Глава 17

Вечер опускался на Феодосию медленно, словно нехотя. Небо на западе еще полыхало багровыми отсветами заката. Мы ехали в тишине, нарушаемой лишь ровным гулом двигателя «Имперора». Новая заявка, помеченная как «срочная», а если срочная, то, как правило, наша служба обрабатывает ее даже во внеурочное время.

Премиальные, естественно, прилагаются.

Галерея «Арт-Империалъ» располагалась в самом сердце старого города. Это было респектабельное здание из песчаника с высокими арочными окнами, за которыми виднелись освещенные полотна. У входа уже стояла полицейская машина, ее синие проблесковые маячки лениво вращались, окрашивая фасад тревожными всполохами.

— Сидите здесь, — сказал я девушкам, припарковавшись через дорогу. — Я сначала осмотрюсь.

Я вышел из машины и пересек улицу. У входа меня уже ждал урядник. Мужчина лет под сорока. Усталые, припухшие глаза, сеточка морщин на лбу и в уголках губ; форменный китель, который, казалось, был ему на размер велик. Он стоял, засунув руки в карманы, и с тоской смотрел на проезжающие машины.

— Коронер Громов, — представился я.

— Урядник Ермолов, — он кивнул, не вынимая рук из карманов. — Хорошо, что быстро приехали. Дело… странное.

— Я потому и здесь, — ответил я. — Обычно на «ненасильственную» смерть приезжает участковый, а не вызывают коронера. Что-то вас смутило, урядник?

Мой прямой вопрос, кажется, застал его врасплох. Он на мгновение замялся, словно не знал, как сформулировать свои подозрения.

— Да все смутило, господин коронер, — наконец признался он, понизив голос. — И статус покойного, и… поза. Сами увидите.

Да я и так уже видел на фотографиях, но войти в курс дела нужно было все равно.

— Рассказывайте по порядку. Кто, где, когда?

— Вересаев Аркадий Захарович, шестьдесят два года. Владелец этой галереи. Известный в городе коллекционер, человек не бедный. Обнаружила уборщица, Галина Павловна, около часа назад. Она обычно приходит вечером, когда посетителей уже нет. Говорит, зашла в главный зал, видит — Вересаев сидит в своем любимом кресле. Она сначала и внимания не обратила, он часто так засиживался. А потом, уже заканчивая уборку, поняла, что он за все это время ни разу не пошевелился. Подозвала охранника, они подошли… ну и вот.

— Понятно. Посторонние были? Сигнализация?

— Охранник клянется, что после закрытия никого не было. Сигнализация на входной двери не сработала. Все замки целы.

Я кивнул. Картина становилась все более туманной. Я махнул девушкам, подзывая их. Когда они подошли, я коротко представил их Ермолову и повел всех внутрь.

Галерея встретила нас тишиной и запахом полироли, смешанным с едва уловимым ароматом дорогого табака и старых холстов. Просторный зал, высокие потолки, под которыми висели лампы, направленные на самые завораживающие работы.

Время здесь словно застыло, и единственным, что нарушало эту музейную атмосферу, было тело в центре зала, которое походило на еще одну, но дурную инсталляцию.

Аркадий Вересаев сидел в глубоком кожаном кресле, повернутом к одной из стен. Сначала я не обратил внимание на странность его одежды. На нем был дорогой шелковый халат темно-бордового цвета, на ногах — бархатные домашние туфли, больше смахивающие на тапочки.

В правой руке он держал тяжелый хрустальный бокал с остатками красного вина. Его голова была слегка откинута на спинку, глаза полуприкрыты, а на губах… застыла легкая, почти блаженная улыбка. Словно он задремал, наслаждаясь любимым напитком и созерцанием прекрасного.

Вот только взгляд его был устремлен в пустоту. На стене перед ним, в массивной позолоченной раме, зияла дыра. Полотно было аккуратно вырезано по самому краю.

— Алиса, фото. Общий план, детали, — мой голос прозвучал в тишине неестественно громко. — Лидия, протокол. Записывай все, что я говорю, дословно.

