Эпилог. Устами поэта

Середина ноября на Южном Урале — это аналог итальянской зимы, от которой так и веет неполноценностью и скупостью. Четыре сезона, которые предполагают, как минимум, четыре пары обуви, заставляют меня чувствовать себя едва ли не олигархом. Конец осени и зиму я люблю за вечные сумерки, а конец весны и лето — за поздние закаты и ранние рассветы. И мне нравится, как одно противоречит другому. Теперь я по-особенному стал относиться именно к осени, в том числе, и итальянской, той, что подарила мне несколько потрясающих недель. Но, как бы ни была хороша осень в Италии, я ни на что не променяю наше уральское межсезонье.

Мокрый снег сегодня зарядил с самого утра. Температура поднялась немногим выше нуля, и вчерашние лужи, скованные льдом, вновь ожили и заняты тем, что ловят сейчас у наших ног хлопья снега, тут же превращая их в воду.

Возвращаясь после пар, мы идем по школьному двору проторенной за годы тропой. Мне иногда кажется, что я могу дойти от дома до школьных ворот с закрытыми глазами. И теперь у меня совсем нет шанса свернуть не туда благодаря одной девушке. Я вижу, как крупная мохнатая снежинка касается ее щеки и безвозвратно тает, оставляя еле заметный след влаги.

— Чего уставился? — в привычной манере спрашивает Юля, повернувшись ко мне.

— Просто… вдохновляюсь, — честно признаюсь.

— Господи, Бредин, что за хрень ты несёшь?! — недоумевая, спрашивает Юля.

Так она пытается убить во мне поэта, о существовании которого пока не догадывается. Я, конечно, не Джаред Лето, и мои тексты далеки от идеала, они, вообще, далеки от поэзии. Я их даже не записываю, и они рождаются в моей голове и тут же исчезают, как эти снежинки. Но мне нравится рифмовать свои мысли, придавая им четкую форму, или безжалостно размазывать по воображаемой строфе. Последнее для меня гораздо приятнее.

— Скажи ещё раз, — прошу ее.

Юля берет меня под локоть.

— Что сказать?

— Ты совсем перестала называть меня по фамилии. Не думал, что буду скучать по этому.

Она смеётся над моими словами.

— Ты странная личность, Бредин, — говорит она, делая акцент на фамилии.

— Знала бы ты, как это приятно!

Покачав головой, Юля оглядывается на здание школы, которое мы почти миновали.

— Помнишь? — выдыхая облако пара, она указывает на крайнее окно третьего этажа, где находится кабинет химии.

— Котова, как можно быть такой злопамятной?

Я улыбаюсь, вспоминая один дождливый день, когда нам обоим было по четырнадцать, и уже предвкушаю ее реакцию.

Юля со всей силы дергает меня за локоть.

— Злопамятной, — ворчит она. — Ты выбросил в окно мою самостоятельную! Прямо в лужу!

— Ты порвала мою, — возражаю в ответ.

— Правильно! Ты назвал меня жабой! — вспоминает Юля.

— Жабой? — перекидываю сумку на другое плечо и обнимаю ее, на ходу прижимая к себе. — Как я мог? Извини. Я был… не в себе. Ты должна понять, у меня был трудный пубертатный период, — веду рукой по ее спине, притягиваю за шею и прижимаюсь губами к ее холодной щеке.

Она в шутку меня отталкивает.

— Почему был? Мы до сих пор ведём себя как два озабоченных подростка!

— Ну и ладно. Не всем дано добиться такого полного взаимопонимания, — авторитетно заявляю я, пропуская ее вперёд через школьную калитку.

А спустя пять минут мы стоим на лестничной клетке первого этажа и ждём лифт.

— Ты так и не сказал, куда вы идёте на мальчишник, — напоминает Юля.

— Я сам не знаю. Андрюха говорит, это сюрприз… А чего ты так напряглась? Ревнуешь?

— К кому? К Филину?! — Она хохочет, первой заходя в лифт. — Хотя вы столько лет были неразлучны… как… Тимон и Пумба… Я даже удивлена, что он женится на Селезнёвой, а не на тебе. Интересно, ты бы стал Филиным, или он — Брединым?

