Глава 9

Поезд пришел в Минск в пять часов утра. Несмотря на столь ранний час, санитарный эшелон уже встречали. Десятки повозок с ранеными и санитарные машины заполонили пространство вокруг вокзала. Я вышел, постоял в тамбуре, потом опять зашел в купе. Где-то спустя полчаса появился штабс-капитан.

– Сергей Александрович, нужна ваша помощь.

– Я готов.

Следующие несколько часов я переносил раненых в вагоны и вместе с санитарами и сестрами милосердия устраивал их на полках вагонов. Стоны, скрип зубов, вид окровавленных повязок и ампутированных конечностей вместе с тошнотворным запахом гниющих ран, лекарств, потной и грязной одежды – все это, пусть даже касательно, дало мне первое понимание войны, как о некоем грязном и отвратительном деле. Наконец поток раненых иссяк. Выйдя из вагона, я спустился по лесенке. На платформе стоял пожилой санитар с наброшенной на плечи шинелью и дрожащими руками пытался закурить. Я подошел к нему в тот момент, когда ему это наконец удалось. Тот несколько раз жадно затянулся и только тогда обратил на меня внимание.

– Вы молодец, Сергей Александрович.

– Спасибо, Степан Дмитриевич. Теперь все?

– Побойтесь Бога! Это только начало! Сейчас раненые потоком пойдут. Мы их тут будем сортировать. Кого на операцию, кому перевязки и лекарства, а увеченных солдат – комиссовать и в Минский госпиталь, на дальнейшую поправку. Вы остаетесь?

– Нет. Мне надо узнать, где сейчас моя сестра находится.

– Дело святое! Помощь родной душе Богу угодна, – он тяжело вздохнул. – Что ж это на свете делается?! Человек на человека смертоубийством идет. Разве так можно? Вы видели наших врачей, с которыми вместе ехали? Мальчишки сопливые совсем! И медсестры такие же! Половина из этих лекарей сегодня ходили бледные, как та простыня! А у Порошиной, медсестры, даже истерика была. Эх! Что тут говорить! Вы только сейчас не езжайте, а дождитесь сначала нашего коменданта, Сергей Александрович. Он наверняка уже что-то для вас узнал.

Не успел он так сказать, как из рассветных осенних сумерек послышался голос молодого парнишки – санитара Прошки:

– Сергея Александровича не видели?!

– Он в соседнем вагоне вроде был. Посмотри там, – ответил ему голос старшей медсестры Анастасии Никитичны, рассудительной и уверенной в себе женщины.

– Здесь я! Здесь! – откликнулся я.

– Уф! Насилу отыскал вас! – он подбежал ко мне. – Его высокоблагородие вас кличет! Идемте!

Спустя несколько минут я уже входил в купе коменданта поезда. Лицо капитана было суровое и напряженное.

– Прошка проводит вас на вокзал. Там стоит машина, которая повезет врачей и медикаменты в ту дивизию, где возглавляет медико-санитарную часть Павленко, – тут он протянул мне вещмешок. – Это передадите Михаилу Дмитриевичу. Теперь собирайте вещи и идите.

Когда я уже уходил, он мне вдруг неожиданно сказал:

– Война не прощает глупостей, поручик, поэтому постарайтесь их не совершать. С Богом!

Не успели мы выехать из города, как водителю пришлось снизить скорость, потому что ведущая к фронту дорога была просто забита телегами с грузами, накрытыми брезентом, санитарными повозками, отрядами солдат, которые шли неровными рядами, скользя по залитому жидкой грязью шоссе. Иногда, по полям, обгоняя тяжело катящиеся обозы, скакали отряды кавалерии. Водитель, громко ругаясь, лавировал в этой толчее, как только мог. С риском завязнуть, он обходил по краю дороги неспешные обозы, затем обогнал артиллерийский дивизион, который с металлическим лязгом медленно тащился по размытой дороге. Огромные лошади-битюги с трудом тащили за собой подпрыгивающие на неровностях пушки.

Грохот орудий я услышал задолго до того, как мы въехали в город, где находился полевой лазарет. Местных жителей почти не было видно, а вот людей в шинелях и фуражках с кокардами было изрядно. Наглухо заколоченные магазины, выбитые окна, разрушенные заборы и бродячие собаки на пустынных дворах говорили о войне, разрухе и бегстве жителей из города. Где-то впереди, не переставая, гремела артиллерийская канонада.

