ходячий каталог статей для женского журнала!

— Серьезно? — парень отложил планшет и обвил рукой мою талию. — Ну-ка, скажи ещё раз, — попросил он.

— Что сказать? — я в недоумении смотрела на него.

— Ну то, что ты сейчас сказала… про кексы.

— Я пеку тебе… кексы? — неуверенно пробормотала, не понимая, к чему он клонит.

— Офигеть! Я умер и попал в рай. Сама Юля Котова печет мне кексы! — с довольной улыбкой подразнил меня.

— Клоун.

Смеясь, он заключил меня в объятия и притянул к себе.

— Люблю тебя.

— Ага.

Бредин покачал головой, изображая недоумение, вызванное моим упрямством, и начал с аппетитом целовать, пока его пальцы ловко расстегивали пуговицы рубашки.

— Стоп, — я поймала его руку, смекнув, к чему все идёт, — ты же хотел прогнать наше выступление! Надо же уложиться в эти три минуты.

— Потом прогоним, сначала я уложу тебя.

Он покончил с пуговицами рубашки и, распахнув ее, зацепил пальцами резинку моих трусиков.

— Если бы я знала, что ты такой ненасытный, то оставила бы девственником, — говоря это, я закинула руки за голову в ожидании его дальнейших действий.

— Да, конечно, расскажи это кому-нибудь другому. Ti voglio, Котова, — заявил он, стягивая с меня трусики.

За следующий час мы успели оба уложиться и даже отрепетировать речь, написанную Брединым. Я испытывала довольно противоречивое чувство, рассуждая о проблемах современной молодежи, в то время как из одежды на мне даже белья не было. Потом всё-таки пришлось его надеть, чтобы спуститься вниз за свежеиспечёнными кексами и чаем.

Бредина увезли на скорой через полчаса после нашего чаепития. Ему стало нехорошо почти сразу. Сначала парень пожаловался на зуд в ладонях, потом стали отекать его лицо и шея, к тому моменту я трижды перерыла всю его чертову сумку в поисках антигистаминного, которое Бредин просил найти. Тогда он ещё мог говорить… и дышать…

Сидя в пустой комнате на смятой простыне, где мы совсем недавно занимались любовью, я лила слезы по парню, которого терпеть не могла большую часть своей жизни, а потом полюбила и теперь, кажется, по глупости убила парой апельсиновых кексов из гребаной миндальной муки…