Оценив подкол дня, я шагаю к ней, наклоняюсь и без предупреждения начинаю целовать, упираясь ладонью в стенку лифта справа от ее головы. Юля мягко и нежно отвечает мне, дразнит мой язык своим.

— Как я хочу тебя, — выдыхаю, насладившись поцелуем, от которого у меня перехватывает дух.

— Кто у тебя дома? — шепчет она и с намеком смотрит на меня.

Я облизываю губы, сгорая от желания. Поворачиваюсь и наконец нажимаю кнопку. Двери закрываются, и лифт дергается.

— Как обычно, — отвечаю с досадой. — А у тебя? — спрашиваю безо всякой надежды.

— Как всегда, — в ее тоне различаю разочарование. Юля надувает губы и с шумом выдыхает через нос. — Это просто издевательство… — Она гладит мою шею под воротником куртки и отводит взгляд, размышляя о чем-то, пока едет лифт. — Поехали куда-нибудь… сдают же квартиры… — говорит мимоходом, когда двери лифта открываются.

До меня доходит, что она имеет в виду. Я качаю головой, недоумевая от ее предложения. Чувствую, как кровь закипает от мысли о том, на что моя девушка хочет меня толкнуть.

— Ты сдурела, Юля?! — одергиваю ее. — Не потащу я тебя ни в какие квартиры! Ты знаешь, кого туда водят?

Она запрокидывает голову и издает стон, который призван намекнуть на мой снобизм. Его у меня отродясь не было, и она знает это, но, по привычке, дразнит меня.

— Твою-то бабушку! Мне пофиг, кого туда водят! — и, конечно, она пытается спорить.

— А мне — нет! — отрезаю в ответ, давая понять, что больше не собираюсь обсуждать этот вздор.

— Ну и ходи… голодный, — бормочет она обиженно, нарочно шмыгает носом и отворачивается.

Я осторожно беру ее за подбородок и снова поворачиваю к себе, обнимая другой рукой.

— Я предложил тебе выход, почему ты упрямишься? Это бы все решило, — говорю, глядя ей прямо в глаза, и касаюсь холодной ладонью ее лица.

Но она отталкивает мою руку.

— Мы это обсуждали… То, что ты предлагаешь, это… дичь! — упрямо заявляет. — Мы… мы встречаемся меньше двух месяцев!

— И что с того?! — вырывается у меня. — Через год или два что-то изменится? Ты как-то по-другому будешь ко мне относиться?

— Надеюсь, нет.

Неопределенность в ее ответе меня нервирует.

— В смысле, «надеюсь»?

— Рома, откуда я знаю?! — спрашивает она.

— Зато я знаю! — говорю со всей уверенностью.

И продолжаю напирать.

— Юль, давай снимем квартиру, я найду работу, переведусь на заочку, — вздыхаю и прижимаюсь к ней низом живота, где по-прежнему ощущаю возбуждение.

— На заочку? — охает она. — Ты в армию захотел?

— А что? Я быстро сгоняю и вернусь.

— И все ради удовольствия спать со мной, когда вздумается?

— Да! — вылетает у меня. — То есть, нет. Конечно, нет!

— Все с тобой понятно, — хмыкает Юля.

— Да что тебе понятно?! У Андрюхи свадьба через неделю, чем я хуже?

— Филин просто не слышал про контрацепцию … Точно!.. — восклицает Юля. Глаза девушки расширяются, а я все еще не в курсе того, что пришло в ее светлую голову. Она сгибает руку в локте и, отодвинув край рукава куртки, смотрит на циферблат своих часов. — Идём ко мне! — быстро шепчет, поднимая на меня дерзкий взгляд. — Дед в пенсионный собирался сегодня, я его сама записывала … У нас есть целый час!

Она берет меня за руку и тянет в сторону своей двери. Я смеюсь и с силой притягиваю ее к себе.

— Котова, ты убиваешь всю романтику!

— Ага, где я и где романтика? — фыркает Юля. — Я не видела тебя голым больше недели. У меня уже депрессия начинается… — ее жалобы вызывают у меня улыбку и приятное тепло в груди. — Мы теряем драгоценное время.

