Аделина

Навести справки о прошлой работе Инны Калмыковой я решила при помощи хорошего приятеля из Горздрава. Но для этого пришлось ехать к нему в кабинет – он терпеть не мог телефонных разговоров, предпочитал личное общение.

Матвей довез меня до центра города и направился в институт, пообещав потом забрать – свою машину я оставила у клиники, о чем теперь жалела, – можно было не гулять по центру, ожидая, когда муж закончит читать лекцию на курсах повышения квалификации хирургов, а ехать домой. Здесь, конечно, было не так уж далеко, но Матвей почему-то настойчиво просил дождаться его. И я, переговорив с приятелем, решила пройтись по центральной улице, где не была уже довольно давно – то времени не оказывалось, то желания выходить из квартиры в единственный выходной.

Я свернула с бульвара и медленно пошла по брусчатому тротуару. Нестерпимая июльская жара, воздух словно раскалился, хотелось чего-то прохладного, например, лимонада, и я, увидев маленький красный пикап, переделанный под кафе на колесах, подошла и купила большой стакан обжигающе ледяного напитка. После пары глотков стало легче, и я продолжила свою неспешную прогулку.

Впереди меня из ворот старого дома вывернула девушка, небрежно забросила на плечо модную парусиновую сумку и направилась куда-то, покачивая бедрами.

И у меня вдруг возникло ощущение, что это я иду, я – только та, прежняя, молодая совсем. Это моя красная свободная юбка в белый цветочек, застегивающаяся впереди на пуговицы, моя черная майка на тонких бретелях, мои спортивные тапочки с фирменным крокодильчиком – ну какие крокодильчики были у нас в девяностых, китайские, конечно. Весь город в этом ходил… Даже волосы у девушки мои – светло-русые, до плеч, а челка впереди убрана заколкой вверх.

Я, прежняя, беззаботно иду по расплавленному июльской жарой асфальту, вокруг звенит лето – самая его середина, и еще полтора месяца до сентября, когда снова нужно в институт… А сзади иду я нынешняя – точно такая же, но только почти на тридцать лет старше, на десять килограммов тяжелее, с рюкзаком жизненного опыта за плечами. Иду и думаю – а не окликнуть ли мне себя и не рассказать ли, что случится потом? Просто чтобы уберечь, отвести от каких-то бед, от того же Одинцова, будь он неладен?

Наверняка завтра мне, идущей впереди, на дежурство, у меня ведь практика, а там – он, Павел… И вот я уже вижу себя в зеленом хирургическом костюме в ординаторской, и Павла, расслабленно сидящего за столом с сигаретой в руке – он только что вышел из операционной. И я слушаю его, стараясь не пропустить ни единой подробности, а он небрежно обещает взять меня на следующую операцию, если сегодня таковая случится – меня, четверокурсницу! Это же полный восторг… Если бы в тот момент знать, как через несколько лет этот самый Павел подставит меня, украдет мои наработки и выдаст их за свои…

Конечно, я никого не догнала и ничего не сказала – эта девушка, идущая впереди, разумеется, ничего общего со мной не имела, кроме, может, чем-то похожего наряда. Да и глупо это – менять прошлое. Возможно, я никогда не стала бы той, кем стала, если бы в жизни не произошло все то, что ни изменить, ни исправить я не могу, да и не хочу.

В сумке зазвонил телефон, и я встрепенулась, отвлеклась от воспоминаний и тут же потеряла из вида девушку, за которой завороженно шла почти два квартала, как за волшебной дудочкой.

Звонил Матвей:

– Ты закончила?

– Я даже успела уйти куда-то, откуда пока не могу выбраться, – засмеялась я, оглядываясь и ища табличку с названием улицы – оказывается, вслед за девушкой свернула с проспекта и очутилась где-то во дворах.

– Деля, все в порядке? – голос мужа звучал обеспокоенно.

– Все хорошо. Я просто задумалась… а ты освободился?

– Освободился. Буду в центре минут через десять.

– Тогда я буду ждать тебя у парка, там не потеряемся.

В парке было довольно многолюдно, несмотря на рабочий день – каникулы, оставшиеся в городе дети развлекались на аттракционах или просто бегали по аллеям. Гуляли молодые мамы с колясками, катили на велосипедах и самокатах ребятишки разного возраста, и вся эта пестрая толпа звенела смехом, шуршала конфетными обертками, повизгивала от смеси страха и восторга на каруселях, улыбалась из окошек поезда на детской железной дороге.

