Глава 23

Субботнее утро было ясным, что не могло не радовать. Я проснулся с чувством физической усталости после вчерашней тренировки, но ментально был собран. Тело ныло, но голова была ясной.

Спустившись вниз, я застал девушек на кухне. Они уже завтракали. Атмосфера была наэлектризована, словно перед грозой. Они молчали, но сама тишина была тяжелой, наполненной невысказанными претензиями, которые читались в их взглядах.

— Доброе утро, — сказал я, наливая себе кофе.

Они ответили мне почти синхронными, едва заметными кивками.

Я сел за стол. Пауза затягивалась. Наконец Лидия, с преувеличенной аккуратностью поставив свою чашку на блюдце, нарушила молчание.

— Надеюсь, ты выспался, — ее голос был холодным, как сталь. — Перед тем, как тащить нас в лес гоняться за бедными зверушками.

— Выспался. И очень надеюсь, что вы тоже, — ответил я, делая глоток. — День обещает быть долгим.

Тут в разговор, словно таран, ворвалась Алиса. Она отодвинула свою тарелку и уперлась локтями в стол, подавшись вперед.

— Громов, мы тут поговорили, — начала она без предисловий, и ее голос звенел от сдерживаемого возмущения. — И решили, что так дальше продолжаться не может.

Я поднял на нее бровь, молча приглашая продолжить.

— Мы не против твоих планов, — подхватила Лидия, и в ее голосе появилась та самая менторская нотка, которую она включала, когда собиралась читать лекцию. — Мы против того, что ты ставишь нас перед фактом. Мы не багаж, который можно просто загрузить в машину и отвезти куда тебе вздумается.

— Мы связаны, — продолжила Алиса, ее тон стал серьезнее. — Любая опасность, которой ты себя подвергаешь, автоматически становится нашей. Мы имеем право знать о рисках заранее и участвовать в обсуждении. Мы же… почти как семья, черт возьми! А ты ведешь себя так, будто мы просто мебель! Неужели так сложно было сказать вчера: «Девочки, а не хотите ли завтра посмотреть, как птички зайцев убивают?»

Я слушал их, не перебивая. И, к своему собственному удивлению, не чувствовал ни раздражения, ни желания поставить их на место. Внутри, в той части сознания, которая принадлежала оригинальному мне, я признавал их правоту. Я так увлекся решением проблем, что валились одна за другой, что забыл — они не просто мои ассистентки. Они — полноправные участницы всего этого балагана. И их мнение имеет значение.

— Хорошо, — сказал я, когда они закончили. Мой голос был спокойным, лишенным агрессии. — Я вас услышал. Вы правы. Я действительно не подумал об этом с такой стороны.

Они обе удивленно посмотрели на меня, явно не ожидая такого быстрого и безоговорочного согласия.

— Но поймите и вы меня, — продолжил я, глядя то на одну, то на другую. — Я привык действовать один. И нам действительно нужно появляться на людях, вести светскую жизнь. Иначе снова поползут слухи, что я заперся в своем особняке и качусь под откос. Нельзя привлекать лишнее внимание. Ни к себе, ни, тем более, к нам троим. Народ и так косо смотрит.

Мои слова, кажется, достигли цели. Я видел, как напряжение на их лицах постепенно спадает.

— Мы понимаем, — наконец сказала Лидия. Ее голос смягчился. Она снова отпила кофе, но уже не с вызовом, а задумчиво. — Хорошо, Виктор. Мы ценим, что ты нас услышал. Но давай тогда договоримся о простом правиле. Если у тебя появляются планы, которые выходят за рамки обычной работы, будь то поход в клуб или охота, ты просто озвучиваешь их нам накануне. Без приказов. Просто как предложение. Так у нас будет время подготовиться и морально, и физически. И мы не будем чувствовать себя… реквизитом.

— Договорились, — кивнул я. — А теперь поехали, иначе мы действительно опоздаем.

Они переглянулись. Конфликт был исчерпан. И мне нравилось то, что они наконец-то перешли от шаткого перемирия и вынужденного соседства к полноценному, пускай и не утвердившемуся партнерству. Я все еще собирался играть в этом трио главную скрипку, но тот факт, что они теперь пытаются мне помогать, а не убить, не мог не радовать.

Мы выехали из города. Шумные улицы Феодосии остались позади, уступив место сонным пригородным кварталам, а затем и вовсе растворились в просторе полей и перелесков. «Имперор» плавно катил по шоссе. Лидия включила радио, и салон наполнился тихой меланхоличной мелодией виолончели.

