3

— А где твоя мама? — спросила я Руслана через несколько дней после того как «Ангел» занял почётное место на стене в гостиной.

Удивительно, но я, проучившись вместе с Русланом пять лет, не помнила, что стало с его матерью. Рассказывая о своих картинах, он говорил лишь об отце.

— Мама… — Руслан грустно улыбнулся, и я сразу поняла, что он скажет в следующий миг. — Умерла. Хочешь, покажу её тебе?

Я кивнула.

— Конечно.

Он показал. Но не фотографию — два портрета.

Один из них хранился в ящике письменного стола в гостиной, и автором его был отец Руслана. На портрете была изображена очень милая смеющаяся женщина в красном платье. Вокруг переливался сияющей зеленью лес, и казалось, что он смеётся вместе с ней.

К тому времени Руслан уже познакомил меня с работами отца, и я понимала, до какой степени эта картина не похожа на все остальные…

— Это он нарисовал незадолго до её смерти. Мама тогда уже не была такой. Рак меняет людей, и она стала… непохожей на себя. Отец нарисовал и положил сюда.

— А почему не повесил?

— Я не знаю, — Руслан пожал плечами.

Зато я, кажется, знала.

Я ведь тоже не захотела брать с собой в эту квартиру своё прошлое. Хотя вещи — это всё же не люди.

Второй портрет, сделанный самим Русланом, был всего лишь карандашным наброском улыбающегося лица. Быстрый и лёгкий, но очень живой и настоящий.

— Ты похож на неё.

— Я знаю, — Руслан провёл кончиками пальцев по краю рисунка. — Отец тоже так говорит. Особенно когда бывает мной недоволен. Мол, ты такой же мечтатель, как и она. Знаешь… — Он вдруг засмеялся. — Это ведь отец у меня художник. А рисовать тем не менее научила мама.

— Да?

— Ага. Хотя она сама никогда этому не училась, рисовала так, для души. И мы с ней вместе… Весь дом разрисовывали. Особенно перед Новым годом. Рисовали на стёклах Деда Мороза, Снегурочку и символ наступающего года.

Руслан говорил с большой нежностью и теплом в голосе, но я слышала в нём тоску. Неизбывную, щемящую, вечную тоску, с которой ничего нельзя поделать. Только смириться.

— А давай сделаем так в этом году?

— Как?..

Он будто очнулся после долгого сна, и не сразу понял, о чём я говорю.

— Разрисуем весь дом. Ну или хотя бы стёкла…

Несколько секунд Руслан молча смотрел на меня. Потом улыбнулся — и, клянусь, в этой улыбке был свет миллионов звёзд.

— Давай!

Я тоже улыбнулась, а затем обняла его.

Наша с Русланом тоска… она была очень разной. Да, мы оба тосковали по матери, которой больше не было рядом с нами. Только его мама осталась в душе Руслана светом и теплом, моя же…

Моя мне только снилась. А потом я просыпалась и понимала, что мамы у меня нет.

Нет… и никогда не было.

Той же ночью Руслан задал осторожный вопрос:

— Вера… а почему ты жила одна?

Он выбрал самый подходящий момент. Разнеженная, убаюканная его любовью, я не смогла не ответить.

— У моих родителей другие семьи. У обоих.

Руслан задумчиво погладил меня по голове.

— Я не понимаю…

— Тут нечего понимать. — Я легла на его грудь и закрыла глаза. — Так бывает. Они оставили меня в прошлом, а сами ушли в будущее. И в их будущем мне места не нашлось.

— Почему?

Кажется, он действительно не понимал.

— Как твой отец закрыл портрет твоей мамы в ящике стола. Как я не взяла сюда свои вещи. Так и они оставили меня. Я была плодом их совместной жизни. Они слишком долго терпели её… И вспоминать больше не хотят.

Руслан молчал так долго, что я даже почти уснула.

