Глава 10

Стук колес оборвался внезапно. После почти двух суток непрерывного, гипнотического перестука наступившая тишина была почти блаженной усладой для ушей.

Нандор открыл глаза. За окном купе, в сером, безрадостном свете раннего утра, проплывал грязный перрон, обшарпанные стены вокзала и редкие, сонные фигуры в рабочих спецовках. Они прибыли.

Шая уже была на ногах. Она стояла у окна, заложив руки за спину, и ее прямой, как струна, силуэт темным пятном вырисовывался на фоне мутного стекла. Она не спала всю ночь, и Нандор это знал. Эльфийка просто сидела и смотрела в темноту, на пролетающие мимо огни редких станций, на страну, которая давно перестала быть ей домом.

Эльф поднялся, разминая затекшие плечи. Безупречный твидовый костюм за время долгой дороги слегка помялся, но все равно сидел на нем как влитой. Он поправил галстук, бросив быстрый взгляд в зеркало. Из него на него смотрел уставший, чуть осунувшийся эльф с тяжестью всего мира в темных глазах. Он натянул на лицо маску безразличности с долей надменности, которую приписывали всем эльфами на службе Империи.

— Приехали, — сказал он. Голос после долгого молчания прозвучал хрипло.

— Я заметила, — ответила Шая, не оборачиваясь.

Они вышли из вагона на продуваемый всеми ветрами перрон. Утро было промозглым и сырым. С моря тянул резкий, соленый ветер, который пах рыбой, мазутом и холодной, грязной водой. Он трепал волосы, забирался под воротник пальто, заставляя ежиться. Вокзал Феодосии был именно таким, каким они его себе и представляли — унылым, серым не примечательным. Одним словом — периферия.

Высокие, закопченные своды, покрытые паутиной, тусклые лампы, бросающие на грязный бетонный пол желтые пятна света. Запах угля, карболки и чего-то кислого, словно квашеной капустой.

У касс толпилась небольшая очередь из хмурых, невыспавшихся людей. Объявления, хрипя, доносились из старых репродукторов, установленных под потолком, и их голос был похож на какофонию нечленораздельных звуков.

Нандор остановился у выхода, достал из серебряного портсигара тонкую сигарету и прикурил. Дым смешался с влажным морским воздухом, на мгновение перебив запах гнили и запустения. Он сделал глубокую затяжку, прищурившись и осматриваясь по сторонам.

— Н-да, — выдохнул он вместе с дымом. — Ну и захолустье.

В его голосе не было ни презрения, ни высокомерия. Только констатация факта. Сухая, безэмоциональная, как строчка в протоколе.

Шая подошла и встала рядом. Она не ежилась от ветра, ее лицо оставалось спокойным, но в ее глазах, устремленных на обшарпанные фасады привокзальных домов, плескалась застарелая, глубоко спрятанная боль.

— Угу, — подтвердила она. — Не то, что наши старые леса и города, да?

В ее словах не было упрека, лишь горькая ирония. Воспоминание о том, чего больше нет. О мире, где деревья были выше имперских башен, а воздух пах не мазутом, а смолой и вереском. О мире, который они потеряли.

— А, — он отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Не напоминай.

Нандор отщелкнул окурок. Тот, описав в воздухе огненную дугу, упал точно в урну.

— Идем, — его голос снова стал твердым. — У нас много дел.

* * *

Пробуждение было… отвратительным.

Оно накатило вязко, как болотная жижа, затягивая обратно в мутную, липкую полудрему. Голова. Она не болела, нет. Она гудела. Тупой, низкочастотный, монотонный гул, словно внутри черепа кто-то оставил работать на ночь старый трансформатор. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжелой, свинцовой пульсацией.

Я вспомнил свое первое пробуждение в этом мире. Да. Это было что-то похожее и подобное тому дню.

Я попытался открыть глаза. Ошибка. Даже тот скудный свет, что пробивался сквозь плотные шторы, ударил по сетчатке как разряд тока. Слишком ярко. Слишком резко. Все вокруг, казалось, вибрировало, расплывалось и теряло контуры.

