Глава 2

— Господин, что вы планируете делать? — Жарклан протянул полотенце, Ирлан взял, вытер руки, лицо, потянулся за рубашкой. Накинул на плечи. Посмотрел на опустившееся к горизонту солнце, поморщился. Непривычная жара выматывала. Горячий ветер из пустыни приносил с собой песок, который противно скрипел на зубах. Тело потело под одеждой, потело без одежды. Ночью становилось прохладнее, но стихающий ветер возвращал в город духоту. Дома плавали в разгоряченном воздухе, шедшем от нагретых за день камней. Запахи жаренного мяса, специй мешались с вонью нечистот, оттеняясь горьковато-пряным ароматом высаженных вдоль дорог деревьев.

Местные обещали, что самум[1] скоро сменится на ветер с залива, и тот принесет-таки долгожданную прохладу, но Ирлану в это уже не верилось. Он подумал о том, что надо бы перебраться на крышу, как это делали бальярцы. Спать под звездами… Не такая уж и плохая идея.

Повернулся к слуге.

— Раз уж нам посчастливилось вернуть себе путь домой, я планирую прямо с утра заняться делом. За девчонкой присмотришь сам. Не забудь раздобыть приличной одежды и приготовь еды. Постарайся достать что-нибудь из аргосской одежды. Моя матушка не одобряет местной моды.

— Вы серьезно намерены тащить ее домой? — изумился Жарклан. — Да ваша матушка от одной только бритой головы и хвоста на затылке с ума сойдет. А красная кожа, точно ее в баргамском масле сутками замачивали? Не могли дерхи найти кого-нибудь поприличнее?!

— Жарклан, — жестко одернул его Ирлан, и тот запнулся, а лицо сделалось несчастным, — твое ворчание нам не поможет. И кого более приличного ты имеешь в виду? Того прохиндея лекаря? Запомни, самые сговорчивые здесь люди — рабы.

— Так ведь она, — Жарклан перешел на шепот, воровато оглянулся на сарай, — того… порченная.

Ирлан покачал головой. Слуга был родом из восточной провинции Аргоса, а там сильна была община Чистых и очень строго относились к морали. В будущем это могло создать проблемы… Впрочем, с учетом того, что девчонка троглодка, проблемы скорее будут у слуги.

— Жарклан, она — проводник. Единственный, который у нас есть. И если ее приняли дерхи, примем и мы. Запомни это хорошенько.

Жарклан задумался, повернул голову к сараю и снова шепотом спросил:

— Господин, вы не хотите забрать ее в дом? Вдруг она ночью сбежит, еще и дерхов прихватит?

— Достаточно, — разозлился Ирлан, — сам иди в дом. И не забудь оставить на ночь воды и лепешек.

Жарклан недовольно дернул головой, но возражать не стал.

Из сна Анди выныривала тяжело. Тело ломило. Жутко хотелось пить. Еще и грудь давило так, словно на ней покоилась Поющая скала.

Открыла один глаза. Нет, не скала, а лохматая морда цвета ночи. Зашипела, спихивая морду с себя. В ответ ее умыли длинным языком.

— Фу-у-у, — вытерла лицо. Спихнула-таки пушистую наглость. Выдохнула. Полежала некоторое время, приходя в себя, пока ее невежливо не пнули в бок. Пришлось вставать. Сначала на четвереньки, потом, держась за столб, на ноги. Голова кружилась. Перед глазами плясали мушки.

Когда пришла в себя, заметила накрытые полотенцем лепешки, и рот сразу наполнился слюной, но надо было выйти во двор.

Толкнула дверь — не заперто. Шагнула из полумрака сарая на солнцепек. Прищурилась. Богатый двор — большая бочка. И тело сразу зачесалось от одной только мысли, что там вода.

В Хайде умывальни устраивали прямо во дворах. Завешивали кусок пространства ковром, прокапывали канавку к ближайшему дереву, чтоб вода не пропадала. Чуть в стороне, но тоже на свежем воздухе, оборудовали отхожее место. Туда девушка и направилась в первую очередь.

Когда закончила, подошла к бочке, с трудом сдвинула крышку. Облизнулась — вода. Много воды. Нагнулась за ведром, но ее опередили. Лазурный дерх подал ведро, а золотой держал в пасти что-то похожее на полотенце. И морды такие выразительные…

— Да ну, — отмахнулась от себя Анди, — вы точно животные, но за помощь спасибо.

Когда начала стягивать с себя грязную рубашку, в голову пришла умная мысль о сменной одежде. Замерла в нерешительности. Но тут в закуток завернул черный дерх, выплюнул на каменную плиту сверток с одеждой, еще и лапой подпихнул.