Я никогда не страдала от отсутствия детей и вовсе не потому, что разделяла мнение моей мамы, говорившей, что в ее жизни было только две хирургические ошибки, я и мой брат Николенька, живущий теперь у отца в Швейцарии. Я не хотела детей по совершенно иной причине…

Мне казалось, что я никогда не смогу жить в постоянном страхе перед тем, что может произойти с ребенком, если меня не будет рядом – и даже если я буду. Довольно часто мне приходилось оперировать последствия таких происшествий, и всякий раз я с содроганием думала о том, что это мог быть мой ребенок. Нет, я не хотела таких потрясений, и, к счастью, Матвей разделял мои чувства, а потому о детях не заговаривал. Да и возраст уже был далек от того, в котором следует давать жизнь новому человеку.

К счастью, мы не были обременены родней, которая позволяет себе нетактичные и откровенно хамские вопросы на эту тему. Моя мать умерла, отец счастливо жил в Швейцарии, и я даже не знала, есть ли у него там жена и дети, приемная мать Матвея занималась своим мыловаренным цехом и вовсе не стремилась менять бизнес на возню с внуками. Приезжая к ней изредка в гости, мы были гарантированы от стенаний по поводу отсутствия топота маленьких ножек и всего подобного, что произносится в таких случаях заждавшимися внуков потенциальными бабушками.

– Разрешите с вами познакомиться! – громыхнул над самым ухом голос мужа, и я вздрогнула, развернулась на каблуке и оказалась в его объятиях.

– Ты пристаешь к женщинам на улице?

– Только к одной. Ну что – домой? Или, может, посидим где-нибудь, пока народа не так много? – предложил Матвей, укладывая мою руку на локоть своей. – Тут, кстати, отличное кафе прямо на набережной, может, туда дойдем?

– А машина где?

– На парковке. Я решил, что мы слишком мало времени проводим вне стен клиники, да и вообще в последнее время мало бываем вдвоем. Идем, Деля, посидим в кафе пару часов как нормальные люди.

И мы отправились через парк на набережную, где работали несколько кафе. Матвей выбрал то, что располагалось на старом теплоходе, давно пришвартованном чуть правее большой лестницы, ведущей из парка прямо над оживленной дорогой к реке. Столики стояли и на палубе, и в салоне, и даже на обнесенном невысоким заборчиком участке набережной под зонтиками и натянутым от верхней палубы теплохода тентом.

– Где ты хочешь сидеть? – спросил муж, когда мы спустились по лестнице.

– Пойдем на верхнюю палубу, – предложила я.

В кафе оказался приличный выбор блюд и даже напитков, мы сделали заказ, и Матвей, сняв пиджак, спросил:

– Ну что, ты поговорила со своим приятелем?

– А кто-то жаловался, что мы мало времени проводим вне клиники, – фыркнула я. – Ты вон даже в кафе расслабиться не можешь.

– У меня из головы не выходит вчерашняя ситуация.

– Матвей, мы уже обсудили это. Такое могло произойти с кем угодно. Хорошо, что Калмыкова оказалась достаточно квалифицированной для того, чтобы сориентироваться сразу и быстро исправить возникшую ситуацию. Состояние клиентки хорошее, я сегодня ее сама осматривала. Кстати, она никаких вопросов не задала и претензий тоже не предъявила.

– Деля, но ведь дело не в претензиях, неужели ты не понимаешь? – вздохнул муж, сложив на столешнице руки и глядя на них. – Я не могу работать с человеком, которому не полностью доверяю.

– Так не работай, – пожав плечами, отозвалась я. – Калмыкова не единственный наш анестезиолог.

– Ты опять не понимаешь. Если с ней перестану работать я, рано или поздно откажутся и другие.

– Матвей… ты знаешь, что я всегда признаю твою правоту и твой талант, но… сейчас ты перегибаешь. Не чувствуй себя богом, ладно?

– Богом? В каком смысле?

– Да в прямом. Если ты не хочешь работать с Калмыковой – пусть, это твое право, как главного хирурга. Но решать за других не надо.