Юля соблазнительно смотрит на меня, при этом невинно хлопает ресницами.

— Как вы дурно воспитаны. — Я снова издаю смешок. В действительности я так не думаю. Порой эта девушка кажется мне даже какой-то слишком идеальной, по моей версии. С ней нелегко и вместе с тем очень просто, но со мной она всегда на все готова.

— Нормально мы воспитаны, это ты меня развратил, — ее губы растягиваются в широченной улыбке. — Осталось пятьдесят девять минут… — добавляет, накрывая ладонью мою ширинку. Ее взгляд тоже прикован к моему паху.

Я сглатываю тугой ком в горле, буквально ощущая, как тают драгоценные незабываемые минуты, которые я могу провести рядом с ней. И, качнув вперёд бедрами, говорю:

— Тогда нам лучше поторопиться…

Я лежу на спине на самом краю ее слишком узкой для двоих кровати. Голова Юли покоится на моем животе, а поднятые ноги она уперла в стену, скрестив лодыжки. Ее светлые волосы рассыпались по моей груди.

— Чувствую себя каким-то… преступником. Ведь мы не делаем ничего плохого… Но это давление со стороны меня просто достало. Твой дед так и не знает?

Веду ладонью по ее плечам и останавливаюсь на груди.

— Вроде, нет… — отвечает она, касаясь пальцами моей руки. — Не знаю… Как-то повода не было сказать, да и после санкций твоей бабушки…

— Санкций? — перебиваю ее. — Она всего-то со мной не разговаривает.

— Ага. И не кормит. Смотри, какой ты стал тощий, ухватиться не за что. — Она оттягивает кожу на боку. — Давай поедим, у меня в морозилке вареники есть? — предлагает мне.

— А… если дед придет? — осторожно спрашиваю.

Она поворачивает голову и вопросительно смотрит.

— Ты же говорил, что не станешь прятаться?

— Да я не в том смысле… Уговорила, — добавляю решительно. — С чем вареники?

— С картошкой и грибами. Надо вскипятить воду, — подняв руки, она потягивается и сладко зевает. Я ласкаю ладонью ее теплую грудь и понимаю, что никуда сейчас не пущу.

Юля опускает ноги, поворачивается на живот и быстро целует в губы. Затем пробует перелезть через меня, но я крепко держу ее одной рукой, уложив сверху, а другой — массирую ее обалденный зад.

— Ром, отпусти! — смеётся она, покорно распластавшись на мне. — Мы же есть собирались!

— Сколько у нас времени? — хриплым голосом спрашиваю, ощущая нарастающую эрекцию.

Вместо ответа Юля трётся о меня пахом, обхватывает за голову и начинает целовать. Мы планируем зайти на второй круг, но теперь, когда мы оба сбросили напряжение, я хочу продлить удовольствие от обладания ею и напомнить о том, чего она лишает нас обоих своим упрямством. Юля скатывается с меня и поворачивается на бок, намекая на то, каким образом я должен взять ее на этот раз. Я целую ее в затылок, прижимаю к животу и отвожу бедро любимой в сторону. Тут же мысленно прикидываю, хватит ли нам времени заняться любовью еще раз…

Теперь мы лежим, прижавшись друг к другу, я все еще восстанавливаю дыхание, понимая, что явно погорячился, мечтая о третьем разе.

— Ром, я скучаю по твоей бороде, — заявляет Юля, водя пальцем по моему гладко выбритому подбородку.

— Да ладно? — прикрыв глаза, я улыбаюсь. — Это даже нельзя было назвать бородой. И ты же сама была против.

— Я заблуждалась на этот счёт, — смирно произносит она.

— Нет проблем. Твоё желание для меня — закон. Хочешь бороду, будет тебе борода.

— Правда?! — с восторгом восклицает. — О, это будет лучшим подарком на Новый год!

— Ты странная личность, Котова, — возвращаю ее же фразу и целую в макушку. — А ещё… экономная. Могу дарить тебе бороду на все праздники.

— Хорошо, — она тихо смеётся. — Забыла сказать тебе, — и поднимает ко мне лицо. — Мама знает про нас, я ей рассказала, когда ночевала дома на выходных.