— Вера… но ведь ты — не вещь и не портрет. Ты живая.

— В этом и беда, — я улыбнулась. — С вещами всё гораздо проще.

Они не напоминают о себе регулярными телефонными звонками.

— Ты… скучаешь по ним?

Я ответила, не колеблясь:

— Нет.

Больше Руслан ничего не спрашивал, и я вскоре уснула, уставшая после его нежной, но яростной любви.

На самом деле я скучала. Только не по родителям.

По себе.

Несколько дней спустя пошёл такой снегопад, что улицы стали белыми, чистыми и пушистыми буквально за пару часов. И, глядя на это, я вдруг вспомнила, что скоро Новый год.

— А чем рисуют на стёклах?

Руслан улыбнулся и ласково поцеловал меня в нос. Я понимала, что ему, наверное, смешон мой вопрос, но я действительно не знала.

— Вообще есть специальные краски для стекла. Но ты не о них, я понял. Мы с тобой будем рисовать гуашью.

— Гуашью…

Я покатала это слово на языке. У него был вкус детства. Сладких карамелек, шарлотки с яблоками, шоколадных конфет и медовых пряников. Всё это когда-то давно у меня было на Новый год.

— Кстати, а гуаши-то и нет… Я же только маслом и акрилом рисую.

— Давай сходим, купим, — оживилась я. — Тем более, такой снегопад!

Руслан согласился, и через полчаса мы уже вышагивали по заснеженным улицам.

Под ногами мягко хрустело, вокруг кружились снежинки, и небо было безмятежно-белым, как молоко. И казалось, что в мире не может случиться ничего плохого. Просто не может — и всё…

— А давай сделаем ангелов?

— Что?..

Руслан, широко улыбаясь, смотрел на меня. Его смуглая кожа и тёмные волосы, торчащие из-под шапки, очень сильно выделялись на фоне белого мира вокруг нас.

— Ты никогда не делала ангелов? Когда падаешь в снег и машешь руками, как крыльями. Давай, это здорово!

И он, не дожидаясь моего ответа, потащил меня прочь с дороги, в сквер. Я, смеясь, бежала за ним. Какая-то женщина с коляской посмотрела нам вслед и мечтательно улыбнулась — наверное, приняла за влюблённую парочку.

Руслан остановился возле одного из сугробов, снял с себя сумку, кинул её на ближайшую лавочку и воскликнул:

— Чур, я первый! — а потом прыгнул спиной в снег и замахал руками. — Давай, Вера, теперь ты!

— Если я прыгну, кто будет тебя фотографировать?

— Ерунда! Иди ко мне!

Меня кольнуло болью. «Иди ко мне»… Именно так я говорила, когда хотела почувствовать {его} внутри себя…

И я прыгнула в снег, больше не колеблясь. Прыгнула и замахала руками, задыхаясь от нахлынувших воспоминаний и стараясь вернуть то беззаботное состояние, с которым мы вышли из дома.

Наверное, у меня бы ничего не получилось. Но рядом был Руслан. И он, словно почувствовав моё настроение, перевернулся, прижал меня к земле и сладко, долго поцеловал.

Потом мы катались по снегу, стирая собственные нарисованные крылья и смеясь, пока я не замёрзла и не попросила пощады.

Только в сердце было тепло.

Как странно, что так тепло нам бывает только от чужой любви. Но никогда — от своей собственной.

Гуашь мы в тот день всё-таки купили. И ещё через пару дней запланировали Великое Разрисовывание Окон, как назвал его Руслан. И добавил, что всё должно писаться непременно с больших букв.

Однажды утром на стёклах появились эскизы, нарисованные кусочком детского мыла. На кухне — маленькая ёлочка, в гостиной — большая ёлка и символ наступающего года, в спальне — Дед Мороз и Снегурочка, и в третьей комнате, которую Руслан называл студией (там он рисовал) — гора подарков и всякие зайчики, лисички, котики и мышки.