Я медленно обошел кресло. Что за чертовщина? Если это ограбление, то почему так чисто? Почему взяли только одну картину, оставив десятки других, возможно, не менее ценных? Почему убийца не попытался инсценировать сердечный приступ в постели, а оставил тело в этой театральной позе? Это не было похоже на обычный криминал. Слишком много… искусства. Слишком много символизма.

Я не был детективом, но, честно говоря, любил их почитывать и у меня сразу в голове начали строиться различные вопросы, догадки и предположения, пускай это и не был мой профиль.

Эх… и почему я не переродился в теле следователя… Ау, мироздание, слышишь меня? Если будет такая возможность еще раз — давай-ка в то тело, которое я выберу!

Шмыгнув носом, я вернулся к работе.

Неужели новая бригада от Старшего уже в городе и таким образом передает мне привет? «Мы можем достать кого угодно, где угодно, и сделать это красиво». Нет. Слишком быстро. Невозможно. Я уверен, что это никак не связано. Просто совпадение.

В моем прошлом мире и даже в моем городе бывали уже случаи, когда несколько громких дел, не связанных между собой, случались в один день, создавая у полиции иллюзию заговора.

Я надел перчатки и присел на корточки рядом с телом.

— Время — двадцать часов двенадцать минут, — начал я диктовать. — Осмотр тела. Погибший — Аркадий Вересаев, шестьдесят два года. Положение тела сидячее, находится в кресле. Поза естественная, расслабленная.

Я осторожно взял его руку. Кожа была уже холодной, восковой.

— Пульс на сонной и лучевой артериях отсутствует. Температура тела на ощупь соответствует температуре окружающей среды.

Я достал фонарик и посветил ему в глаза.

— Реакция зрачков на свет отсутствует. Роговица мутная.

— Трупное окоченение хорошо выражено во всех группах мышц. Трупные пятна… — я слегка приподнял его руку, осматривая предплечье. — Расположены на задней поверхности тела, при надавливании не исчезают. Цвет синюшно-багровый.

Я методично, сантиметр за сантиметром, осмотрел его. Шея, руки, ноги, торс под халатом. Ничего. Ни единого синяка, ни царапины, ни следа от укола. Кожа была абсолютно чистой.

— Видимых телесных повреждений не обнаружено, — заключил я, поднимаясь.

Люди не умирают от сердечного приступа с улыбкой на лице. Физиология предсмертной агонии, будь то инфаркт или инсульт, исключает подобное. Боль, спазм, страх — вот что обычно застывает на лицах. А здесь умиротворение. Это противоестественно.

— Ермолов, — обратился я к уряднику, который с мрачным видом наблюдал за моей работой. — Вызывайте транспорт. Тело забираем в прозекторскую.

Мужчина кивнул, после чего отошел от меня на несколько метров, явно набирая номер на телефоне.

Я, делая вид, что еще раз осматриваю лицо покойного, на долю секунды позволил себе «включить» зрение.

Мир смазался. Психея Вересаева предстала передо мной тусклым, почти угасшим облачком серого света. Она была слабой, нити, связывающие ее с телом, истонченными и, словно… иссушенными, что ли? Смерть наступила давно, часов восемь-десять назад. Но при этом сама структура психеи была целой. Никаких узлов, никаких разрывов, никаких темных пятен, которые я видел у жертв насилия. Ровная, спокойная, угасающая энергия.

Единственное, что меня смущало, что она напоминала выжатый лимон, будто из нее высосали все соки…

Я моргнул, возвращаясь в реальность. Ничего. Абсолютно ничего. С точки зрения магии это была самая мирная смерть, какую только можно представить. Смерть во сне. Но она не вязалась ни с украденной картиной, ни с этой странной улыбкой.

— Транспорт будет через десять минут, господин коронер, — сказал урядник, подойдя ко мне.

Пока мы ждали, я отошел в сторону, достал телефон и, не помня имени, просто вбил в строку поиска контактов слово «секретарь». На экране тут же высветилась одна-единственная запись: «Анастасия СЕКРЕТАРША».