— Да? И как она отнеслась?

— Нормально. Удивилась, но не сильно. Просила показать твою фотку, чтобы рассмотреть получше.

— И как я ей?

— Сказала, годишься.

Она утыкается лицом мне в грудь, а я глажу ее волосы, наслаждаясь этим моментом.

— Я скучаю по тебе, — признаюсь ей.

Юля снова поднимает ко мне лицо и с нежностью смотрит.

— Мы же каждый день видимся, — ее шепот щекочет мне кожу на груди.

Я свожу брови и крепче прижимаю ее к себе.

— В том-то все и дело.

А потом мы оба вскакиваем, услышав, как хлопнула входная дверь. Юля суетливо трясёт свою постель в поисках нашей одежды, пока я, как идиот, прикрывшись зачем-то подушкой, думаю над тем, что мне делать, если дед Котовой сейчас вдруг войдёт.

— Эй, есть, кто дома?! — раздаётся голос деда в коридоре.

— Одевайся! — грозно шепчет Юля, протягивая мне футболку, — я пойду, отвлеку его… а ты уходи!

— Как это «уходи»?! — шепчу в ответ. — Почему «уходи»?! Ты же сама сказала…

— Рома, хотя бы оденься, пожалуйста! — просит Юля, натягивая джинсовые шорты. — Я скажу ему… но не таким же образом! — и выдергивает подушку из моих рук.

Она быстро одевается и уходит. Спустя пару минут или меньше я тоже готов. Стоя у приоткрытой двери, я прислушиваюсь к голосам, думая, стоит ли надевать куртку.

— И долго ты его прятать собралась? — слышу голос Дмитрия Ивановича и открываю дверь шире, выглядывая в коридор. Судя по звуку, Юля заманила его на кухню, чтобы я смог незаметно уйти.

— Кого? — бубнит Юля, когда я выхожу за порог ее комнаты.

— Ромку своего, — поясняет дед, и я замираю на месте.

— Ты чего, дед? — растерянно говорит она.

— Да, ладно! — отвечает тот. — Видел я вас вчера у подъезда… Такой ветрище, а они целуются.

Значит, он знает про нас. И что теперь делать? Идти к ним? Или домой?

— Скажи ему, пусть выходит из подполья, — заявляет Дмитрий Иванович. — Чтобы все чин по чину. Домой приводи, я не кусаюсь, на людей не кидаюсь.

— Сюда?! — спрашивает Юля.

— Нет, к Тамаре! — бормочет дед. — Она-то знает?

— Она нас застукала в подъезде, когда мы прилетели. И меня чуть живьём не съела, я даже в подъезд боюсь выходить.

Я тоже вспоминаю лицо бабушки, когда она увидела нас целующимися в подъезде месяц тому назад. Для нее это был, мягко говоря, шок.

— Вот оно как! А деду значит сказать не судьба? — в голосе старика чувствуется обида.

— Ну ладно тебе, — произносит Юля миролюбиво. — Как о таком скажешь? И откуда я знала, как ты отреагируешь. Вон Тамара Семёновна Роме бойкот объявила, не разговаривает с ним из-за меня.

— А он что? — интересуется дед.

— А что он? Любит говорит.

— Правда? Ну а ты чего?

Я задерживаю дыхание в ожидании ее ответа.

— Чего-чего … И я люблю, — смущённо отвечает Юля.

Она не балует меня признаниями, оттого я всегда очень жду от нее этих слов и очень ценю их. А, бывает, в тайне от нее смотрю на канале нашего универа видео с той конференции, которое уже набрало несколько тысяч просмотров. Юля не любит о нем вспоминать и говорить, заявляя, что была не в себе, когда произносила свою знаменитую в узких кругах Болонскую речь. И она даже не представляет, что я чувствую, когда пересматриваю то видео. Конечно, я горд. Многим ли парням так эффектно признавались в любви? Но не это главное. Юля всегда остаётся собой, не важно где она и кто рядом. Ее внутренний стержень вызывает у меня восхищение и желание двигаться вперёд. У нее многому можно поучиться. Она смелая, пусть и взбалмошная, но она не боится ошибок. А вот я вдруг стал бояться сделать что-то не так, разочаровать ее словом или поступком. До сих пор не понимаю, как она сумела перешагнуть через то, что я сделал, и доверилась мне. И это не было проявлением великодушия с ее стороны. Такова ее природа, она любитель крайностей во всем. Что враждовать с ней, что любить ее одинаково приятно. Она никогда не даст спуску, и мне хочется соответствовать такой незаурядной девушке, которая не перестает меня удивлять и проверять на прочность.