Матвей поднял на меня глаза:

– Происходит странное. Ты второй день подряд защищаешь эту Калмыкову и пытаешься внушить мне, что я то не прав в чем-то, а то и вовсе начал страдать комплексом бога. Я не понимаю, что ты задумала, Деля.

– Я? Абсолютно ничего, – мне, признаться, было неприятно слышать от мужа такие слова.

Я никогда не сомневалась в нем, никогда не подвергала его слова и действия каким-то дополнительным проверкам, просто принимала их как аксиому.

Матвей Мажаров был для меня не только мужем, лучшим другом и близким человеком, но и блестящим хирургом, чьи заслуги и чьи навыки я ценила куда выше собственных.

– Тогда почему ты так упираешься и не хочешь отстранить ее от операций хотя бы на какое-то время?

– Матвей, она – мать-одиночка с двумя детьми, каждый день простоя будет стоить ей вычетов из зарплаты.

– Только поэтому?

– Да, только поэтому, – твердо заверила я, хотя вовсе не факт наличия двух детей заставлял меня не уступать просьбе мужа. Я хотела обсудить все сперва с Иващенко.

Похоже, искусством вранья я в последнее время овладела блестяще, потому что Матвей оставил тему Калмыковой и переключился на своих курсантов, среди которых ему приглянулся один, работавший где-то в районе, и Мажаров был уверен, что из него непременно можно вырастить хорошего хирурга-пластика.

– Я знаю, как ты умеешь увлечь, – улыбнулась я, делая глоток холодной минеральной воды. – Но подумай и о том, что, возможно, человеку это не нужно и его устраивает нынешняя работа.

– Но у него настоящий талант, ты бы тоже это заметила.

– Матвей… меня порвут в клочки в Райздраве, если я переманю к себе хирурга из района, ты ведь знаешь, что их всегда не хватает. Кстати… я решила взять на испытательный срок Кайзельгауза-младшего.

Матвей отложил вилку:

– В каком смысле?

– Ну в каком смысле берут на испытательный срок?

– Нет, я не об этом… он что же, решил из-под папиной опеки выйти? Очень странно.

– Почему?

– Насколько я слышал в институтских кулуарах, младший Кайзельгауз у стола стоит только вторым номером при папе, сам мало что умеет.

– Какие вы там все сплетники, в вашем институте, – я поморщилась и отставила стакан. – Если хочешь знать, его коллеги совершенно иного мнения. И я лично уверена, что все эти разговоры инспирирует сам папенька – чтобы сынок не вышел из-под опеки, как ты выразился.

– Ой, брось! Зачем Борису Исаевичу это?

– Вспомни, сколько ему лет. И вспомни, за какие случаи берется профессор Кайзельгауз, а от каких отказывается.

– И я после этого сплетник… – вздохнул муж, снова берясь за вилку. – Об этом судачат завистники, те, кому Кайзельгауз, например, диссертацию запорол.

– Я бы не была так категорична, Матвей. Все, что Алка мне собрала про младшего Кайзельгауза, выглядит правдоподобным. Плюс – я ведь тоже кое с кем знакома. И вот поверь – никто мне не говорил, что младший бездарен или выезжает за счет отца.

– Ну-ну, – неопределенно протянул Матвей. – Дело, конечно, твое, если ты решила – бери, но я бы хорошо подумал.

– Матвей, ты пытаешься оспорить вторую кандидатуру из тех, что я беру на работу.

– И тебе это, конечно, не нравится?

– Конечно, – подтвердила я. – Был уговор – ты не вмешиваешься в мою кадровую политику.

– Ну да – я же всего лишь работаю потом с этими кадрами.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что сказал. Я работаю потом с неуравновешенными, истеричными, забывчивыми, а то и вовсе сумасшедшими. Если помнишь, нас предупредили – еще одно происшествие, и можем прощаться с лицензией.

– Я этого не боюсь и за свои решения привыкла отвечать, – я встала и взяла сумку.

– Ты куда? – удивился муж.

– Еще погуляю. А ты заканчивай обед и поезжай домой, я сама доберусь.

В мои планы никак не входил подобный скандал, пусть и без повышенных тонов, но что-то в поведении и словах Матвея заставило меня проявить характер, встать и уйти, чтобы показать – я не согласна, я буду отстаивать свою точку зрения.