Улыбка возникла на лице сама по себе. Некоторые привычки Громова были очень забавными.

— Алло, Анастасия? Громов. Передайте, пожалуйста, в отдел кадров. Пусть срочно свяжутся с Заславским и Воронцовой. Скажите, что у меня для них есть крайне интересный случай. Я хочу видеть их обоих завтра в прозекторской в десять утра. Да, обоих. Это не обсуждается.

Это будет экзамен и для них, и для меня. Если они действительно профессионалы, возможно, вдвоем они увидят то, чего не заметил я. Как там говорится? Одна голова хорошо, а три — лучше? Вот заодно и проверим, насколько лучше.

Но сейчас главное убрать тело из галереи и утром провести вскрытие. Эта улыбка на лице мертвеца мне совершенно не нравилась.

Санитары прибыли, как и обещал Ермолов. Они работали быстро и молча. Когда тело, упакованное в черный мешок, унесли, галерея окончательно опустела. В ней остались только мы трое и урядник.

Я подошел к пустой раме. Провел пальцем по срезу холста. Ровный и удивительно чистый.

— И что теперь, господин коронер? — спросил Ермолов. В его голосе звучала смесь усталости и растерянности. — Что мне в предварительном рапорте писать? Ограбление со смертельным исходом?

Я медленно повернулся к нему.

— Это не моя область, — ответил спокойно. — К сожалению, урядник Ермолов, но по телу я могу сказать на данный момент только одно: никаких признаков насильственной смерти я пока что не вижу. Это очень… тихая смерть. Слишком тихая. Моя задача — выяснить, была ли она естественной. Результаты вскрытия я пришлю вам как только они будут готовы. А до тех пор это просто загадка.

* * *

Ожидание было томительным.

Алиса сидела в холодном салоне «Имперора». За тонированными стеклами чернела ночь, изредка прорезаемая светом луны. Тишина давила, нарушаемая лишь ее собственным, слишком громким сердцебиением и тихим, прерывистым дыханием Лидии рядом.

Она смотрела на массивное здание заброшенного склада, где находился Громов. Один. Против троих, а может и больше. Эта мысль вызывала приступ холодной липкой паники.

Она сжимала и разжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то унять дрожь. В голове роились картины одна страшнее другой. Вот они бьют его, ломают руки, ноги. Вот он лежит на грязном полу, истекая кровью. Вот раздается выстрел, и все заканчивается.

И что тогда? Что будет с ними?

Эта проклятая магическая связь, о которой она до сих пор толком ничего не знала. Она, словно невидимый поводок, держала их рядом с ним. Но что случится, если поводок оборвется? Упадут ли они, как марионетки, у которых обрезали нити? Или просто почувствуют укол боли и станут свободными? А может… может, они умрут вместе с ним? Просто задохнутся здесь, в этой машине.

Алиса искоса посмотрела на Лидию. Та сидела с идеально прямой спиной, глядя прямо перед собой. Ее лицо было похоже на маску из слоновой кости — ни единой эмоции. Но Алиса видела, как побелели костяшки пальцев Лидии, мертвой хваткой сжимавшие клатч. Она боялась так же, как и сама Алиса.

Вдруг тишину разорвал глухой резкий хлопок. Выстрел.

Алиса вздрогнула и инстинктивно вжалась в кресло. Лидия ахнула, прикрыв рот рукой. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом заколотилось с бешеной скоростью.

Все. Конец.

Это была первая, паническая мысль. Они его убили. Сейчас они выйдут, найдут их и убьют тоже. Она зажмурилась, ожидая звука шагов, открывающихся дверей. Но вместо этого тишина. Тягучая, звенящая, невыносимая.

А потом — второй выстрел. Не такой громкий, скорее сухой щелчок.

Они сидели, боясь дышать. Секунды растягивались в вечность. Алиса уже начала прощаться с жизнью, когда впереди, у входа на склад, замелькали огни. Не полицейские сирены. Что-то другое. И тут же топот множества ног и резкие крики.