Мне тоже очень хотелось что-нибудь нарисовать, но я безумно боялась испортить творение Руслана. У меня никогда не было ни малейшего таланта.

И когда он дал мне в руки кисточку, я слегка испугалась.

— Нет-нет, я не сумею…

— Сумеешь! — ответил Руслан твёрдо. — Я помогу.

Он показывал мне, как правильно брать краску и раскрашивать, подбирал цвета, и через некоторое время я поняла, что получаю истинное удовольствие от процесса.

— Удивительно, — протянула я, почесав кончик носа, и чертыхнулась, поняв, что измазала его в краске. — Я всегда думала: чтобы наслаждаться чем-либо, надо это самое «что-либо» уметь. А сейчас я понимаю — не обязательно.

— Ты что, Вера! — Руслан засмеялся. — Ведь никто не рождается с умением делать «что-либо», как ты сказала. Всему нужно учиться! И обучение — это тоже удовольствие. Хочешь, я научу тебя рисовать?

— Меня уже пытались когда-то давно. Мама водила на курсы рисования, когда я была в первом классе. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Но и ничего плохого.

Я улыбнулась.

— Да, и ничего плохого.

— Так давай я попробую ещё раз? Пожалуйста.

Мне казалось, что это напрасная трата времени и сил. Тем более, что нам нужно было сосредоточиться на грядущих госэкзаменах и написании дипломов.

Но я почему-то не смогла ему отказать.

— Хорошо. Давай попробуем.

После того как мы разрисовали окна, я то и дело замечала, как под ними останавливаются дети и, открыв рты, смотрят вверх. Наблюдать за их реакцией было очень забавно. Кто-то просто молча смотрел вытаращенными глазами, кто-то начинал смеяться и прыгать, кто-то — показывать пальцем и кричать «мам, пап, глядите!»

Но в любом случае это всё было очень радостно.

А потом пришёл он.

Этого человека я увидела в окно. Нет, даже не так. Я его почувствовала. Ощутила, что нечто тёмное стоит внизу и смотрит на нас.

Руслан в это время был в институте, сдавал зачёт, по которому у меня был автомат. Он обещал прийти через пару часов, и у меня возникло малодушное желание не открывать дверь, когда в неё позвонили.

Но это было бы нечестно по отношению к Руслану. Поэтому я открыла.

У его отца тоже были тёмные волосы, глаза и кожа. Но Руслан оказался на него совершенно не похож. Вместо доброй и широкой улыбки — мрачность, вместо сияющих глаз — чёрные провалы, вместо надежды — безнадёжность.

— Вы кто? — спросил мужчина, удивлённо меня разглядывая. Я понимала, почему: Руслан никогда не приводил к себе домой девушек. Кроме того, я выглядела так, что сразу становилось понятно — я здесь живу.

Временные гостьи не ходят по квартире в пижаме с зайчиками.

— Меня зовут Вера. Я… девушка вашего сына.

— А, — мужчина усмехнулся. — Всё время забываю, что он уже большой мальчик. А я Игорь Михайлович. Без предупреждения, извините. Хотел, понимаешь, сюрприз сделать…

Я кивнула и отступила в сторону, пропуская его внутрь. И только тогда неожиданно осознала, что, представляясь, назвалась не Никой, как делала всю жизнь, а Верой.

Эта мысль настолько меня поразила, что несколько секунд я стояла возле входной двери и не двигалась, пытаясь понять, как и почему так получилось.

Между тем Игорь Михайлович переобулся в домашние тапочки и, оглядев меня с ног до головы, поинтересовался:

— Чаем угостишь?

Быстро он на «ты» перешёл.

— Конечно.

Мне не нравился этот человек, и я никак не могла понять, почему. Ставила чайник, доставала из шкафчика конфеты и печенье, разливала по чашкам заварку, а сама думала об этом.