— Ты смотри, а? — раздаётся скрипучий голос деда после почти минутного молчания. — Жениться не надумали еще?

— Дед, ну и шутки у тебя! — с укором в голосе отвечает она. Юля смеётся, а вот мне совсем не смешно. — Боюсь, загнётся его бабуля от такой новости, — добавляет она.

Какая ты у меня заботливая, Котова.

Бабушка, конечно, перегибает, но, она для нас точно не проблема. Да, я уже порядком устал от ее молчанки и гневных взглядов, но, на самом деле, у моих бабушки и девушки намного больше общего, чем они думают. Обе нереальное упрямые, и, если вобьют себе что-то в голову, то будут стоять на своем до последнего. Это напоминает сломанный радиопеленгатор на ракетах, когда система опознавания «свой-чужой» накрылась, и за последствия уже никто не отвечает. Возможно, они слишком похожи, чтобы принять друг друга, а я без понятия, как их перенастроить. Может, хотя бы дед Котовой знает, потому что я ощущаю себя каким-то двойным агентом: живу в квартире одной, сплю с другой, и люблю обеих, пусть и по-разному.

— Кто загнётся?! Тамара, что ли?! — зычный голос деда Мити выдергивает меня из размышлений. — Да она еще всех переживёт… Вы на нас старых не смотрите, своим умом жить надо.

Давай, дед, прессингуй ее. Вместе мы точно справимся.

— Ага. — Я вечно прихожу в тупик от этого ее «ага». — И где нам жить… своим умом? В твоей двушке? Или в квартире Брединых? Дед, мне всего восемнадцать… Мы оба студенты, ни кола, ни двора.

Вот спасибо, любимая.

Да, у меня действительно ничего нет за душой, но я же предлагал ей выход. А с ее слов все выглядит так, словно я не мужчина, а беспомощный ребёнок. Кажется, кто-то получит сегодня по своей аппетитной заднице за дачу ложных показаний… Знать бы только, где это устроить…

— И чем же тебе моя двушка не угодила? — спрашивает дед.

— Да всем угодила… просто…

— Жить не с богатством, а с человеком.

— Да при чем тут богатство?!

— Вот и я о том же, — поддакивает ей дед. — С Тамарой я сам поговорю. Виноват я перед ней, а вы теперь расплачиваетесь.

— Виноват? В чем? — спрашивает Юля.

— Это… старая история, — дед явно пытается съехать с темы.

— Расскажешь? — любопытничает его внучка.

— Да что рассказывать?.. — небрежным тоном говорит дед и к моей полной неожиданности продолжает: — Ромка, ты долго там топтаться будешь?! В прихожей стоят ботинки сорок третьего размера, не твои случайно? — громко спрашивает дед Митя.

Точняк. Я занёс в юлину комнату куртку, а ботинки так и оставил у двери… Но так даже лучше.

Не спеша я вешаю куртку на вешалку, считаю до пяти и, стараясь выглядеть невозмутимо, заявляюсь в кухню. Юля стоит у окна, за которым по-прежнему валит густой снег, ее дед сидит за столом на каком-то древнем табурете.

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович, — я протягиваю руку деду и, заметив его хитрую улыбку, прихожу к мысли, что на этот раз он решил обойтись без применения огнестрельного оружия.

— Здорово-здорово, — дед намеренно крепко пожимает мою руку, как бы намекая на то, чтобы я не особо тут выделывался и сохранял субординацию. При этом совершенно безобидным тоном добавляет: — А я смотрю, ботинки стоят, думаю, Вовка приехал или Ленька, да нет никого… — он замолкает и смотрит на меня с хитрым прищуром. — Пришел… значит?

— Пришел, — киваю я, переводя взгляд на Юлю.