— Инквизиция! — прошептала Лидия, и в ее голосе был такой ужас, что Алисе стало еще страшнее.

Они видели, как из склада выводят троих мужчин в наручниках, как их грубо заталкивают в черные фургоны. А потом… потом из проема вышел он. Громов.

Живой. Невредимый.

Облегчение, которое она испытала в тот момент, было почти болезненным. Словно из легких выпустили весь воздух, а потом позволили сделать первый спасительный вдох. Она смотрела, как он несет на руках Лизавету, как подходит к их машине, и не могла поверить своим глазам. Он справился. Он вышел из этой передряги победителем.

Радость? Да, была и радость. Странная, неуместная, почти постыдная. Она должна была ненавидеть его. Желать ему смерти. Но в тот момент, когда она увидела его живым, она поняла, что не хочет, чтобы он умирал. Не сейчас. Не так.

Поездка домой, ночной инцидент, суета со скорой — все это слилось в один смазанный кошмар. Но даже посреди этого хаоса она видела его. Сосредоточенного, уверенного, знающего, что делать. Он не паниковал. Он действовал как врач, как мужчина.

Следующее утро началось с его команды «подъем». И Алиса, к своему удивлению, не почувствовала привычного раздражения. Поездка в Инквизицию заставила снова напрячься.

Когда он вернулся, и они поехали на допрос к «Щиту», она уже не удивлялась. Просто наблюдала. И когда он чуть позднее вышел из очередного здания — по его лицу Алиса поняла, что он снова использовал новообретенную силу. Бледный, как полотно, с проступившими под глазами синяками.

И тут она поняла. Он изменился. Не просто стал вести себя иначе. Изменилась сама его суть. Тот старый Громов, которого она знала, был хищником-одиночкой, который заботился только о себе. Он использовал людей, ломал их, а потом выбрасывал. Этот же… этот Громов собирал вокруг себя союзников. Мастер Корнелиус, «Щит», они с Лидией. Он защищал своих. Он рисковал ради Лизы. Он ввязался в дуэль ради их чести.

Это был не тот человек, который довел до смерти ее отца.

Или она просто хотела так думать? Хотела найти оправдание этому странному, новому чувству, которое просыпалось в ней? Уважение. И что-то еще, чему она боялась дать название…

Новый вызов. Картинная галерея. Когда они приехали, Алиса уже чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а частью команды. Она знала, что делать. Фотографировать. Фиксировать. Помогать.

Их троица вошла в зал, и тогда девушка увидела его. Мужчину в кресле. Он сидел так спокойно, с такой умиротворенной улыбкой на лице, что на мгновение она подумала, что он жив, и просто спит.

Алиса смотрела, как Громов работает. Его движения были точными, выверенными. Никакой суеты. Он осматривал тело, диктовал Лидии сухие, профессиональные термины, и в каждом его жесте была уверенность.

Она перевела взгляд на Лидию и увидела в ее глазах то же самое — недоумение и зарождающееся подозрение. Подозрение о том, что этот человек не мог измениться так просто.

* * *

Мы ехали от галереи в молчании, которое было тяжелее любых слов. Ночной город за окном «Имперора» плыл размытыми огнями, но я видел не их, а застывшую в памяти картину: умиротворенное лицо Вересаева, его странную улыбку и пустую раму на стене.

Нарушила тишину Алиса.

— Я такого в жизни не видела! Сидит, улыбается… будто ему хороший сон приснился! Как это вообще возможно? Это жутко! — выпалила она в свойственной ей манере.

— И эта пустая рама… — подхватила Лидия. Ее тон был более сдержанным, но в нем слышалось то же недоумение. — Не похоже на простое ограбление. Слишком демонстративно. Виктор, я видела, ты на мгновение застыл, когда осматривал его. Что ты отметил?