Поплутав по улицам, машина наконец подъехала к каменному зданию с фальшивыми колоннами и аляповатыми украшениями из лепнины. Над его крышей вился белый флаг с красным крестом, а перед главным входом кружился людской водоворот, состоящий из раненых, сестер и врачей. Чуть в стороне стояло около десятка телег, на которые сейчас укладывали и рассаживали раненых сестры и санитары. Машина, объехав их, остановилась напротив центрального входа. Спрыгнув с кузова, я спросил первого попавшегося мне на глаза санитара, где найти главного врача. Тот, не замедляя шага и не глядя на меня, махнул рукой в сторону госпиталя и быстро сказал:

– Там спросите!

Войдя в холл, я почти сразу наткнулся на группу из трех врачей. На мой вопрос откликнулся мужчина выше среднего роста, широкоплечий, с большой седой головой и резкими чертами волевого лица.

– Это я. А вы кто?!

– Богуславский Сергей Александрович.

– Гм! Я вас не таким представлял. Вы прямо… как медведь, батенька! Вон плечищи какие!

– Что с Наташей?! У нее горячка?

– Тут такое дело вышло… нехорошее. Даже не знаю, как и сказать! Знаете, солдатам правду-матку режу! Говорю, как есть! Без ноги будешь или без руки, а тут…

– Говорите!

– Вашу сестру изнасиловали.

– Кто?!

– Немцы. Пятнадцатого сентября, ближе к вечеру, в Сморгонь ворвался немецкий кавалерийский полк. Наши, в спешке, начали отступать. Шесть телег с ранеными, врач и две медсестры попали в плен. Видно, ездовые, в спешке да в потемках, с дороги сбились. Спустя три дня подошло подкрепление, и в тот же день город был отбит. Тогда их и нашли. Наташа после случившегося полностью ушла в себя. К тому же простудилась сильно. Несколько дней была высокая температура, бредила, кричала. Вот я и дал телеграмму.

– Где она?!

– Идемте!

Полевой госпиталь находился в здании усадьбы. В комнатах с высокими потолками пахло лекарствами и мочой, а на койках, стоявших почти впритык друг к другу, лежали и сидели раненые. В женском отделении, в самом дальней комнате, за отделенной ситцевой занавеской в углу стояла кровать сестры. В первый момент мне даже показалось, что это не она, а какая-то другая девушка. Свалявшиеся волосы, худое изможденное лицо, почти сошедший синяк на правой скуле. Но хуже всего были ее глаза. Они были потухшими и пустыми, словно та Наташа, которую я знал, умерла.

– Сестренка! Ты как?

Она словно очнулась, посмотрела на меня. Взгляд сначала был настороженным, но потом снова стал прежним, равнодушным.

– Сережа. Приехал.

– Как ты себя чувствуешь?!

– Душа болит, – в следующее мгновение ее глаза наполнились слезами и она заплакала. Она не закрывала лицо руками, не кричала, а просто лежала, а по ее худым щекам текли слезы. Не зная, что делать, я развернулся к Павленко, но тот только пожал плечами и сказал:

– Тут я помочь бессилен. Давайте лучше Людмилу Сергеевну приглашу. Она с ней вроде нашла общий язык.

Он ушел, а я повернулся к Наташе.

– Успокойся, хорошая моя, – я попытался погладить ее по руке, как она вдруг вскрикнула:

– Не надо! Не трогай меня, пожалуйста!

– Хорошо, Наташа. Хорошо. Ты, как только встанешь на ноги, мы с тобой поедем домой. Будешь варить мне борщи, и заживем мы, как прежде.

– Как прежде уже никогда не будет. Никогда! Ты понимаешь – никогда! – в ее голосе звенела приближающаяся туча-истерика, которая вот-вот должна была пролиться новыми слезами. – Я не могу спать! Каждую ночь вижу их…

– Наташа, здравствуй!

Я обернулся на голос, раздавшийся за моей спиной. В двух шагах от кровати стояла стройная и довольно симпатичная женщина, лет тридцати пяти. У нее были внимательные и добрые глаза, но еще в них была боль. Тщательно скрываемая душевная боль, которую мне нередко приходилось видеть в глазах моей матери, когда та сидела у моей постели. Я поднялся.

– Сергей Александрович. Брат Наташи.

Она внимательно оглядела меня, а потом сказала:

– Где-то таким я вас и представляла. Наташа рассказывала мне о вас. Говорила, что я сразу вас узнаю: в плечах косая сажень и кулаки крепче железа. Меня зовут Людмила Сергеевна. Вы выйдите пока, Сергей Александрович, и подождите меня за дверью.

