1. Жить!

— Жить хочешь? — спросили меня.

А я даже и не сразу сообразила, кто это тут такой пришёл и с чего меня о таких вещах спрашивает. Смотреть было отчего-то сложновато, но я извернулась и посмотрела.

И увидела обычную такую женщину. Сказала бы «бабу», потому что она кругла, пухла и… улыбчива? Сейчас-то на меня смотрит строго, но того и гляди, улыбнётся, ямочки вон под ту улыбку есть, заготовлены. Волосы чёрные под платком, душегрея под горло — или как эта штука называется? Невысокая, явно по крови каких-то северных народов, или восточных — я бы знала, называется! И лет таких… моих, в общем, не юная, ой, не юная.

— Конечно, хочу, — закивала я. — Но душу не продам, ясно?

— Душа тебе самой понадобится, — усмехнулась неизвестная. — Как жить-то будешь, если без души?

— Да вроде живут, — пожимаю плечами.

— Так живут, как тебе не надобно. Так что, согласная ты жить дальше?

— Ещё бы, кто ж не согласен-то?

И что, неужели снова в больницу меня вернёт? Я-то уже как-то настроилась, что всё, отмучилась, и никаких вам больше аппаратов, и никаких капельниц, и никаких реанимационных мероприятий, и что там ещё было? Там, наверное, врачи-то стараются, пока я здесь болтаю?

— Там врачи констатировали смерть.

— Тогда… что это вообще?

— Тебя надо спросить, что это вообще. Силы в тебе ещё на три жизни хватит, вот я и интересуюсь — хочешь жить? Если хочешь, так пойдём уже, хватит куражиться. Ну или иди, куда ты там шла, только не торопилась отчего-то.

— Так, и что ты предлагаешь? — надо же понять!

— А вот взгляни. Девочка была хорошая, сильная — телом, духом же оказалась… негодящая. Испугалась, что по смерти отца одна на свете останется, за покойником рванулась. А тело хорошее, годное, видит-слышит ту сторону, и то, что ты через смерть прошла, тебе тоже зачтётся.

Я смотрю куда-то, куда она мне показывает, и вижу… впрямь девочку. Подросточка, лет тринадцать может есть, а может и нет, очень уж худая и заморенная какая-то. В длинной рубахе, волосы светлые в тонких косицах, глаза закрыты.

— И что? — не понимаю.

— Бери и владей, — пожимает она плечами. — Живи жизнь полную, новую, а сколь хорошей она выйдет — уже от тебя будет зависеть.

— Да что там зависит от этой… заморенной, — по-прежнему не понимаю.

— Была бы обычной — так ничего бы не зависело, а это маг, вырастет — не из последних будет. Надо, чтобы выросла, силой овладела, как следует, да роду отца своего не дала пропасть. Хороший был род, жаль, если так бесславно прервётся.

— Что ещё за род? — не поняла я.

— Голохвостовы они, от века способны обращаться к смертным силам. Таких мало, каждый ценен, каждый на счету. Ты не захочешь — другую найду, кто справится.

— Чего это другую, это чтобы я, да не справилась? — возмущаюсь.

Она прячет усмешку.

— Решилась? Ступай.

— Как ступай? А что делать-то? Она вообще кто?

— Ангелина она, Платона покойного дочь единственная. Но ты не печалься раньше времени, там родня с материнской стороны имеется, и будут они последними глупцами, если не увидят в той Ангелине своей выгоды и не станут заботиться. Некроманты — звери редкие, а некроманты женского пола — редкие втройне.

Я ничего не понимаю про редких некромантов.

— А ты поможешь? — спрашиваю.

— И чем же тебе ещё-то помочь?

— Ну… разобраться. Что там как. С некромантами этими вашими.

— Это легко, сама разберёшься. Говоришь, согласна?

— Согласна.

— Так и ступай.

Она шевелит пальцами — белая пухлая ручка, аккуратные ногти, перстеньки на пальцах — и меня поднимает и несёт, и куда-то вываливает, иначе не скажу. Я снова ощущаю холод, и боль, и могу дышать, могу дышать сама, и это великолепно. Дышу полной грудью и едва не теряю сознание от избытка кислорода.

Ангелина, говорите? Так я тоже Ангелина. Была. И буду. Кажется, буду прямо сейчас.