Она заметила и это. Умница, палец в рот не клади. Я бросил на нее быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

— Я не прикасался к нему, — сказал я, сворачивая на нашу улицу. — Просто посмотрел, чтобы оценить состояние психеи. Она была целой, но очень тусклой. Это говорит о том, что смерть наступила давно, часов восемь-десять назад. Никаких следов насилия, никаких энергетических узлов. Словно человек просто… уснул.

— Подожди, — Алиса подалась вперед, просовывая голову между передними сиденьями. — То есть ты можешь просто посмотреть и определить, как давно умер человек?

— В общих чертах. Чем тусклее и слабее психея, тем больше времени прошло. Это как сравнивать остывающее тело с живым, только на другом уровне. Давайте доберемся домой, и я расскажу подробнее. Сейчас не место для лекций по метафизической патологоанатомии.

Дома, у камина, под треск поленьев и с бокалами того самого «Бел-Шамгарота» разговор продолжился. Я, выполняя обещание, в общих чертах объяснил им основы «видения»: про жизненную энергию, которая угасает со временем. Я намеренно использовал медицинские аналогии — «энергетический метаболизм», «энтропия души», чтобы это звучало как наука, а не как колдовство. Они слушали, затаив дыхание, и я видел в их глазах смесь страха и завораживающего интереса.

В этот момент мой телефон, лежавший на столике, тихо вибрировал. Сообщение от Лизы.

Я открыл чат.

«Привет. Как ты?»

«Привет. Умаялся за день. Опять под шесть вечера странное дело подкинули. Хочешь взглянуть?»

Ответное сообщение от Лизы пришло почти мгновенно после того, как я убрал телефон в карман. Видимо, ждала.

«Спрашиваешь еще! Кидай ссылку на материалы, сейчас гляну. Оно очень странное?»

«Ничего страннее за последнее время я еще не видел», — напечатал я и, открыв рабочую папку на телефоне, отправил ей защищенную ссылку на материалы дела: фотографии с места происшествия, предварительный протокол осмотра, который вела Лидия.

Я отложил телефон и подлил себе еще немного вина. Прошло минут десять, может, пятнадцать. Телефон снова завибрировал.

«Господи, Громов… Это что, шутка? Он реально так и сидел? С этой… улыбкой?» — в ее сообщении читалось профессиональное изумление, смешанное с легким ознобом.

«Ага. Прямо так».

«Жесть. Что думаешь?»

Я посмотрел на огонь в камине, собираясь с мыслями.

«Да без понятия. Никаких внешних признаков насильственной смерти. Никаких видимых причин для естественной. Словно человека просто… выключили. Завтра вскрытие, буду выяснять».

Я выдержал паузу, а затем перевел тему.

«Ты сама-то как? Что врачи говорят?»

«Уже лучше. Давление выровняли. Сказали, еще пару дней подержат под наблюдением, пока все аллергены из крови не выйдут. К концу недели обещают выписать».

«Это хорошо. Отдыхай».

Следом пришло сообщение с заблюренной фотографией. Я открыл его. Лиза на больничной койке. Без макияжа, волосы растрепаны, на лице усталость, но она смотрела в камеру с легкой, вызывающей усмешкой. На ней была простая больничная рубашка, но верхняя пуговица была расстегнута, и в вырезе виднелась тонкая линия ключиц.

Я усмехнулся. А говорят еще что у мужчин только одно на уме.

«Вот, лечусь. Жду своего героя».

Героя… Если бы она только знала, чего мне стоило это «геройство». Но пусть лучше так. Я быстро сделал селфи: усталое лицо, легкая щетина, полумрак комнаты, отблеск огня от камина в глазах.

«Твой герой тоже устал. Жду, когда тебя выпишут».

«Спасибо, что спас меня. Правда».

«Я был обязан это сделать».

«Спокойной ночи, Виктор».

«И тебе, Лиза. Отдыхай».

Я убрал телефон. Девушки уже клевали носом, убаюканные теплом камина и вином. Вечер, несмотря на странное дело, закончился на удивление спокойно.

Быстро позавтракав и приготовившись, мы выехали сразу на работу. Прозекторская была вымыта до блеска. Я и девушки ждали прибытия кандидатов, и напряжение в воздухе можно было резать ножом.