Анди замотала головой. Нет, нет и нет. Это невозможно. Может, их дрессировали? Точно. Дрессировали. Она слышала о таких животных, которые выступают перед публикой.

Растеряно кивнула. Подобрала одежду, отряхнула, накинула на крючок. Потом с наслаждением стянула с себя рубашку.

Хозяева здесь жили щедрые. На полочке под навесом нашлось жидкое мыло, скребок для тела, и Анди с наслаждением принялась отмывать многодневную грязь. Промыла волосы. Пощупала виски — там уже прилично отросло и надо бы раздобыть бритву. Волосы решила не заплетать — пусть высохнут. С недовольством отметила, что кожа начала светлеть.

Вздохнула — все не так в ее жизни. Она так старалась быть троглодкой: вымачивала волосы в лье, кожу натирала соком дички, долгими ночами под звездами постигала путь песка, а что в итоге? Родное племя отторгло, вышвырнув в мир как сгнившую еду.

Анди приняла их решение, ушла, но и мир ее отверг. Она смирилась со смертью, и тут пустыня подбросила еще один шанс, только этот шанс вел на север, туда, где много воды, а зимой все покрыто белым.

— Сбегу, — проговорила упрямо. Она дочь песков. Ее место здесь.

Вытерла волосы, ожесточенно растерла лицо. Нечего чужакам видеть слезы. Дети пустыни не плачут. Никогда. Они только кричат в ночь, когда не остается сил сдерживать горе.

Сдернула с крючка притащенную дерхом одежду. Расправила. А ничего так… Дешево, но чисто. Ей доводилось и похуже носить.

Надела шаровары, топ, сверху широкий кафтан с прорезями по бокам, подпоясалась платком. Почувствовала себя снова живой.

Там, в рабстве, она съежилась внутри себя в крохотную горошину. Запрещала думать, чувствовать. Это не ее бьют, не ее продают на рынке, не ее будут приносить в жертву. Тело хотело жить, и потому она бездумно сопротивлялась и продаже, и попыткам принудить к покорности.

— Троглодка, — сплюнул при виде ее избитого тела владелец рабов, — я сразу сказал — толка не будет, зря только притащили.

— Так сама к каравану вышла, — возразил помощник, — как было не взять. Да и Рах клялся, что к троглодкам знает подход и может сломить любую.

— Сломать он может, а не сломить, — разозлился хозяин и приказал: — Отдать жрецам. Если повезет и доживет до завтра.

В ладонь ткнулся холодный нос. Анди вынырнула из горьких воспоминаний, потрепала дерха по голове и пошла в сарай. Ее ждали вода и лепешки. На ней чистая одежда, и тело больше не болит. Чем не счастье? Об остальном она подумает потом.

Жарклан, стоя на пороге, проводил девчонку пристальным взглядом. Показалось или нет, что кожа после мытья у той утратила свою красноту, да и волосы посветлели. Подозрительно, ох как это все подозрительно.

Из дома его выгнала суета дерхов. Сначала на кухню сунулся один и стащил полотенце со стола. Жарклан было погнался, но потом махнул рукой — пусть забирает. Главное, чтоб еду не начал таскать со стола. Затем появился второй и сразу юркнул в жилые комнаты. Жарклан с руганью рванул следом, но путь перегородил еще один. Слуга наткнулся взглядом на оскаленную пасть и передумал. Посторонился, выпуская дерха из комнаты. Тот держал в зубах сверток с женской одеждой. И как только догадался, что именно надо взять?!

Прошлый хозяин животин, да будет светел его последний путь, как-то раз признался, что чувствует себя прислужником у дерхов.

— Понимаешь, Жарк, они порой посмотрят, а у меня внутри все переворачивается, и рука сама тянется лишний раз корм дать или воды подлить. А иногда они втроем действуют так, словно общаются между собой. Один попадет в беду, а двое уже бегут на помощь. Ты же помнишь пожар в загонах?

Жарклан помнил. Как и то, что двое дерхов сорвались с прогулки и помчались из города в усадьбу, словно почуяв с товарищем беду.

И вот теперь творились что-то странное. А всему виной она, и Жарклан с ненавистью проводил взглядом скрывшуюся в сарае девчонку. Свалилась на их голову. Зараза!

Туманные тропы подпространства известны были давно. Как давно было известно, что лишь безумец мог сунуться на них без проводника. Зайти-то можно было всем, а вот на выход требовалось благословение богов. О судьбе несчастных, сгинувших по собственной дури, можно были только гадать.