– Хорошо.

Я стоял в коридоре и ничего не чувствовал, только в голове, как метроном, стучала одна мысль: убить, убить, убить… Видно, нечто подобное этим мыслям отразилось и на моем лице, потому что, когда врач вышла, она бросила на меня теплый, сочувствующий взгляд и тихо сказала:

– Не сжигайте себя, Сергей Александрович. Судьба так сложилась, и поправить что-либо уже не в наших силах.

– Я спокоен. Вы лучше о Наташе расскажите.

– Хорошо. Идемте к окну. Там поговорим.

Я ожидал, что она начнет говорить, но врач молчала, глядя через стекло на серое осеннее небо и мокнущие под мелким секущим дождиком голые деревья. Ее поведение показалось несколько странным, но чем оно вызвано, мне стало понятно только в процессе нашего разговора.

– Скажу вам прямо, – начала говорить она, продолжая смотреть в окно, – у вашей сестры сильнейший психологический надлом. Насколько мне известно, у нее два с половиной месяца назад был убит жених, теперь она сама подверглась насилию и издевательствам. Под таким грузом и более сильный человек может сломаться, а тут хрупкая девушка. Как вы могли отпустить ее на фронт? Не понимаю!

– Я не уменьшаю своей вины, но скажите: как можно удержать человека, который просто игнорирует ваши слова и доводы. Силой? Закрыть на ключ?

– Извините меня. Это ваши семейные дела, и я не должна была это говорить! Я не психиатр, а врач-терапевт, но при этом считаю, что по приезде в Петербург ей нужно будет лечь в больницу. В психиатрическую клинику.

– Когда она сможет встать на ноги?

– Через три-четыре дня, а вот насчет психики тут все намного сложнее. Для начала дам совет: не торопитесь с отъездом. В Минске, в госпитале, есть врач такого профиля. Очень хороший специалист, но ему надо будет заплатить.

– У меня есть деньги.

– Тогда езжайте в Минск и договаривайтесь с ним. Христофоров Сергей Осипович. Если, даст бог, все будет хорошо, через неделю вы сможете увезти ее домой.

– Вы не знаете, как все случилось?! Наташа не говорила?

– Нет. Подобные вопросы вызывали у нее плач и истерики, но и без нее я знаю, что произошло, – она с минуту молчала, потом продолжила: – Второй изнасилованной девушкой была моя младшая сестра. Мы с ней на фронте с февраля пятнадцатого года, поэтому она много чего видела и перенесла. У нее есть жених, поручик Мелентьев Иван Васильевич. Если хотите, можете с ним поговорить, он командует третьей ротой.

– Где сейчас ваша сестра?!

– С оказией отправили домой. Теперь извините, мне надо идти работать, а вы идите, посидите с ней.

Я сидел у кровати сестры, пока та не уснула, затем вышел в коридор и встал у окна. Серое небо, мокрые унылые деревья. На душе у меня была такая же серая, жидкая, холодная грязь.

«Где мне их искать? Немцев там тысячи… Погоди! Ведь врач назвала мне фамилию жениха своей сестры. Мелентьев. Иван Васильевич. Точно! Может, он что-то конкретное знает?!»

Выйдя из госпиталя, я сразу обратился к молоденькому прапорщику, в новой, еще не обмятой, топорщащейся шинели, который куда-то спешил с деловитым видом.

– Извините! Как мне попасть в третью роту?

Он резко остановился, окинул меня слегка удивленным взглядом, потом спросил: – А вы кто будете?

– Богуславский Сергей Александрович. Поручик в отставке.

– Хм! Где-то я вашу фамилию уже слышал. Только вот не помню…

– Наталья Богуславская – моя сестра.

– Ах! Извините! – на его щеках появился легкий румянец. – Это настоящая трагедия! Мы все переживаем за нее! Идемте со мной! Я как раз иду в ту сторону и провожу вас.

По дороге он мне рассказал, что впереди, в ста пятидесяти метрах, проходят германские окопы. Но вот странное дело: немцы первое время стреляли целыми днями, а теперь только постреливают. Видно, снаряды берегут, предположил прапорщик. В подтверждение его слов, словно щелкнули кнутом, с той стороны хлестнул одиночный выстрел, за ним вслед послышалась частая стрельба. Вслед винтовкам застучал пулемет, а за ним другой, и уже последними ударили пушки. Только мы соскочили в окоп, как в мокрую землю рядом со мной с чмоканьем впились несколько пуль, после чего стрельба начала затихать и, не успели мы пройти и тридцати метров, как совсем прекратилась.

