Аделина

Если я думала, что разговор с Иващенко восстановил мир в нашей семье, то где-то просчиталась. Матвей был по-прежнему хмур и неразговорчив, когда вернулся из института и, бросив под вешалку сумку с ноутбуком, сразу ушел в кабинет, даже ужинать не стал.

«Мужской климакс – страшная вещь», – подумала я про себя и решила, что первая на контакт не пойду. В конце концов, не я начала все это, а если я не чувствовала своей вины, то и мириться первой не шла – ну так уж сложилось.

Я взяла мамины конспекты и улеглась с ними в спальне, пытаясь сосредоточиться на исследовании приживаемости тканей в разных температурных условиях, но это никак не удавалось. Нет, все-таки тяжело делать что-то, когда внутри неспокойно. А неспокойствие было результатом ссоры с мужем, это я понимала прекрасно.

Вздохнув, я сунула ноги в тапочки и пошла в кабинет, постучала.

– Не заперто.

Матвей сидел за столом и что-то набирал на клавиатуре стационарного компьютера.

– Мажаров, ну хватит уже, – попросила я, присаживаясь на край стола.

– Что – хватит? – не отрываясь от своего занятия, спросил муж.

– Ну выяснили ведь все, никто ни в чем не виноват. Калмыкову кто-то оговаривает по непонятной для нас причине – ну мы из-за этого ссориться будем? Смешно ведь…

– Мне не смешно. И, если хочешь знать, она сегодня на работу не вышла.

– Ты меня не слышал, что ли? Я ее отпустила домой, у нее с дочерью какие-то проблемы, я дала ей три дня. Матвей… – Я обошла стол и обняла мужа за шею, прижалась щекой к макушке. – Ну неужели это повод ссориться?

– Это не повод. Повод – твое отношение ко мне.

Я слегка опешила:

– Что?

– Деля, – устало сказал муж, отодвигая клавиатуру в сторону и складывая по привычке руки на столешницу. – Ты умная женщина, не строй тут из себя… В последнее время ты говоришь со мной так, словно я просто твой сотрудник, словно мое мнение для тебя – пустой звук.

– Мажаров, да ты в своем вообще уме?! Я даже сегодня вызвала тебя на нового клиента, потому что знала – никто, кроме тебя, не справится с ним!

– Ты просто не захотела делать этого сама.

– Это почему еще?! – уже не на шутку разозлилась я.

– Потому, что терпеть не можешь «позвоночных».

«Позвоночными» мы между собой называли тех клиентов, что попадали в клинику по чьему-то телефонному звонку, зачастую – откуда-то «сверху», и, как правило, требовали к себе на этом основании повышенного внимания.

– Ну знаешь… – я даже задохнулась от негодования, еще не хватало, чтобы собственный муж обвинял меня в предвзятости!

– Знаю-знаю. Именно потому ты меня и вызвала. А приди этот Зайцев сам по себе, и ты ухватилась бы за возможность заняться его лицом, ведь это такой наглядный экземпляр для твоего метода реконструкции глазницы, – спокойно продолжал Матвей, словно не замечая, как обижают меня его слова.

У меня даже мысли не возникло при взгляде на Зайцева, что я могу применить новую методику, которую мы запатентовали совсем недавно. Таких операций я провела всего четыре, но то, что Зайцев мог стать пятым, даже не рассматривала, и потому слова Матвея прозвучали особенно обидно и даже оскорбительно.

– Ну что ты умолкла? Нечем крыть?

Я распрямилась, поправила разъехавшиеся полы домашней пижамы и пошла к двери, однако Матвей поймал меня за пояс и остановил:

– Нет, не уходи вот так, молча.

– Лучше отпусти, потому что я ухожу, чтобы не наговорить того, за что завтра почувствую желание извиниться, – процедила я. – И не смей обвинять меня в предвзятости, слышишь?!

– Да? Хорошо. Тогда займись Зайцевым сама – ты ведь не предвзята, верно? Ну так докажи мне это, и я извинюсь, – предложил Матвей.