На тропах не существовало земли и неба в привычном понимании. Не было ориентиров — по всем сторонам висело одинаково серое нечто…. Даже точки входов и выходов — едва заметное уплотнение пространства — можно было не заметить, плутая днями.

А сколько легенд и сказок было построено на таких вот беднягах, вышедших в другой части света. Еще в подпространстве можно было нарваться на временную ловушку и провести в ней несколько минут, по возвращении обнаружив, что потерял пару лет. Ходили слухи о туманниках, питавшихся там людьми. О провалах в другие миры. О сводивших с ума призраках тех, кто навечно остался на тропах. Словом, место было не для приятных прогулок. Но искушение потратить один день вместо трех-четырех месяцев пути заставляло людей снова и снова испытывать судьбу, вступая на тропы.

С мирской стороны входы располагались на вершинах холмов, гор и барханов. Годилась и небольшая возвышенность. Не один мудрец лишился своей бороды в спорах о столь странном расположении. Говорили, что магический фон возрастает с подъемом местности. Другие утверждали, что с высотой ослабляется притяжение мира и потому открываются проходы наизнанку. Истина, как обычно, лежала посередине равнодушная к спорам.

Первыми выход из положения нашли маги. Расставили лишь им видимые магические метки, создали карту и начали брать золотом за провод караванов.

С тех пор за триста лет случалось всякое: и плохое, и хорошее.

После провода по тропам армии Шаэрда четыре крупнейших государства на материки объявили ковен вне закона, ну а следом, не без ехидной радости, к ним присоединились почти все страны. Ковен на тот момент считался богатейшим орденом. К тому же был неподвластен ни одному государство и, что самое главное, ни с кем не делился доходами, а только получал немаленькие деньги.

Ссориться не выгодно было никому, как никому не хотелось внезапно обнаружить на заднем дворе вражескую армию. Маги к пожеланиям граждан прислушались. Подняли цены за проводку — у них же убытки из-за ограничения числа клиентов — и с гордостью объявили нейтралитет к любым военным операциям. Придерживаются его до сих пор. Только это не мешает им проводить отряды наемников, если те платят золотом и в документах записываются мирными хлебопашцами.

Кто именно первым понял, что дерхи умеют находить путь домой, доподлинно не известно. Историки утверждают, что случилось это лет двести назад, когда пошла мода держать дерхов как питомцев. Не во всех домах приживались эти капризные животные, но те, кому посчастливилось стать их хозяева, не могли нарадоваться. Дерхи оказались отличными нянями, преданными охранниками и заботливыми компаньонами, однако излишняя самостоятельность в выборе хозяина делала их дорогим и непредсказуемым приобретением.

Молва утверждала, что в том знаковом путешествии перебравший маг — маги тоже люди — потерял метку выхода. Другие добавляли, что потерял он не только метку, но и голову, упав замертво на туманной тропе. После ковен обвинил в случившемся хозяина таверны, подлившего невесть что в кружку мага. Народная же молва списывала все на дурацкий спор, а также на смешанный «Выхлоп дракона» со «Слезой девственницы», после которого герой попытался неудачно магичить. Результат изменил историю. Потерявшийся и уже попрощавшийся с жизнью караван — труп мага тащили из упрямства, а вдруг оживет — вывел дерх. История не сохранила ни клички животного, ни кому оно принадлежало, зато количество принятого на грудь магом перечисляла охотно, добавляя, что вышли страдальцы аккурат к дому хозяина дерха.

Уже после выяснилось, что дерхи способны запоминать до тридцати точек выхода. Из просто забавных питомцев они превратились в ценность, стоимость которой на мировых рынках оценивалась порой не меньше, чем хорошо подготовленный отряд наемников.

Семья Гарванских, основатели первого питомника дерхов, приписывала своему предку подвиг вывода с тропы того каравана. В пользу данного утверждения говорило то, что именно род Гарванских мог похвастаться крупнейшим в мире питомником дерхов. Мог, но Гарванские остались в прошлом. Кому они перешли дорогу или отказали, история умалчивает, зато рассказывает о сожженной усадьбе, разгромленных домах, перебитых слугах, трупах главы семейства, его детей и внуков.

Личные дерхи Гарванских разбежались. Их пытались поймать. Кто-то даже преуспел — дерхи давно жили среди людей и не могли вернуться в дикую природу.

Питомник унаследовала основанная Гарванскими гильдия проводников. Их силами животных удалось сохранить и продолжить тренировки. Вот только ходили упорные слухи, что за последние двадцать лет после убийства семьи Гарванских лет в питомнике не родилось ни одного детеныша.

— Слышь? Ты там жива?