Во рту стоял привкус старых монет, а к горлу подкатывала легкая, но настойчивая волна тошноты. Внутреннее опустошение. Вот самое точное слово. Словно из меня выкачали не только силы, но и саму суть, оставив лишь пустую оболочку, которая с трудом держала форму.

Я лежал, глядя в потолок, и ловил себя на странном, почти абсурдном дежавю. Это состояние было мне до боли знакомо. Это было похмелье.

Не то легкое, утреннее недомогание после пары бокалов вина. Нет. Это было настоящее, хардкорное похмелье после беспробудной пьянки, когда накануне смешал все что горит, а утром организм пытается отомстить за это предательство всеми доступными ему способами. Только вот вчера я не пил ничего крепче пива.

Значит, «плата» за магию эквивалентна хорошему запою. Забавная, черт возьми, арифметика.

Собрав в кулак остатки воли, я заставил себя сесть. Комната качнулась, но я удержал равновесие. Медленно, как столетний старик, я доплелся до ванной. Холодная вода на лицо, на шею, на запястья. Она не смыла гул в голове, но хотя бы немного привела в чувство, вернув миру четкость.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале. Из него на меня глядел чужой, изможденный мужчина с ввалившимися глазами и серой, пергаментной кожей. Вид у меня был, прямо скажем, не товарный.

Спустившись вниз, я был встречен запахом свежесваренного кофе и встревоженными взглядами. Девушки уже сидели на кухне, одетые и готовые к выходу. Они молчали, но в их глазах читался один и тот же вопрос.

— Как ты? — наконец нарушила тишину Алиса, пододвигая ко мне чашку с дымящимся, черным, как смола, напитком.

Я сделал глоток. Горячая, горькая жидкость обожгла горло и потекла внутрь, разгоняя остатки тумана в голове.

— Покатит, — сказал я хрипло. — Могло бы быть и лучше.

Я сделал еще глоток, почувствовав, как кофеин начинает свою спасительную работу, и не удержался от кривой, почти злой усмешки.

— Но, — добавил я, — явно лучше, чем у Корнея.

Они обе уставились на меня. Взгляд Алисы был полон искреннего, почти детского возмущения. А вот Лидия… в ее глазах читалось нечто другое. Осуждение. Холодное, аристократическое осуждение человека, который считает подобные шутки верхом дурного тона.

— Громов, — процедила она. — Иногда тебе лучше молчать.

— Почему? — я вскинул бровь. — По-моему, очень даже в тему. Черный юмор — лучший антидепрессант. Особенно в нашей профессии.

Она поджала губы, но после небольшой паузы, к моему удивлению, уголки ее губ едва заметно дрогнули. Она опустила глаза в свою чашку, чтобы я этого не заметил, но я заметил.

— Это была смешная шутка, — признала она наконец, — но слишком черная даже для твоего положения.

— Живы будем — не помрем, — ответил я, ощущая, как кофе окончательно привел меня в чувства.

Мы быстро собрались.

— Алиса, ты за руль, — скомандовал я, бросая ей ключи от «Имперора». Она поймала их на лету, и на ее лице промелькнуло что-то вроде гордости. — Выдвигаемся на работу.

Поднявшись к себе в комнату за пиджаком, я на мгновение задержался, чтобы проверить телефон. На экране три пропущенных уведомления из «Имперграмма». Все от Лизы. Я открыл чат.

Сообщения шли одно за другим, с небольшими интервалами.

«Ты в порядке?»

Через пять минут.

«Я волнуюсь».

Еще через десять.

«Надеюсь, что ты просто уснул. Доброй ночи».

Я посмотрел на время отправки. Последнее почти в три часа ночи. Она не спала, думала обо мне. И эта простая, почти банальная забота на фоне всего пережитого безумия тронула что-то внутри.

Я быстро напечатал в ответ.

«Доброе утро. Я в порядке, только проснулся».

Отложив телефон, я надел пиджак. Пора было возвращаться в реальность, какой бы тяжелой она ни была.

Алиса вела машину уверенно, ее движения были точными, почти мужскими. Лидия, сидевшая спереди, смотрела в окно на проплывающие мимо серые, мокрые от ночного дождя улицы. Я откинулся на мягкую кожу сиденья, чувствуя, как приятная вибрация двигателя убаюкивает.