Забавно. В прошлой жизни мои выходные были расписаны по одному сценарию: дежурство, отчеты, в лучшем случае — боулинг с коллегами. Предельно просто и понятно. А здесь… дуэли, проклятые картины, светские приемы, а теперь вот — соколиная охота. Я меняю социальные маски чаще, чем хирург перчатки. И самое странное — мне начинает это нравиться. Этот хаос, эта непредсказуемость. Это… жизнь. В отличие от той тихой, стерильной рутины, которая закончилась пулей в голову.

«Имперор» плавно катил по шоссе, за окном мелькали виноградники, уже тронутые осенней позолотой, и темные силуэты кипарисов на фоне серого неба. Воздух, проникавший в салон через приоткрытое окно, пах влажной землей и прелыми листьями.

Геометка Корнея привела нас в глушь. Асфальт сменился ухоженной гравийной дорогой, которая петляла среди вековых дубов. Наконец мы подъехали к высоким кованым воротам, увенчанным простым, но внушительным гербом, который я не узнал. Створки бесшумно разъехались, и мы въехали на территорию.

То, что Корней называл «загородным домиком», оказалось монументальным трехэтажным зданием из темного камня и мореного дерева, построенным в стиле альпийского шале. Огромная, на несколько гектаров, территория была огорожена высоким каменным забором. Идеально подстриженные газоны, больше похожие на поля для гольфа, уходили к видневшейся вдали конюшне и псарне. Сбоку от дома, словно гигантский стеклянный глаз, поблескивал на солнце купол крытого бассейна.

Алиса, сидевшая сзади, не сдержала восхищенного свиста.

— Ни хрена себе «погонять зайцев», — пробормотала она, прильнув к окну.

Лидия сохраняла аристократическую невозмутимость, но я видел, что она тоже удивлена.

— Скромно и со вкусом, — хмыкнул я, паркуя машину рядом с парой других дорогих седанов. — У инквизиторов, оказывается, неплохие зарплаты.

У широкого крыльца нас уже ждал Корней. Он был одет в дорогой охотничий костюм из плотного твида и мягкой кожи, на ногах высокие сапоги для верховой езды. Он выглядел не как грозный инквизитор, а как потомственный аристократ, вышедший на утреннюю прогулку по своим владениям.

— Ну наконец-то! — он широко улыбнулся, направляясь к нам. — Я уж думал, ты решил в последний момент слиться!

Мы обменялись крепкими рукопожатиями и хлопнули друг друга по плечам.

— И не подумал бы, — ответил я. — Сказал же: буду.

Затем он повернулся к девушкам, и его лицо мгновенно стало радушным и галантным.

— Лидия, Алиса, рад вас видеть! Прекрасно выглядите! — он окинул их восхищенным взглядом. — Проходите, не стесняйтесь, вы мои гости.

Он повел нас через просторный холл, отделанный деревом и охотничьими трофеями, на широкую террасу, выходившую в сад. Там, за длинным дубовым столом, уже собралось небольшое общество.

— Господа, дамы, позвольте представить, — громко объявил Корней. — Виктор Громов, наш доблестный коронер. И его очаровательные спутницы, Лидия Морозова и Алиса Бенуа.

Он представил нас остальным гостям. Это был цвет местного аристократического и финансового мира. Арсений Вяземский, тот самый психоаналитик с приема, сидел рядом со своей молодой, и откровенно скучающей женой-блондинкой. Он лениво кивнул нам, не отрываясь от своего бокала. Рядом с ним расположился Андрей Каммерер, директор Импербанка — напыщенный, важный мужчина с лицом, которое, казалось, было высечено из камня.

Он смерил меня тяжелым взглядом, словно оценивая мою кредитоспособность. С ним был его сын-подросток, который, игнорируя всех, увлеченно тыкал пальцами в экран своего смартфона. Чуть поодаль сидели две дамы средних лет, видимо, подруги жены Вяземского, приехавшие, судя по их жадным до сплетен взглядам, исключительно поглазеть на экзотику.

Нас усадили за стол. Разносчики тут же наполнили наши бокалы терпким красным вином и предложили закуски. На серебряных блюдах была разложена дичь, паштеты, свежий хлеб и сыры.

Атмосфера была расслабленной и светской. Мужчины негромко обсуждали последние имперские указы и колебания цен на зерно. Дамы, сбившись в свою группу, перемывали косточки какой-то общей знакомой, которая имела неосторожность появиться на последнем приеме в прошлогоднем платье.

— Слышал, Виктор, у вас в службе кадровые перестановки? — лениво протянул Вяземский, обращаясь ко мне. — Говорят, сам Заславский из столицы к вам напрашивался. Интересный случай клинической деградации, не находите? Отказаться от практики в столице ради провинциального морга… Надо будет написать об этом статью.

— Боюсь, Арсений, статья получится с криминальным уклоном, — спокойно ответил я, отрезая кусок паштета. — Господин Заславский оказался человеком с весьма… специфическими увлечениями.