Дверь сарая скрипнула, впуская полуденный жар с улицы. Ночной дерх поднял голову, недовольно прищурил янтарные глаза. Анди задумалась было, с чего она решила, что дерх недоволен, но гость требовал внимания.

Дома она вела бы себя иначе. Усадила в самый прохладный угол. Налила свежей воды. Подала молока, лепешек. Здесь… Поднялась с сена, села, разглядывая мужчину.

Слуга господина был еще не стар, но уже и не молод. Низковат. Толстоват. Лысоват. А еще горячее дыхание песков выдавливало воду из тучного тела, отчего северянин постоянно потел.

Дети пустыни не потеют. Даже в самые жаркие дни. Путь песка велит относится к любой воде как к драгоценности. И потому все троглоды имеют стройные подтянутые тела, а их старики напоминают сухостой, а не поднявшееся тесто.

— Что смотришь?

Северянин не только потел, но еще и был груб.

— Учти, попробуешь что-нибудь сотворить, тебя накажут. Поняла?

На бальярском он говорил с едва заметным мягким акцентом, а еще нервничал точно вор, который первый раз решил стащить кошелек.

— Зови меня господин.

Анди удивилась. «Господин»? Да пусть ее поглотят пески, если она станет звать слугу господином. По законам Хайды, которые она успела понять, пока маялась на торговом месте, господин у раба один — тот, который его купил или получил в подарок. Еще может быть госпожа, если господин женат. Но два господина?

Хмыкнула презрительно. Отвернулась.

Северянин тут же разозлился, и мокрое пятно из подмышек поползло по ткани рубашки на грудь.

— Вот значит, как! — выплюнул зло, добавляя: — Продажная девка, а гонора точно у королевы. Но я тебя проучу. Посидишь голодной, поумнеешь.

Хлопнул дверью, унося с собой запах еды.

Анди с тоской вдохнула аромат мясной подливы, тушеных овощей и улеглась обратно. Сколько раз она корила себя за несдержанный нрав?! Вот и сейчас — чего стоило согласиться? И побои не помогли. Проклятый характер!

На кухне Жарк с раздражением шлепнул тарелку на стол. Вытер потное лицо полотенцем. С тоской вспомнил, что на родине сейчас конец лета. Лес изнемогал обильным урожаем грибов и ягод, в прохладных реках билась рыба, песок существовал лишь на берегах озер и рек, а не на мебели, в постели и в еде.

Недовольно смахнул пыль со стола. Прикрыл окно. Дыхание пустыни ощущалось везде. И ведь просил хозяина снять дом с окнами на залив. Там хоть по вечерам чувствовалась прохлада с воды. Нет, не стал селиться в богатом районе, где полно иностранцев. Решил поближе к местным быть. Еще и девчонка эта… Ох, чуется Жарку, что будут от нее проблемы и большие… Вот слиняет она с дерхами, бросив их в этой дыре.

Говорили ему, что Хайда — гиблое место. Что не стоит с хозяином сюда отправляться. Но подвело знание бальярского, доставшееся от бабушки, пусть светел будет ее путь, да преданность семье.

Хозяина он помнил еще детенком. Собственными руками вырезал господину меч из дерева. Учил ездить верхом. И свято верил, что тот без него пропадет, потому как добрый слишком. Вот и на девчонку потратил столько, что проще было ковену заплатить за место в караване. Только сделать подобное означало заявить, что у них трое дерхов без проводника и любой может претендовать на место их хозяина.

Лет пятьдесят назад в большинстве стран был принят закон, запрещавший удерживать дерхов против их воли. Говорили, что приняли его с подачи Гарванских, отстаивавших право питомцев служить людям по своему выбору.

Но как обычно бывает, закон работал не только на защиту. Если дерх терял хозяина, то по закону считался свободными. И на любого свободного дерха разворачивалась охота. Стать хозяином животного было голубой мечтой многих, потому как платили проводникам золотом и серебром.

Но троглодка! Еще и рабыня, вдобавок порченная. Хуже был только туманник. Пусть свидетелей эта тварь не оставляла в живых, но людская молва обладала отличным воображением, рисуя самое страшное, что лишь могла вообразить.

Тарелка поползла по столу.

— Ах ты ж, вымесок! — полотенце опустилось на голову лазурного дерха, который длинным хвостом подтягивал тарелку к себе.

Дерх пригнулся, однако тянуть не перестал.

— Отдай, — Жарк кинулся отбирать. Некоторое время они тянули каждый в свою сторону, но тут сбоку мелькнуло рыжее тело, вспрыгнуло на полку над очагом, отчего та отчаянно заскрипела.

— Стой! — закричал было Жарк, но было поздно. Дерх длинным когтем подцепил лежащий на полке мешок, вспорол ткань, махнул лапой, скидывая вниз — и кухня погрузилась в белое облако.