Игорь Михайлович, кажется, тоже о чём-то думал — я видела по взгляду.

— А полное твоё имя, случайно, не Вероника? — вдруг протянул он, отхлёбывая чай.

Я кивнула, и он хмыкнул.

— Тогда всё ясно.

— Что вам ясно?

Наверное, это прозвучало грубо. Но я почему-то разозлилась, услышав это «Тогда всё ясно», сказанное снисходительно-циничным тоном.

— Мне ясно, что Руслан растёт. Учится ставить цели и… — Игорь Михайлович вновь обвёл меня взглядом. — И добиваться их.

Я закусила губу. Значит, он знает, что Руслан влюблён в меня, и влюблён безответно. И теперь решил, что сын наконец получил то, что хотел.

Поставил цель и добился.

— А ты симпатичная. Даже красивая, я бы сказал. Хочешь замуж за моего сына?

Я ответила, почти не задумываясь:

— Нет.

Игорь Михайлович удивился. Причём настолько, что чуть не разлил чай.

— Почему же? Тебе разве не нравится эта квартира?

— Нравится.

— Ну и?

— А при чём тут квартира?

Кажется, мы говорили на разных языках.

— Она достанется Руслану. Я почти круглый год живу в Париже. И не скуплюсь на содержание сына, как ты видишь, — он кивнул то ли на стены, то ли на холодильник. — Разве плохо?

— Хорошо.

— Ну и?

Я не могла понять, что именно он от меня хочет.

Наверное, было бы проще ответить «Я не люблю вашего сына», но я не могла.

Почему-то. Не могла. Даже не понимала, почему…

— Я…

Я по-прежнему не знала, что ответить.

— Руслан не предлагал, — вдруг вырвалось у меня. И кажется, этот ответ собеседнику пришёлся по душе — Игорь Михайлович сразу расслабился и махнул рукой.

— Предложит. Институт как закончите, так и предложит. А ты, — он взял конфету из вазочки и закинул её себе в рот, — поговори с ним. Пусть наконец возьмётся за ум, начнёт рисовать то, что можно продать, а не свою чухню. Есть же талант, зачем зря растрачивать?

— Ну да, — я улыбнулась, — талант надо продавать за деньги.

— «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать», — продекламировал Игорь Михайлович. — Ещё Пушкин нам завещал. А вы с Русланом просто пока молодые, не понимаете, что идеализм — он жить-то не помогает. И как бы нам ни хотелось всю жизнь делать то, что нравится, кушать тоже нужно. И не только нам самим, но и нашим близким. Вот не станет меня — и на что Руслан будет жить? Пока я все его счета оплачиваю. А он даже не хочет выставку свою устроить. Я же ради него стараюсь!

Я задумчиво сделала глоток из чашки.

Я никак не могла понять, но… что-то во всём этом было.

Что-то, из-за чего я всё-таки сказала:

— Хорошо, Игорь Михайлович. Я поговорю с Русланом.

Его лицо чуть посветлело, и на пару мгновений он действительно стал очень похож на своего сына.

— Спасибо, — произнёс он с искренней благодарностью и улыбнулся.

Я уже собиралась ответить «не за что», как в дверь позвонили.

Руслан вернулся.

Я оставила их вдвоём на кухне. Мне показалось, что моё присутствие будет лишним.

Сначала они говорили спокойно, потом уже не очень. Оба горячились, и я слышала их напряжённые голоса даже сквозь стену. Правда, слов разобрать не могла.

Потом Игорь Михайлович ушёл, и ещё более мрачный, чем был, когда я открывала ему дверь. Руслан тоже не светился от счастья, и я подумала, что они наверняка опять обсуждали его творчество.

— Что хотел твой отец? — спросила я осторожно, утягивая Руслана за руку в спальню. Я чувствовала, что ему необходимо расслабиться, и начала расстёгивать пуговицы на его рубашке.

