Аделина

Невзоров позвонил мне через два дня и сказал, что Михаила Зайцева, того самого клиента с обожженным лицом, задержали на вокзале, когда он собирался сесть в поезд.

Антон Залевский, давая показания, точно описал его внешность. Мне было только непонятно, где они познакомились – бывший военный и ученый-химик.

Все оказалось просто. Михаил подрабатывал, где придется, в том числе и в гараже института, в котором трудился Антон. Там и познакомились, когда Залевский попросил посмотреть двигатель в машине. Спустя время Зайцев куда-то пропал, и Антон, конечно, думать о нем забыл, а встретил случайно, уже сбежав из тюрьмы.

Этот побег стоил ему огромных денег, и в первый момент, увидев знакомое изуродованное лицо, Залевский испугался, что Зайцев его сдаст. Но все оказалось как нельзя лучше – Зайцев и сам не был заинтересован во встречах с сотрудниками правоохранительных органов.

После ухода из гаража института Михаил встретил старого армейского приятеля, который работал теперь у депутата Сурикова. Он и помог Михаилу устроиться водителем. Суриков сперва морщился, видя изуродованное лицо Михаила, но потом постепенно оценил молчаливого, исполнительного Зайцева и начал доверять ему кое-какие поручения. Терять одинокому Михаилу было нечего, и он брался за любую работу, даже не совсем законную – покровитель твердо обещал, что поможет «в случае чего».

А потом жена Сурикова, красавица Алана, закрутила роман с каким-то бизнесменом по имени Рустам и сбежала. Зайцев выследил для шефа и Рустама, и Алану, сменившую внешность. Алана успела сбежать и где-то затеряться, но разозленный Суриков не остановился. Он вызвал к себе Михаила и сделал ему предложение, от которого Зайцев, пораскинув мозгами, решил не отказываться.

За свою просьбу Суриков пообещал такую сумму денег, что Михаилу хватило бы и на операцию, и на новые документы, и на спокойную жизнь где-нибудь за границей – чтоб наверняка.7d423c

Он ошибся только в первом случае, когда облил доктора Локтева серной кислотой. Поняв, что такие методы быстро выведут на него сотрудников полиции, Зайцев сменил тактику и начал инсценировать самоубийства, и все бы ничего, если бы не досадная случайность.

В клинику пластической хирургии он приехал за Инной Калмыковой, но наткнулся на еще одну заказанную ему медичку. Михаил сперва растерялся, но потом обрадовался – за один заход убрать последних, и все, можно уезжать после операции. В том, что подозрение на него не падет, он был уверен.

Встретив Антона Залевского, Зайцев сперва, как и сам Антон, был напуган этой встречей, но потом рассудил, что Залевский может пригодиться чем-нибудь. А уж когда узнал, что его последняя «подопечная» Инна Калмыкова – бывшая жена Антона, понял, что это судьба.

Потому просьбу нарвать с клумбы в клинике цветов Михаил воспринял как шутку, но исполнил.

– Зачем тебе эти цветы? – просовывая букет сквозь прутья изгороди, спросил он, и Залевский улыбнулся:

– Это любимые цветы моей супруги.

Зайцев решил, что ненависть Антона к жене пойдет ему на пользу, можно будет обставить все так, что это Антон ее убил. Однако все пошло не по плану – Залевский украл своего сына из лагеря. Михаил услышал об этом краем уха в клинике и понял, что пора бежать. Залевский мог его выдать, нужно было срочно скрываться. Но он не успел.

Невзоров рассказал мне об этом, добавив, что теперь дело об убийстве в моей клинике будет закрыто, виновный задержан.

Я выдохнула с облегчением.

Мы сидели в моем кабинете, пили кофе и вдруг Матвей спросил:

– Послушай… а ведь мне не дает покоя то письмо, помнишь?

– Какое? – я отставила чашку на столик.

– Ну то, что пришло из московской клиники, про Инну Калмыкову? Может, его стоит отдать Невзорову?

– Это зачем еще?

– Вдруг она все-таки что-то еще от нас скрыла?

Я опустила взгляд в чашку, долго вглядывалась в желтовато-коричневый ободок, оставшийся на ее краях. В памяти всплыл разговор с Семеном, состоявшийся там, в лесу, где нашли сына Калмыковой – разговор о чужой вине и чужой ноше. И тут у меня все сошлось, как в последний момент складываются разрозненные кусочки мозаики, которые до того никак не подходили один к другому. Но ты делаешь какое-то движение рукой – и бац! – они вдруг ложатся именно так, как должны были.

– А с чего мы решили, что письмо было о Калмыковой? – спросила я, подняв глаза на мужа.

– Ну а о ком еще?

– Нет, погоди… там ведь даже половую принадлежность из текста не вычленишь! – я вскочила с дивана и кинулась к столу. – Да где же оно? – раскидывая бумаги, я искала тот самый листок и нашла. – Вот! Смотри – тут везде «доктор» – а это может быть кто угодно.

– И ты думаешь, что это…

– Я не хочу так думать, но, судя по словам Семена, так и есть. Автор этой анонимки – профессор Кайзельгауз, как ни прискорбно. Стиль ему знаком – наверняка не одного коллегу угробил в свое время такими письмами.

– Погоди, – нахмурился муж. – Семен тебе об этом сказал?

– Ой, Матвей, ну не об этом, конечно же! Он рассказал мне о том, как ему пришлось взять на себя вину за ошибку отца, и его по-тихому попросили из клиники, не став раздувать скандал. Отец сказал, что через пару месяцев – полгода, когда все уляжется, он возьмет его обратно, но Семен решил иначе, и профессор обозлился. Сам-то он уже давно нормально не оперировал, все сын, вот и… В общем, остался Борис Исаевич без рук в прямом смысле слова, вот и решил хоть так нагадить.

Я поморщилась, а Матвей, вздохнув, произнес:

– Н-да… ну и мерзавец все-таки наш проректор… Собственного сына так подставить…

– Когда у тебя ничего, кроме регалий, не осталось, приходится выкручиваться. К счастью, у Семена хватило духа противостоять. Из него отличный хирург получится – без отцовского давления.