Она не выглядит испуганной, скорее, заинтересованной. Я внимательно смотрю на неё и пожимаю плечами. И чего она боялась? У нее нормальный дед.

— Юлёк, ставь чайник. Уснула, что ли? — заявляет он, — а ты, — указывает взглядом на стул, — садись давай.

Я послушно выполняю его приказ и сажусь спиной к плите, у которой стоит Юля. Дед изучает мое лицо, потом смотрит мне за спину. И так повторяется несколько раз. Наконец он мотает головой и издаёт тяжёлый вздох.

— Это же надо, а? — бурчит себе под нос. — И смех, и грех… Никогда бы не подумал, что так все будет… Сначала мы, а теперь — вы, — он едва ли не слово в слово повторяет то, что я как-то сказал его внучке. — Любил я ее, — он поворачивается к окну и уточняет, — бабку твою… Тамару. Ох, и красивая она была… зараза! — Я грозно шмыгаю носом, намекая ему, чтобы был поделикатнее в своих выражениях. Это моя бабушка, вообще-то! Ощущаю, как моего плеча что-то касается, повернувшись, вижу ладонь Котовой. — Ну и я, вроде, тоже ничего, шебутной был, правда. За Томой полшколы бегало… — Я поднимаю руку и поглаживаю ее пальцы. — А она, значит, ко мне все. Ну дружили мы, ходили, как раньше говорили. Я ей стихи читал, — услышав это, я несколько раз моргаю от удивления, а дед продолжает, — все разговоры вели, спорили до хрипоты, гуляли до зари… Нет, вы не подумайте, — он резко поворачивается, а я опускаю руку и сижу по команде «Смирно!». — Ничего такого у нас не было, — говорит дед в своё оправдание. — Не как сейчас, что раз и сразу… в дамки… — Он многозначительно смотрит на меня, а я еле сдерживаюсь от нервного смеха. Знал бы ты, дед, что я с твоей внучкой вытворяю, давно бы сделал из меня чучело, а Юле ремня бы дал хорошего. Хотя, нет… я же сам хотел это сделать. Перед глазами стоят упругие бедра и ягодицы Котовой, и я чувствую себя извращенцем, представляя ее в идеальном для себя ракурсе в то время, как ее дед в метре от меня проливает свет на тайну века. — А потом я в армию ушёл. Два года ей писал, она мне… И вот до приказа сто дней осталось, и приходит мне письмо от сестры моей Марьи, помнишь ее? — он смотрит на внучку. — Царство ей небесное! — и тут же крестится. — Ну и пишет она, мол, Тамарка твоя с другим схлестнулась, замуж собирается. Я тут же сгоряча письмо Тамаре написал да отправил. Она мне больше не писала. Сам не помню, как те три месяца дослужил… А, когда вернулся, мать с сестрой Настю привели, знакомиться, значит… Я и понять ничего не успел, как все уже к свадьбе готовились. А Тамара все не выходила у меня из головы. Мы же в одном бараке жили, тут хочешь — не хочешь, а встретишься. Вот мы и встретились, — он тяжело вздыхает. — Она на смену шла в ночную, а я с парнями, значит, перед свадьбой холостую жизнь свою провожал. Ну и выпили малех, расхорохорился я и за ней. Говорю: «Чего это одна, без своего ухажера по ночам ходишь?» А Тамара-то и говорит: «Дурак, ты Митя. Я тебя так ждала, а ты им поверил… Никогда тебе этого не прощу»… Ну я к Марье потом. Спрашиваю, соврала или нет. С моста прыгать грозился… Вот дурень! — усмехается дед. — Так и призналась Марья, что оговорили они Тамару нарочно, чтобы с Настасьей меня свести. Мать моя с ее матерью никогда не ладили, вот и решила она меня отвадить от Томы, пока я служил…

— Ничего себе, дед! — перебивает его Юля. — Как у вас все… Но ты же не виноват!