Ровно в десять дверь открылась. Вошли двое.

Первым был Артемий Заславский. Мужчина за пятьдесят, высокий, с идеально уложенными седыми волосами и аккуратной бородкой. Одет в дорогой, сшитый на заказ медицинский костюм. Двигался он неторопливо, с чувством собственного достоинства, а в его взгляде поверх очков в тонкой оправе читался легкий столичный снобизм.

Следом за ним вошла Ольга Воронцова. Женщина лет тридцати, энергичная, собранная, с короткой стрижкой и живыми, умными глазами. В каждом ее движении чувствовалась амбициозность человека, который всего добился сам и не собирается уступать.

— Господин, дама, — сказал я, поднимаясь им навстречу. — Виктор Громов. Это Лидия и Алиса, мои ассистенты, они будут вести протокол.

Заславский едва заметно кивнул, его взгляд скользнул по мне, затем по девушкам и остановился на Воронцовой с выражением легкого превосходства. Она ответила ему прямым, вызывающим взглядом. Соперничество началось еще до того, как они подошли к столу.

Тело Вересаева уже лежало под простыней.

— Итак, — начал я, когда они надели халаты и перчатки. — Как вы видите, случай нетривиальный. Внешний осмотр не дает ничего. Поэтому я предлагаю следующее. Это не просто вскрытие. Это экзамен. Вы работаете вместе, но выводы каждый делает свои. Тот, кто первым найдет истинную, неоспоримую причину смерти и сможет ее доказать, получает место в моей службе.

Заславский снисходительно улыбнулся, словно это была детская игра. Воронцова решительно кивнула, принимая вызов.

Они начали работать. Заславский действовал как мэтр — медленно, академично, комментируя каждое свое действие.

— Хм, любопытно. Поза не характерна для естественной смерти. Трупное окоченение полное, равномерное. Пятна соответствуют позе. Интересно, интересно…

Воронцова была его полной противоположностью. Быстрая, точная, она проверяла все версии одновременно.

— Странгуляционной борозды нет. Следов инъекций на первый взгляд тоже. Губы цианотичны, но это может быть и при сердечной недостаточности. А вот улыбка… это сбивает с толку.

Они вскрыли грудную клетку, брюшную полость. Ничего. Все органы были в идеальном порядке для его возраста. Ни ядов, ни тромбов, ни внутренних кровотечений. Загадка только углублялась. Напряжение росло. Я видел, как на лбу Заславского выступила испарина, как Воронцова все сильнее хмурится.

— Остается только голова, — наконец сказала Воронцова. — Трепанация.

— Единственный оставшийся вариант, — согласился Заславский, с явной неохотой признавая ее правоту.

В тот момент, когда Воронцова потянулась за трепанационной пилой, сверху, с лестницы, ведущей в морг, донесся грохот. Не просто шаги, а тяжелый, методичный топот нескольких пар ботинок.

Дверь в прозекторскую распахнулась настежь. К моему удивлению резко, но при этом деликатно, чтобы не повредить имущества.

В проем ворвались фигуры. Не полиция. Не Инквизиция. Люди в черной тактической форме без опознавательных знаков, в касках с опущенными забралами. В руках автоматическое оружие, направленное на всех присутствующих. Их движения были отточены и профессиональны. Они мгновенно заняли ключевые точки в помещении.

Я инстинктивно выставил руку, заслоняя собой Алису и Лидию, которые вжались в стену. Заславский замер с поднятым скальпелем, Воронцова застыла с пилой в руке.

Следом за штурмовой группой в прозекторскую спокойно спустился мужчина в строгом деловом костюме. Лицо незнакомое. Раньше я его не видел. Кто это? МВД? Спецназ? Он оглядел помещение, его взгляд задержался на вскрытом теле, затем на мне.

— Добрый день, коронер. Служба Безопасности Российской Империи. Прошу вас, стойте спокойно, — его голос был равномерен и лишен эмоций. — Производится оперативное задержание.