– Кто идет? – неожиданно впереди раздался голос.

– Свои, братец, свои, – поспешно ответил прапорщик.

Из-за угла поворачивающей в сторону траншеи появились два бородатых солдата в мятых шинелях с винтовками в руках.

– Ваше благородие, а кто с вами?

– Ему надо переговорить с поручиком Мелентьевым.

– Так он в штабной землянке, с господами офицерами, ваше благородие. Прикажете сопроводить?

– Благодарю, братец.

Прапорщик повернулся ко мне:

– Вас проводят, господин Богуславский.

– Спасибо вам большое…

– Максим Сергеевич Лещев.

– Спасибо вам, Максим Сергеевич. Удачи вам.

Дальше я шел, в сопровождении солдата, по окопу, полному людей с серыми, уставшими лицами, в такого же цвета шинелях, пока мы не свернули в ход сообщения, ведущий к офицерской землянке.

Поручика я нашел в компании двух офицеров. Они курили и о чем-то тихо беседовали. Стоило мне войти, как разговор прервался и все трое с явным удивлением уставились на человека в гражданской одежде.

– Здравствуйте, господа. Мне нужен поручик Мелентьев.

– Я Мелентьев. Чем обязан? – подал голос офицер с седой прядью на виске.

– Я брат Натальи Богуславской.

– Извините нас, господа, – обратился к офицерам поручик. – Нам надо поговорить.

Он встал, накинул на плечи шинель.

– Идемте. Поговорим на свежем воздухе.

Мы вышли в траншею. Несколько секунд мы вглядывались друг в друга, потом я спросил:

– Расскажите, как все произошло, Иван Васильевич?

Поручик говорил короткими, рублеными предложениями, тщательно скрывая эмоции. Из его слов стало ясно, что на отступавший санитарный обоз наскочил отряд конной немецкой разведки. Сразу не разобравшись, в сумерках, уланы сгоряча застрелили двух ездовых, после чего оставили несколько солдат с унтер-офицером в качестве охранников и поскакали дальше. Германцы завернули телеги и погнали их в тыл, после чего разделили. Раненых куда-то увезли, а четырех ездовых, мальчишку-фельдшера и медсестер заперли в сарай, где они просидели до вечера, пока не пришел полупьяный офицер. Оглядев всех, развернулся и ушел. Спустя полчаса пришли солдаты и отвели девушек в дом местного старосты. Там, как оказалось, праздновал свой день рождения какой-то полковник, а русских санитарок «пригласили» украсить мужской стол женским присутствием.

– Потом они перепились, и тогда случилось то, что случилось. Под утро их снова заперли в том сарае, а через двое суток наши выбили германца и освободили пленных. Вот такая трагическая история приключилась. Вы-то зачем приехали?

После короткого рассказа я спросил поручика:

– Ваша Таня ничего не говорила о приметах… насильников?

– Вам это зачем?! – недовольно спросил он.

– Вдруг дорожки пересекутся? Всякое бывает.

– Послушайте, Сергей Александрович, вы чисто штатский человек, поэтому ваши дорожки никогда не пересекутся. Вы по какому ведомству служите?

– Не служу. Поручик в отставке. Воевал. Получил двойное ранение. Частичная потеря памяти.

– Пусть так! Но это все равно ничего не меняет. У вас все?

«Он явно что-то знает, но не хочет говорить».

– Нет. Мне надо знать все то, что знаете вы.

– Я уже все сказал, что вам положено знать, – это было сказано твердым и жестким голосом, отметающим всякие возражения.

«Разозлить. Вывести из себя. Возможно, проговорится».

– По вашему лицу видно, что вы сами не прочь отомстить, да видно что-то не складывается.

При моих словах лицо поручика затвердело, а глаза потемнели от гнева.

– У вас все?!

– Вы обращались к командованию, а вам строго-настрого запретили идти в тыл германца? Я прав? – продолжал я на него давить.

Мелентьев, видно, посчитал мои слова за издевательство. Ожег бешеным взглядом, рука метнулась к кобуре, но затем медленно опустилась. Смысла в дальнейшем разговоре не было, но я не хотел, чтобы мы расстались врагами, и поэтому, как только он начал разворачиваться, чтобы уйти, я сказал:

– Удачи вам, Иван Васильевич!