Вяземский удивленно вскинул бровь, но я не стал вдаваться в подробности, оставив его теряться в догадках.

Каммерер, проигнорировав наш обмен любезностями, повернулся к Лидии.

— Как там дела у Морозовых, Лидия? Отец ваш не планирует расширять производство? Сейчас самое время для инвестиций в реальный сектор.

— Боюсь, вам лучше спросить об этом у него напрямую, Андрей Петрович, — холодно ответила Лидия, давая понять, что не собирается обсуждать семейные дела.

В дальнейшем я в основном молчал, слушал и анализировал. Это был их мир, где настоящие дела решались не в кабинетах, а здесь, за бокалом вина, в непринужденной беседе. Девушки, к моему удивлению, держались уверенно. Лидия, попав в свою стихию, поддерживала светский разговор с дамами с безупречной вежливостью, а Алиса, хоть и молчала больше, слушала с неподдельным интересом, впитывая новую для нее информацию.

После обеда Корней повел нас к конюшням. Воздух здесь был пропитан густым запахом сена, кожи и конского пота. На специальной площадке рядом с манежем нас уже ждали сокольничие — двое пожилых, кряжистых мужчин в грубых кожаных фартуках. Их лица, обветренные и покрытые сеткой морщин, были спокойны и сосредоточены. Рядом с ними на специальных подставках-насестах сидели птицы.

Это был целый ритуал. Каждому из нас, мужчин, сокольничий с поклоном вручил тяжелую кожаную перчатку-крагу, доходившую почти до локтя. Кожа была толстой, но на удивление мягкой. Я надел ее на левую руку, почувствовав, как она плотно облегает кисть.

Затем один из сокольничих подошел ко мне. На его перчатке сидел сокол. Мощная, широкая грудь, покрытая пестрыми перьями, острые, черные когти, хищный, загнутый крючком клюв. Птица сидела абсолютно спокойно. Ее голову покрывал маленький кожаный колпачок-клобучок, полностью закрывавший глаза. Она не видела мира, она его слушала и чувствовала.

— Протяните руку ровно, господин, — тихо сказал сокольничий. — Не бойтесь. Он вас чувствует.

Я вытянул руку. Мужчина аккуратно, одним плавным движением пересадил птицу на мою перчатку.

В тот же миг я ощутил ее вес — неожиданно солидный, как будто на руку положили увесистый камень. И тут же почувствовал, как острые когти впились в толстую кожу, сжимая ее с невероятной силой. Это была не агрессия, а инстинктивная хватка хищника, привыкшего держать добычу.

В этот момент я, повинуясь какому-то внутреннему порыву, активировал «зрение». Психея сокола была не похожа ни на что, что я видел ранее. Это не был сложный упорядоченный узор как у человека. Это был яркий, концентрированный сгусток чистой, дикой энергии. В нем не было мыслей, не было рефлексии. Только инстинкт. Голод. Воля к полету и охоте. Я почувствовал не просто животное, а разумного, опасного партнера, живущего по своим, первобытным законам.

Это было… странное ощущение. Никогда прежде мне не доводилось и не думалось даже, что энергия есть и в животных, и что даже у них ее можно считать.

Мы сели на лошадей. К моему облегчению, тело Громова помнило, как держаться в седле. Воспоминания о деревенском детстве из моей прошлой жизни наложились на аристократические уроки верховой езды из этой, и я почувствовал себя на удивление уверенно. Девушки вместе с другими дамами ехали чуть поодаль на спокойных, вышколенных кобылах.

Мы выехали в поле. Широкий, пожелтевший луг, окаймленный темной полосой далекого леса. Егеря в зеленых куртках спустили с поводков гончих, и те, заливаясь лаем, ринулись в высокую траву.

Первого зайца подняли почти сразу. Он выскочил из кустов буквально в двадцати метрах от нас и стрелой понесся по полю.

— Мой! — самодовольно крикнул Вяземский.

Он неуклюже, двумя руками, попытался снять колпачок со своего сокола. Птица недовольно вскрикнула. Наконец колпачок был снят. Вяземский взмахнул рукой, давая команду. Сокол лениво сорвался с перчатки, сделал один вялый круг в воздухе и, словно передумав, вернулся обратно, усевшись на руку опешившего психоаналитика. Заяц тем временем уже скрылся из виду.

По полю пронесся сдержанный, вежливый смех.

Второго зайца подняли для Каммерера. Банкир действовал более уверенно. Его сокол камнем сорвался с руки, пикируя на убегающую добычу. Но заяц в последний момент сделал резкий рывок в сторону. Хищник промахнулся, его когти лишь взрыли землю. Сделав круг почета, сокол вернулся к своему раздосадованному хозяину.

— Кажется, сегодня дичь хитрее охотников, — заметил Корней с усмешкой и повернулся ко мне. — Ну что, Виктор, может, покажем им, как надо? Егерь говорил, что вон за тем перелеском засел особо крупный и хитрый косой.