Жарклан закашлялся, замахал руками, разгоняя мучную пыль. Шагнул в сторону, наткнулся на твердое — в тесной кухне было не развернуться, — выругался, и ему вторило:

— Бамс, та-дамс, трак-та-ра-рак.

Вокруг что-то невидимое рушилось, падало, разбиваясь.

— Чтоб у вас хвосты отсохли, — с чувством вселенской обиды высказался Жарк.

Мучная пыль залезла в нос, в рот. Он прижал ладонь к лицу, зажимая. Не помогло. Стало лишь хуже.

— Апчхи! Чтоб у вас вся шерсть повылезла. Апчхи! Еще раз суньтесь, не посмотрю на вашу ценность — получите по хребту.

От мысли, что получат — да, он так решил, — полегчало.

Пыль медленно оседала, открывая разоренную кухню. Жарк скользнул растерянным взглядом, снова выругался. Взлохматил волосы. Это не досадное происшествие, а целая трагедь. Полка висела на одном гвозде, под ней валялись разбитые горшки, выпотрошенный мешок из-под муки. Один из горшков опрокинул котел, и ужин вытекал на пол, наполняя кухню запахом тушеного мяса и овощей. Мужчина переступил — под ногами скрипнули остатки тарелок, которые он сам смахнул с буфета. А по всей кухне белым снегом лежал тонкий мучной слой. Не хватало лишь одного предмета — тарелки с едой для троглодки.

— У-у-у-р-р, — издал боевой клич Жарк и, горя жаждой мести, выскочил из кухни, потрясая все тем же полотенцем. Запнулся об удивленный взгляд хозяина, замер посередине двора, открывая и закрывая рот.

— Почему в таком виде? — вскинул брови Ирлан, оглядывая присыпанного белым — точно он решил податься в пекари — слугу. — И можно полюбопытствовать, кого ты собрался прибить полотенцем? Воришку? Боюсь, местным оно не угроза.

Жарк выпустил воздух, сдулся. Вытер лицо полотенцем, еще больше размазав муку. Сокрушенно вздохнул. Открыл было рот, но передумал — начни он жаловаться на произвол животных, совсем себя дураком выставит. Ирлан только посмеется и все.

— Простите, господин, я не разглядел, кто это был. Услышал грохот, прибежал на кухню, а там… Посмотрите сами. И, боюсь, ужин придется заказывать в соседней таверне.

Ирлан задумчиво хмыкнул, прошел в дом. Жарклан засеменил следом, зажимая нос. Чихать хотелось нестерпимо.

Анди прикрыла дверь сарая и тоже задумалась. Толстяк не сдал дерхов. Странно.

Придвинула к себе тарелку, сдула муку, пальцами подцепила кусок мяса. Прожевала. Блаженно зажмурилась, потом уважительно покосилась в сторону дома. А слуга, оказывается, умеет готовить. И за это она ему готова простить все, кроме обвинений в порченности.

Облизнула пальцы, отправила в рот следующую порцию — ложку дерхи не принесли. Саму тарелку притащил лазурный, удерживая ее в пасти и подпирая кончиком хвоста. Удивительная дрессировка. Прям хочется тому, кто занимался животными, устроить ночь великой памяти.

Анди с удовольствием съела все, до последнего кусочка. В животе образовалась приятная тяжесть, и мысли потекли… одна лучше другой.

— Сбегу, — повторила вслух Анди. Зажмурилась, уже ощущая жаркое дыхание пустыни на лице. Пусть племя ее выгнало, она может попытать счастье в оазисах Жербы. Там принимают всех, а девушек особенно. Придется, правда, выйти замуж, но можно попробовать доказать свою ценность и другим способом. Она ведь многое умеет, правда, многое.

Сбежать же от северянина казалось делом простым — ее даже не охраняют. Уйти от патрулей Хайды будет еще проще — эти сонные мухи просыпались лишь на закате, вылавливая перебравших граждан. Приличная одежда не привлечет внимания работорговцев, платок на голову скроет ее принадлежность, а кожа посветлеет за пару дней… Тогда и можно шагнуть на путь песков.

Оставался единственный вопрос — что нужно в Хайде чужаку и когда он собирается обратно.

Купец? Не похоже. Ни товаров, ни слуг. Наемник? Такой не стал бы торговаться со жрецом. Богатый сынок, который решил попутешествовать на деньги родителей?

Анди вспомнила сталь в голосе северянина, когда тот общался с целителем. Да, этот человек явно привык командовать, он точно из благородных. Но что ему нужно в Хайде?