Странное дело. Раньше я всегда предпочитал сидеть за рулем. Мне нравится сам процесс вращения баранки, ощущения педалей под ногами, управление этим механизмом.

Но сейчас, в этом полуразбитом и выжатом состоянии, роль пассажира оказалась на удивление приятной. Можно было просто сидеть, ни о чем не думая, смотреть на мелькающий за окном город и позволить кому-то другому везти тебя. Как-то я не обращал на это раньше внимания. Быть может, в этом и заключалась прелесть делегирования — не только в работе, но и в жизни.

Я достал телефон, нашел в контактах знакомый черный крест и напечатал короткое сообщение.

«Как ты?»

Ответ пришел почти мгновенно, телефон едва заметно вибрировал в руке. Я удивился такой скорости — неужели ему уже разрешили пользоваться связью?

«Пойдет. Провели операцию, заштопали. Сказали, неделю тут побуду, а дальше на выписку, но никаких резких движений».

Я усмехнулся. «Заштопали». Он говорил об этом так, будто речь шла о порванном носке, а не о ножевом ранении в печень.

«Это стандартная ситуация при таком ранении. Хорошо, что ты вообще выжил», — напечатал я в ответ.

«Об этом мы еще поговорим, к слову. Но заранее спасибо. Ладно, у меня осмотр, давай, на связи».

Я убрал телефон в карман. Значит, жив. И, судя по тону сообщений, уже идет на поправку. Эта новость сняла с плеч еще один груз.

Мы приехали в офис. Новый кабинет встретил нас тишиной и запахом свежести. После вчерашнего переезда здесь все еще витало ощущение новизны. Просторное помещение, залитое утренним светом, большие окна, аккуратно расставленные столы — работать здесь было определенно приятнее, чем в нашей старой конуре.

Мы расселись по своим местам. Девушки, уже не дожидаясь моих указаний, включили свои моноблоки и принялись разбирать почту. Я тоже погрузился в работу, просматривая отчеты и новые заявки.

Ровно в девять, как по команде, в кабинет вошли Андрей, Игорь и Лизавета. Они выглядели отдохнувшими и даже, как мне показалось, немного виноватыми после вчерашнего вечера. Хотя за что им себя винить, было неясно.

— Доброе утро, Виктор Андреевич, — хором поздоровались они.

— Доброе, — кивнул я. — Проходите, рассаживайтесь. Через пять минут начнем планерку.

Едва они успели устроиться за своими столами, как на моем селекторе раздался тихий, мелодичный сигнал. Я нажал на кнопку.

— Да, Анастасия?

— Виктор Андреевич, зайдите, пожалуйста, к Евгению Степановичу.

Я вздохнул. Опять. Что на этот раз? Не успел начаться рабочий день, а меня уже вызывают на ковер.

Я поднялся, бросив своим короткое «скоро буду», и направился по коридору. Секретарша встретила меня сдержанной, но сочувствующей улыбкой.

— Проходите, он ждет.

Докучаев сидел за своим массивным столом, и вид у него был мрачнее тучи. Он не предложил мне сесть. Просто смотрел на меня тяжелым, испытывающим взглядом.

— Я, конечно, все понимаю, Виктор, — начал он, и его голос был тихим, но от этого еще более угрожающим. — Я понимаю, что у тебя сложный период, что ты пытаешься навести порядок в службе. Но то, что случилось вчера вечером… это уже выходит за все рамки.

Я молчал, давая ему выговориться. Было интересно, откуда у него информация, и насколько она подробная.

— Мне доложили, — он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — О драке. В портовой таверне. С твоим непосредственным участием. И, что самое главное, с участием Мастера Инквизиции Корнелиуса. Мне стоит напоминать тебе, чем чревато нападение на должностное лицо такого ранга?

Так. Значит, он в курсе. И, судя по всему, в курсе не от самого Корнея. Кто-то из моих? Игорь или Андрей проболтались? Или Лизавета решила подстраховаться и доложить начальству? А может, Торбин? Нет, дварф не из тех, кто стучит.

— Евгений Степанович, — начал я спокойно. — Это было не нападение. Это была самооборона. Группа пьяных матросов решила выяснить отношения. К сожалению, Мастер Корнелиус оказался не в то время и не в том месте. Мы просто защищались.