— Ещё как виноват, — скорбно выпятив нижнюю губу, от трясёт головой. — Обидел я ее недоверием своим, сильно обидел… таких слов ей написал в том письме… Тут и с Настей все закрутилось. Она же ничего не знала. Вот я и решил обратно на службу вернуться… Да тогда бы не одну я, а двух сразу обидел, понимаете?.. Женился я на Насте. А Тома спустя два месяца за деда твоего вышла, — Дмитрий Иванович смотрит на меня так, словно ищет поддержки.

Нашел у кого! Лично я совсем не возражаю, что моя бабушка вышла за моего деда. Но, как мужчина мужчину, его понимаю. Я бы тоже занервничал, если бы мне сказали про Котову что-то в этом роде. А ведь им просто нужно было поговорить. Многое можно уладить разговором, пусть и непростым. И теперь мне это понятно, как никогда.

— Она твои письма армейские до сих пор хранит, — говорит Юля.

— Да ну вот ещё! — отмахивается дед.

— Ром, скажи ему… — она хлопает меня по плечу.

— Это правда, Дмитрий Иванович. И фотографии.

Дед резко вскакивает и снова садится, явно поражённый этой новостью. Его челюсть сжата, а грудная клетка бешено вздымается.

— Дед, а ты… — неуверенно начинает Юля, — ты что типа все еще любишь ее? После стольких лет? — она спрашивает о том, что уже несколько минут не идёт у меня из головы.

— Какая теперь разница? — еле слышно отвечает дед. — Разбитую чашку не склеить, но… поговорить нам надо. Вот ради вас хотя бы… Как же там у Тютчева, — у него выходит «Чучева». Я улыбаюсь, удивленный тому, что дед вдруг снова заговорил о поэзии. Все идёт к тому, что у нас с Дмитрием Ивановичем не меньше общего, чем у Котовой и моей бабушки. — Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся… — прикрыв глаза, произносит он. — Как дальше-то?

— И нам сочувствие дается, как нам дается благодать… — на автомате продолжаю и ловлю одобрительный взгляд моего будущего тестя… или кто он мне там будет?

— Ромка, скажи-ка, она все также любит зефир? — спрашивает дед.

— Откуда вы знаете?.. — и сам понимаю, что спросил ерунду. — Да, любит. Очень.

Дмитрий Иванович отводит взгляд и несколько секунд размышляет, а после кивает то ли нам, то ли своим мыслям и уходит из кухни, оставляя меня наедине со своей внучкой. Я поворачиваюсь к ней и натыкаюсь на ее пристальный любопытный взгляд.

— Думаешь, она простит его? — спрашивает Юля.

— Не знаю. А ты бы простила?

— А ты типа на будущее почву прощупываешь?

— Ты говоришь глупости. Я никогда тебя не обижу, — уверенно произношу, глядя ей прямо в глаза.

— Ладно… — она улыбается, удовлетворенная моим ответом. — А с каких это пор ты цитируешь Тютчева? — интересуется, доставая из коробки пакетики с чаем.

— Не знаю, случайно вырвалось, — смущённо отвечаю но, передумав, продолжаю: — Ладно … я люблю стихи, — признаюсь ей, уже предвкушая ее подколы.

— Рома, ты зовёшь меня замуж, но только сейчас говоришь мне об этом? — она снова дразнит меня.

И я решаю воспользоваться этим, поднимаюсь и шагаю к ней.

— Ну… теперь ты знаешь все. Выйдешь за меня? — спрашиваю я.

Перехватив из рук Юли коробку с чаем, ставлю на стол позади нее, обнимаю за талию и прижимаю к столу, во всех смыслах лишая девушку возможность уйти от разговора.

— Ага, — кивает она.

— Ага? — переспрашиваю я. — Что это за ответ такой? Котова, я тебе руку и сердце предлагаю, а не пиццу заказать! Нельзя ли быть посерьезнее в этот момент?

Юля смотрит на меня, закусив губу, и я различаю в ее взгляде озорной блеск. Она снова что-то замышляет.

— Я приму твое предложение… — вкрадчиво говорит она. — Но сначала ты должен написать стих, нет… лучше пьесу… как у Шекспира, только с хэппи эндом, пожалуйста. Терпеть не могу грустный финал, — улыбаясь, Юля бросает мне очередной вызов, и даже не догадывается, что сама же даёт полный карт-бланш.

Конец