Я выдернула пояс из его руки и ушла в спальню, выключила там свет и улеглась, закутавшись с головой в одеяло.

…Мне шесть лет, мы с мамой едем в поезде к бабушке. У меня в руках – новенькая немецкая куколка с настоящими волосами – белыми, уложенными в специальную сеточку. На кукле – платье в бело-зеленую клетку, белые носочки и крохотные белые туфельки. Это настоящее сокровище…

Я сижу у окна, бережно держу в руках эту красавицу по имени Лилиана, и не могу на нее наглядеться. Мама сидит напротив, в руках у нее – медицинский журнал. Я уже давно умею читать, потому и знаю, как он называется. Мама погружена в статью, хмурит лоб, прикусывает губу, качает головой – наверное, там что-то неправильно написано.

На боковой полке едет тетка с девочкой примерно моего возраста. Девочка увидела мою куклу и закатила истерику – хотела немедленно поиграть. Я не готова была делиться – куклу мне подарил папа только утром, я сама еще не насмотрелась на нее, боялась испачкать платьице. Но девчонка ревела все громче, закатывалась на весь вагон:

– А-а-а! Я хочу-у-у куко-о-олку-у-у! Ма-а-аленькую ку-у-уколку-у-у! – и тыкала пальцем в мою сторону.

Ее мать пыталась всучить ей игрушки, взятые в дорогу, но девчонка откидывала их и продолжала истерику. Тогда моя мама, подняв глаза от журнала, строго сказала:

– Аделина, дай девочке куклу.

– Но, мама… это же моя… она же… – залепетала я, но мама, нахмурившись, повторила:

– Я сказала – дай девочке куклу. Иначе она будет плакать, а потом у нее будет болеть голова.

И я обреченно протянула свое сокровище этой ревущей отвратительной девчонке. Через пять минут от великолепной прически не осталось и следа, одна туфелька упала куда-то в радиатор и застряла там намертво, от платья были оторваны бантики…

Я наблюдала за тем, как гибнет моя Лилиана, молча, а по щекам катились слезы. Но я не смела возразить – вдруг девчонка снова станет реветь, а потом у нее будет болеть голова – так сказала мама. А мама – врач, она все об этом знает.

Я так и легла спать, бросая тоскливые взгляды на соседнюю полку, где вертела в руках мою куклу противная девчонка. Ночью они с матерью вышли, но игрушку унесли с собой, не посчитав нужным вернуть.

Наутро, обнаружив, что куклы больше нет, я горько заплакала. Мама, конечно, пообещала мне купить другую – но мне не нужна была другая.

В тот день мама преподала мне очередной урок. Никогда не отдавай никому того, что по праву твое, и никогда не поддавайся на шантаж, что бы это ни было – здоровье, жизнь, благополучие – неважно.

Утром, едва открыв глаза, я почувствовала, что в кровати не одна, выбралась из-под одеяла – Матвей лежал рядом, закинув за голову правую руку, и все еще спал.

Стараясь его не разбудить, я вышла из спальни и встала под душ, включила теплую воду, закрыла глаза и, упираясь ладонями в стенки, стояла так, опустив голову, на которую лились струи.

Дурацкая ссора, абсолютно дурацкая – как дети, ей-богу… А самое ужасное, что прекратить ее я не могу. Не могу позволить Матвею сомневаться во мне – но и доказывать, что я другая, тоже не могу.

Я никогда и никому ничего не доказываю, это я взяла за правило еще со времен своих встреч с Павлом Одинцовым. С ним я из кожи вон лезла, чтобы доказать, какая умная, способная, как достойна его любви, его внимания. А он пользовался этим – пользовался, чтобы достичь своих целей, не прикладывая особо много усилий. Да и зачем, когда рядом была такая дурочка, как я, – желающая заслужить его расположение.

Когда я поняла, что меня просто использовали – во всех смыслах, – то пообещала себе, что никогда больше не стану доказывать кому бы то ни было свою профпригодность или что-то еще. Я – такая, как есть, а кому не нравится – валите к черту.

И даже Матвею, которого я безумно люблю и которым искренне восхищаюсь, я не буду ничего доказывать.