Мы отъехали от основной группы. Девушки, подчиняясь невидимой связи, последовали за нами. Мы действительно увидели его почти сразу. Огромный, матерый русак. Он не паниковал. Он двигался спокойно, петляя между кустами, используя каждое возможное укрытие.

Я вспомнил все что смотрел ночью. Правильная стойка в седле, спина прямая. Рука с соколом чуть согнута в локте. Свободной рукой я аккуратно, одним движением, снял с головы птицы клобучок.

Сокол встрепенулся. Его темные, хищные глаза на мгновение сфокусировались на мне, а затем устремились вдаль. Он увидел цель.

Я дал ему мгновение, чтобы оценить дистанцию, а затем, подав лошадь чуть вперед, сделал резкий, выверенный взмах рукой.

С пронзительным гортанным криком сокол расправил свои могучие крылья и взмыл в небо.

Началась погоня. Заяц, поняв, что его обнаружили, сорвался с места и понесся к спасительной кромке леса. Сокол, набрав высоту, превратился в темную точку, а затем камнем ринулся вниз.

— Вперед! — крикнул Корней, пришпоривая коня.

Мы понеслись следом. Ветер свистел в ушах, земля летела из-под копыт. Я чувствовал, как напряжены мышцы лошади, как она отзывается на каждое движение поводьев. Я слышал, как позади, стараясь не отставать, кричат от смеси страха и восторга Алиса и Лидия.

Заяц был уже у самой опушки. Еще несколько метров, и он скроется в густых зарослях. Но сокол был быстрее. Он настиг свою добычу в последнем, отчаянном прыжке. Мы увидели, как темная тень накрыла серое пятно, и все стихло.

Но когда мы подъехали, картина оказалась иной. Заяц, извернувшись в последний момент, все же успел юркнуть в густой кустарник. Сокол промахнулся. Сделав круг над лесом, он сел на толстую ветку старого дуба на самой опушке и издал резкий, требовательный крик. Он не улетал. Он звал нас.

— Зовет, — сказал Корней, останавливая лошадь у самой кромки леса. — Не хочет улетать. Пойдем посмотрим, что он там нашел.

Мы спешились, оставив лошадей у опушки. Девушки, тяжело дыша после быстрой скачки, подошли к нам.

Едва мы шагнули под сень деревьев, как атмосфера резко изменилась. Яркий свет и простор поля остались позади, уступив место густому, влажному полумраку. Солнечные лучи почти не пробивались сквозь плотный шатер из переплетенных ветвей. Стало тихо. Тревожно тихо. Исчезли пение птиц, стрекот кузнечиков, даже шелест ветра в листве. Воздух стал неподвижным, сырым, пахнущим гнилью и мокрой землей.

Мы шли на крик сокола. Он раздавался все ближе, и теперь в нем явственно слышались тревожные, почти истеричные нотки. Птица не просто звала, она била тревогу.

Продираясь сквозь густой подлесок, мы продолжали идти, цепляясь за колючие ветви. Наконец, раздвинув очередную стену из мокрого папоротника, мы вышли на небольшую, идеально круглую поляну.

И замерли.

Мой сокол сидел на толстой, корявой ветке старого дуба, который рос в самом центре поляны. Он нервно переступал с лапы на лапу, а его перья были взъерошены. Сокол смотрел не на нас, а вниз, на поляну.

Вся поляна была вытоптана, образуя четкий круг. По его периметру валялись оплывшие огарки черных свечей. Земля внутри круга была испещрена странными, незнакомыми мне символами, начертанными чем-то темным, похожим на запекшуюся кровь. В центре, у самых корней дуба, лежал плоский, замшелый камень, служивший, видимо, алтарем.

Сам дуб… он был почти мертвым. Кора облезла, ветви скрючились, как пальцы артритного старика. Но от него исходило едва уловимое, тошнотворное ощущение… неправильности. Зла. Словно само это место было раковой опухолью на теле леса.

Я услышал за спиной два сдавленных вскрика. Алиса и Лидия, подошедшие сзади, застыли, прикрыв рты руками.

Я, повинуясь инстинкту, «включил» зрение.

Мир смазался, и я увидел. От дуба и от ритуального круга исходила темная, вязкая, почти осязаемая энергия. Она клубилась, как болотный туман, медленно расползаясь по поляне, отравляя все вокруг.

Но это было не все.

Корней, не отрывая взгляда от дуба, медленно поднял руку, указывая на что-то в переплетении корявых мертвых ветвей.

— Святые Духи… — прошептал он, и его и без того бледное лицо стало бледнее, чем пергамент. — Это еще что такое…

Конец второй книги.

Книга третья https://author.today/work/492668