Вернувшись к госпиталю, некоторое время пытался найти место, где можно будет переночевать, пока не наткнулся на санитара, который предложил мне свою койку, так как уходил в ночь дежурить. Решив вопрос с ночевкой, пошел навестить сестру, но меня к ней не пустили, сказав, что ей дали снотворное и она сейчас спит.

Рано утром, с попутной машиной, я уехал в Минск. Найдя в госпитале Христофорова, я объяснил ему ситуацию. Он согласился мне помочь, оценив свою помощь в три золотые монеты. По случайной фразе, проскочившей в нашем разговоре, мне стало понятно, что именно он наблюдал Татьяну, младшую сестру Людмилы Сергеевны.

В госпитале мне удалось узнать, что после обеда в нужном мне направлении поедет машина, которая повезет вылечившихся солдат обратно в часть. Найдя шофера, я договорился с ним о месте для нас с доктором. Так как до отъезда у меня оказалось около трех часов свободного времени, я решил их посвятить знакомству с городом, в котором был впервые. Первое, что сразу бросалось в глаза, так это отсутствие нервозности в жителях города, словно фронт не проходил в пяти часах езды от Минска. Пройдясь по улицам, вышел в центр. Проходя мимо бюста Александра II в центре Соборной площади и гостиницы «Европа», вдруг увидел большие стеклянные окна ресторана. В животе сразу заурчало. Войдя, сел за столик возле окна, огляделся. Народа было немного. Официантка приняла заказ, и в ожидании, когда принесут обед, я принялся рассматривать публику. За соседним столиком о чем-то негромко говорили средних лет мужчины, облаченные в полувоенную форму с вензелями ВЗС на чиновничьих погонах. Этих типов я порядком навидался в Петербурге.

«Земгусары. Об отчизне радеют. Конечно, в ресторане защищать отечество проще, чем на фронте. А ты сам разве не такой? Ты почему не на фронте? – и внутри меня появилось чувство неловкости. Чтобы отвлечься от него, снова принялся разглядывать посетителей ресторана. Через два столика от меня сидела пожилая пара, за ними группа о чем-то шумно спорящих офицеров. Неожиданно до меня донесся громкий выкрик одного из спорщиков:

– Пока идет война, и враг топчет нашу землю, долг каждого настоящего мужчины – защищать свою родину! Хватит заниматься выяснением, что делать и кто виноват! Пусть этим займутся политики!

Я отвернулся к окну. Когда мне принесли заказ, я быстро поел, допил минеральную воду под цветочным названием «Фиалка», а затем отправился в госпиталь. Машина уже стояла во дворе.

На этот раз до передовой мы добрались сравнительно быстро. Проводив врача к сестре, я хотел остаться, но тот резким жестом приказал мне выйти. Осмотр Наташи длился около часа. Наконец доктор вышел из женской палаты.

– Как она?!

– Плохо. У нее ярко выраженный психоз, поэтому ей нужно лечь в клинику под наблюдение опытных врачей, и чем быстрее, тем лучше. Сделаем так. Поскольку случай очень сложный, то я прямо сейчас заберу ее в Минск. Вы согласны?

– Доктор, деньги у меня есть. Скажите: сколько?

– Сергей Александрович, я не собираюсь наживаться на вашем горе, но мне придется купить довольно специфические лекарства, поэтому дайте мне еще сто рублей. Все остальное я сделаю сам.

Переезд в Минск оказался очень тяжелым. К тому же доктор, стоило ему увидеть реакцию Наташи на меня, сразу заявил, что сейчас я являюсь лишним раздражителем, после чего посоветовал мне не появляться в ближайшие два-три дня. Делать в Минске мне было нечего, и на следующий день, с попутной машиной, я отправился обратно к линии фронта. Меня все никак не оставляла мысль о новом разговоре с поручиком. Мне нужно было знать то, что знал он. Добравшись до расположения роты, я уже хотел начать расспрашивать о Мелентьеве, как вдруг увидел его самого.

– Вы опять здесь?! Я думал… – секундная растерянность исчезла, и он зло рявкнул: – Какого черта вы делаете в расположении моей роты?!

– Остыньте! Или вы сегодня не с той ноги встали, господин поручик?

– Я еще раз спрашиваю…

– Не надо меня спрашивать. Просто шел мимо и зашел поздороваться. Не более того.

После моих слов из него словно стержень выдернули, глаза потухли, плечи опустились.

– Извините.

– Ничего. Как вы?

Поручик кисло усмехнулся:

– Вы только за этим пришли?

– И за этим тоже.