— Мозги мне мыл, — пробурчал он, останавливая меня. — Не нужно, Вера. Я сейчас слишком зол. Не хочу сделать тебе больно.

— Ты не можешь сделать мне больно, — прошептала я и положила одну его руку себе на грудь. — Не бойся…

Руслан что-то простонал, и спустя мгновение я осталась без футболки, а его губы уже порхали по моей груди — то нежно и почти невесомо, дразняще, то требовательно и зло, страстно.

А я вдруг почувствовала, что хочу иного.

{Он} любил это. Даже обожал. Но я не знала, любит ли Руслан… и, отстранив его от себя, медленно опустилась на колени.

— Вера… — в голосе был испуг, но и страсть тоже. Много страсти. — Не надо.

— Ты же хочешь, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. Они лихорадочно сверкали. — Я вижу. И меня это совсем не унизит.

Странно, но когда я делала это с {ним}, всегда чувствовала себя немного униженной. {Он} так хватал меня за волосы и толкался в мой рот, что было больно и обидно. Словно я не человек, а вещь.

Впрочем, ведь так оно и было. Я была вещью, {его} вещью.

С Русланом всё оказалось иначе. В каждом его движении, в каждом стоне было столько трепета, что я чувствовала, какую силу имею над ним. И это не унижало, а возвышало.

Несмотря на то, что я стояла на коленях.

Забавно… и несправедливо. Собственная любовь прибивает нас к земле словно гвоздями, а чужая — возносит над ней.

Я, Вера, падший ангел, пользовалась крыльями настоящего ангела, чтобы вновь почувствовать, как лечу, не касаясь земли.

— Теперь расскажешь, о чём вы говорили? — спросила я, улыбаясь, когда всё закончилось. У Руслана был абсолютно блаженный вид кота, которого накормили сметаной.

— Всё как обычно, Вер, ничего нового, — вздохнул он, садясь на постель, и усадил меня рядом с собой. — Отец говорил, что мне нужно взрослеть, учиться продавать свой талант, и так далее. За тебя хвалил, кстати. — Руслан усмехнулся. — Сказал, молодец, что добился.

Я гладила его по волосам и напряжённо думала. В голове у меня давно крутилась какая-то мысль, но я никак не могла понять, какая именно.

— Скажи, а… твой отец… почему он не женился второй раз? Или?..

— Нет, он не женат. Он очень любил маму. Знаешь, как он говорит? «Все остальные женщины для меня — как твои картины. Скука, тоска и зевать тянет».

Наверное, надо было засмеяться, но я не могла. Я вдруг поняла, почему мне не понравился отец Руслана.

Он — моё отражение.

Он тоже падший ангел.

— А почему ты не хочешь пойти ему навстречу?

Руслан посмотрел на меня с удивлением.

— Что?

— Хотя бы раз. Согласись на выставку. Он будет рад устроить её тебе.

— С этими картинами? Не очень. Он хочет, чтобы я нарисовал новые. {Коммерческие.}

В устах Руслана это слово звучало настоящим оскорблением.

— А нельзя… пойти на компромисс?

— Вера…

— Не сердись. Просто твой отец любит тебя, я же вижу. И ты его любишь. Сделай так, как он хочет, хотя бы частично — и он уже будет рад. Просто оттого, что ты выполнил его просьбу.

Руслан поморщился.

— И станет настаивать, чтобы я продолжал в том же духе.

— Обязательно станет, — я засмеялась. — Но он просто беспокоится за тебя, вот и всё. Беспокоится, что ты летаешь в облаках гораздо больше, чем стоишь на земле.

— Ты эту фразу как будто у него утащила. Он так постоянно говорит.

Я не стала уточнять, что Игорь Михайлович в чём-то прав, и Руслан действительно большой мечтатель.

Жаль, что я не знаю способа перестать мечтать хотя бы на время. Кроме одного… когда обрываются крылья.