Какое-то время он смотрел на меня, потом спросил:

– Как ваша сестра?

– Плохо. За внимание – спасибо.

Какое-то время мы мерили друг друга взглядами, потом Мелентьев сказал:

– Извините. Налетел на вас… Ночь не спал. Вот и сорвался.

Я видел, что его мучает желание выговориться, посоветоваться или просто поговорить, но он изо всех сил сдерживал себя, поэтому я решил слегка подтолкнуть его к откровенности:

– Буду в расположении санитарной части еще дня три. Будет желание поговорить, найдете.

– Так вы не уезжаете?

– Нет. Отвез сестру в Минск. Доктор сказал, чтобы не было рецидивов, ее нужно лечить уже прямо сейчас. Значит, неделю, а то и больше, пробуду в этих краях.

– Значит, не уезжаете… – поручик задумался на мгновение, а затем неожиданно спросил: – Где мне можно вас найти?

– Пока нигде не остановился. Так что…

– Тогда так. Связь будем держать через Люду. Как устроитесь, дайте ей знать. Хорошо?

– Договорились.

Вопрос с моим ночлегом решила сама Людмила Сергеевна, когда я к ней пришел. Как оказалось, в подвальном помещении вместе со всякой рухлядью были свалены старые матрацы. На них я провел следующую ночь. Наутро, только успел привести себя в порядок, как меня разыскал солдат.

– Ваше благородие, вас господин поручик кличет!

Столь ранний гонец дал мне понять, что у Мелентьева есть какое-то предложение ко мне, поэтому, не став терять времени, я поспешил в расположение третьей роты. Лицо у поручика было усталое и помятое, но, в отличие от вчерашнего дня, в его глазах не было лихорадочного отчаянно-злого блеска.

– Здравствуйте, Иван Васильевич.

– Здравствуйте, Сергей Александрович. У меня к вам есть предложение.

– В чем оно состоит?

– Как вы отнесетесь к тому, чтобы снова пойти на службу?

В некотором недоумении я уставился на поручика, так как не ожидал именно от него подобного предложения.

– В качестве кого?

– Добровольцем. «Охотником».

Мне сразу захотелось поинтересоваться, от чего он стал таким добрым, но вместо этого сказал:

– Согласен. Что надо подписать?

– Идемте со мной, там все и решим.

До расположения охотников мы добирались под не вовремя зарядившим холодным секущим дождем, и, каждый раз ступая на размокшую землю, я с трудом обратно выдирал ботинки из чавкающей грязи. Поручик шел рядом и смотрел вперед, совершенно не обращая на меня никакого внимания, словно меня и не было рядом, и только подойдя к баракам, проглядывающим через серую завесу дождя, удосужился сказать одно слово: «Пришли».

Подойдя к одному из них, он открыл дверь, и мы оказались в коридоре, где увидели при тусклом свете фонаря, висящего на стене, двух сидящих на скамье солдат. При виде поручика они встали, причем сделали это неспешно, не вытягиваясь картинно перед офицером. Только теперь я разглядел их погоны и лица. Один из них был седоусым гигантом в унтер-офицерском мундире, второй – ефрейтор, плотного сложения, с хитрым взглядом балагура и пройдохи.

– Здравия желаю, ваше благородие, – поприветствовали они поручика, потом унтер-офицер сказал: – Господин капитан на месте. Заходите.

В них не чувствовалось внутреннего страха, что, как мне уже удалось заметить, было свойственно нижним чинам, зато спокойной уверенности и чувства внутреннего достоинства – хоть отбавляй. Поручик кинул руку к козырьку фуражки, пройдя мимо них к широко открытой двери, я же задержался на секунду, чтобы поздороваться.

Получив в ответ небрежное: «Здравия желаю», – зашагал вслед за Мелентьевым.

Переступив порог помещения, оказался в комнате, где помимо стола и нескольких табуреток стоял, топчан, железная печка с небольшой поленницей дров и вешалка для одежды. Как только мы вошли, капитан скинул с плеч шинель и поднялся с места. У него было гибкое и жилистое тело гимнаста и цепкий взгляд решительного человека.

– Здравствуйте, господа, – поприветствовал он нас.

Поручик подошел к нему. Они поздоровались за руку, как хорошие знакомые, после чего Мелентьев сказал:

– Дмитрий Иванович, это человек, о котором я вам говорил.

– Богуславский. Сергей Александрович, – представился я.

– Махрицкий. Дмитрий Иванович. Командир охотников. Присаживайтесь, – когда мы с поручиком сели, он продолжил, глядя на меня: – Давайте сразу объяснимся. Разговариваю я с вами исключительно из уважения к Ивану Васильевичу. Искренне сочувствую вашему горю, но мне нужны решительные и храбрые солдаты, но никак не герои-мстители. Надеюсь, Сергей Александрович, вы меня правильно поняли?

– Правильно, Дмитрий Иванович.

– Вот и хорошо. Вы умеете стрелять?

– Из личного оружия.

– Гм. Хорошо?

– У вас на столе стоит три свечи. Разрешите показать на них?

– Почему и нет?

– Тогда отойдите, пожалуйста, немного в сторону. И вы тоже, Иван Васильевич.

Сам я, пройдя до порога комнаты, резко развернулся, а затем, вскинув руку с пистолетом, трижды выстрелил, не целясь. Комнату мгновенно окутал полумрак.

– До свечей две сажени, и я гасил пламя навскидку. Могу это проделать с трех саженей и погасить, как минимум, две свечи из трех, расставленных в разных концах комнаты. Так же могу стрелять в полной темноте, на звук.

Сначала я услышал, как капитан сначала хмыкнул, а затем крикнул:

– Ерошин! Свечи тащи!

Капитан с минуту изучал затушенные пулей свечи при неверном, мерцающем свете, потом несколько иронично посмотрел на меня и спросил:

– В цирке не пробовали выступать с этим фокусом?

– Нет. Не пробовал.

– Что вы еще можете?

– Убить человека ударом кулака.

Командир охотников бросил на меня испытующий взгляд и неожиданно крикнул:

– Василий Степанович, ты как, дух из него вышибешь?!

На пороге появился гигант в унтер-офицерском звании. Окинув меня быстрым взглядом, сказал:

– Вышибу, ваше высокоблагородие! Только повозиться придется! Вон, какой здоровый, как тот медведь!

– Вы как? – с легкой усмешкой спросил меня капитан.

– Постараюсь его не сильно бить.

– Вы так уверены в себе? – ухмыльнулся в ответ командир «охотников».

– Может, перейдем к делу?

Капитан встал, затем хлопнул ладонью по столу и неожиданно скомандовал:

– Начали!

Я поднялся и развернулся к силачу, который сейчас неторопливо, вразвалку подходил ко мне. Несмотря на видимую неспешность, было видно, что он уже готовиться к схватке. Тело напряглось, а шаг стал упругим. Шаг. Еще шаг. Может, он и был хорошим бойцом, но с моей молниеносной реакцией ему не тягаться. Я успел опередить его нападение, выбросив вперед обе руки одновременно – жесткий блок левой руки погасил удар в самом зародыше, а пальцами правой железной хваткой вцепился гиганту в кадык. Унтер-офицер, багровея на глазах, захрипел, попытался снова меня ударить, но в следующую секунду был просто отброшен в сторону и упал бы, если бы не стена. Повернувшись в сторону офицеров, я сказал:

– В настоящем бою он бы уже лежал, корчась, со сломанным горлом.

Сейчас капитан смотрел на меня так, словно видел впервые. Было видно, что моя молниеносная победа в схватке произвела на него должное впечатление.

– Где вы подобному научились?

– Один японец научил.

– Только этому или еще и другим приемам?

– Другим тоже. Могу показать, – и я многозначительно посмотрел на красного унтер-офицера, стоявшего сейчас у стены и осторожно массировавшего себе горло. Судя по выражению лица, тому явно не хотелось новой схватки.

– Верю, – усмехнулся капитан. – А ты иди, Василий Степанович.

Когда тот вышел, командир охотников продолжил:

– Саенко сильный боец, так что скажу не таясь: поразили вы меня. Теперь скажите мне: человека сумеете убить?

– Надо будет, убью.

– Спокойно так сказали, без надрыва. Значит, приходилось убивать?

– Приходилось.

– С ножом умеете обращаться? Заряд заложить? Лежать на промерзлой земле часами?

– С ножом не работал, так же как и со взрывчаткой. Насчет остального – у меня терпения и воли хватит на трех человек.

Махрицкий посмотрел на поручика, потом перевел взгляд на меня.

– Иван Васильевич, сказал мне, что вы поручик в отставке.

Я достал из кармана документы и протянул их капитану. Тот несколько минут внимательно их изучал, потом поднял на меня глаза.

– Когда вышли из госпиталя?

– Четырнадцатого марта этого года.

– У вас указана полная потеря памяти, но при этом вы явно не похожи на слюнявого идиота. Странно, не правда ли?

– Согласен. Несколько странно.

– Даже не знаю, что и сказать, – он какое-то время крутил мои документы, а потом сказал: – При всех ваших достоинствах у вас нет военного опыта. Отрицать не будете?

– Нет, но думаю, что для солдата опыт дело наживное.

– Вы правильно меня поняли, Сергей Александрович. Сейчас идите в штаб и подайте прошение. При этом не забудьте там сказать, что заручились моим согласием. Ерошин! – на пороге двери возник ефрейтор. – Отведи нового охотника в канцелярию. Подождешь его там, а потом поставишь на довольствие!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

– Сергей Александрович, идите с ним.

Я поднялся.

– Слушаюсь, господин капитан!

В ответ на мое уставное обращение Махрицкий только укоризненно покачал головой. Стоило нам с ефрейтором выйти, как тот стрельнул по мне быстрым взглядом и осторожно спросил:

– Не пойму, как к вам обращаться?

– По имени. Сергей.

– Так-то оно так, но вы вроде бы…

Я посмотрел на него:

– Тебе какая разница?

– Как скажете. Здорово вы приложили Саенко! Раз – и он как рак стал! Красный и глаза навыкате!

Я промолчал. Ефрейтор, поняв, что новичок не имеет желания говорить, замолчал. Сначала я оформил в штабе документы, потом Ерошин привел меня в барак, где мне предстояло жить. Запах пота и несвежего белья перебивал крепкий запах солдатской махорки, зато не в пример солдатам на передовой здесь было тепло и сухо, благодаря трем железным печкам.

– Парни! – сразу с порога крикнул Ерошин. – Я вам новичка привел!

Все как на подбор здоровые и плечистые охотники, до этого занятые своими делами, сразу поднялись со своих мест и окружили меня. За пять минут мне довелось узнать о себе много нового.

– Ну и бычара! Вон плечи какие! Поле вспашет и не вспотеет! На нем не одну оглоблю сломаешь!

– Может, потом поговорим, парни?! Ночь плохо спал, отдохнуть хочу!

Вперед вышел крупный, мускулистый парень. Чернявый, с шалыми глазами. Вылитый цыган.

– Не торопись! Место еще заслужить надо!

– Как?

– Мимо меня пройдешь, значит, заслужил! – по его лицу скользнула уверенная ухмылка.

Охотники вокруг меня сразу подались в стороны, расчищая место для схватки. Я оглянулся на ефрейтора. Тот пожал плечами, дескать, тебе решать. Цыган перехватил мой взгляд, но понял по-своему:

– Никак забоялся?! Не бойся, сильно забижать не буду! Скажите, парни, я ведь добрый?!

Охотники весело рассмеялись, с удовольствием глядя, как этот забавник ломает комедию.

– Люблю, когда кругом одни добрые дядьки, – решив подыграть им, я скорчил глупую рожу. – Так, где моя койка?

Под новый взрыв смеха я шагнул к цыгану. Тот попытался сделать подсечку, но я ушел в сторону, одновременно ткнув весельчака в нервный узел. Заводила взвыл от дикой боли. Шок скрутил его тело, на глазах выступили слезы боли, но он все же сумел устоять на дрожащих ногах. Смех мгновенно оборвался. Лица у охотников посуровели. Они так и не поняли, что произошло, поэтому смотрели на меня, кто настороженно, кто с опаской.

– Парни, вы чего! Я добрый! Мухи не обижу!

– Ага! Мы твою доброту только что видели! – криво усмехнулся один из охотников. – Мишка Цыган один против трех выходил победителем, а ты его в раз скрутил!

– Так я это с испугу!

– Ага! С испугу! Ударил так, словно лошадь копытом лягнула!

Кое-кто засмеялся вслед этим словам, но даже этот смех прозвучал невесело. Видно, «цыган» был душой и заводилой их компании, а пришел чужак и одним ударом побил их непобедимого бойца. Неправильно и как-то даже обидно. Двое парней, подхватив под руки Цыгана, отвели его к койке, а затем осторожно посадили. Остальной народ, не глядя на меня стал медленно расходиться по своим местам.

– Люди, так где моя кровать?

– Вона. Тот, – и один из охотников небрежно ткнул пальцем в рядом стоящий с его топчаном деревянный лежак.

Улегшись на указанный мне топчан, на котором даже лежал матрац, я укрылся своим пальто и, несмотря на суматошно-дерганый день, почти сразу уснул.