— Защищались? — он криво усмехнулся. — Виктор, мне передали, что Мастер Корнелиус покинул место происшествия в карете скорой помощи с ножевым ранением. Это ты называешь «просто защищались»?

Вот оно. Значит, информация у него полная. И, скорее всего, из официальных источников. Скорая помощь обязана докладывать о всех случаях криминального характера.

— К сожалению, так вышло, — я не стал отрицать очевидное. — Никто не подозревал, что кучка нездешних матросов решит выйти к нам по непонятной причине и затеять драку. Со своей стороны я оказал Мастеру Корнелиусу первую медицинскую помощь, и именно поэтому, без стеснения хочу заметить, он остался жив.

— Я не сомневаюсь, — его голос стал чуть мягче. Он откинулся в кресле и устало потер виски. — Ладно. В этот раз, считай, пронесло. Мастер Корнелиус, как я понял, претензий никому не предъявлял, и дварф Торбин тоже не заявлял в полицию. А раз нет обращения, то и нет проблем. Но Виктор… — он снова посмотрел на меня в упор. — У меня к тебе одна большая, человеческая просьба. Я крайне благодарен тебе, что ты взялся за ум и стал работать, как самый прилежный коронер во всей Феодосии, но, пожалуйста, постарайся в ближайшее время не влипать в истории. Хотя бы неделю. У меня и так от столичных проверок голова кругом.

— Постараюсь, Евгений Степанович.

— Вот и отлично. Можешь идти.

Я вышел из его кабинета, чувствуя, как внутри все сжимается от неприятного предчувствия. Истории. Они сами меня находят. И, боюсь, эта неделя не станет исключением.

Вернувшись в кабинет, я провел планерку, раздал задания и попытался погрузиться в работу. Но мысли постоянно возвращались к предстоящему вечеру. Тренировка. После вчерашней «разрядки» она казалась мне настоящей пыткой. Тело гудело, каждый мускул ныл, а в голове все еще стоял туман. Но отступать было нельзя. Орлов не будет ждать, пока я приду в форму.

Рабочий день, к моему несказанному облегчению, прошел без потрясений. Никаких срочных вызовов, никаких ритуальных убийств, никаких звонков из столицы. Просто тихая, монотонная бумажная работа, которая действовала на истерзанные нервы лучше любого успокоительного. Мы разбирали архив, составляли отчеты, и эта рутина, еще недавно казавшаяся мне удушающей, теперь была спасительным кругом в море безумия.

Вечером, ровно в семь, мы выехали к Рихтеровичу. Дорога была знакомой, но сегодня я смотрел на проплывающие мимо пейзажи другими глазами. Все казалось немного приглушенным, лишенным красок. Тело все еще помнило вчерашнее опустошение.

Феликс встретил нас на тренировочной площадке. Он окинул меня внимательным, цепким взглядом, и я увидел, как в его глазах на мгновение мелькнуло удивление.

— Что-то ты сегодня… квелый, Громов, — сказал он вместо приветствия, бросая мне рапиру. — Случилось что?

— Вчера был трудный день, — ответил я, ловя оружие.

Он не стал настаивать. Просто кивнул.

— Тогда сегодня без спаррингов. Займемся техникой и выносливостью. Сто отжиманий, сто приседаний, сто выпадов на каждую ногу. Потом работа с мишенью. Начнем.

Следующие два часа превратились в персональный ад. Он гонял меня по площадке безжалостно, методично, доводя до полного изнеможения. Каждое движение отдавалось болью в протестующих мышцах. Пот заливал глаза, легкие горели, перед глазами плыли темные круги. Но я стискивал зубы и продолжал. Потому что знал — это необходимо. Потому что каждая капля пота, каждая вспышка боли — это еще один шаг к тому, чтобы стать сильнее.

Когда все было кончено, я стоял, шатаясь, опираясь на рапиру как на костыль. Ноги дрожали, руки не слушались. Но внутри, под слоем усталости, было злое удовлетворение. Я выдержал и не отключился. Что это значит? Это значит, что моя выносливость растет, и это не может не радовать.

— Неплохо, — сказал Рихтерович, подавая мне бутылку с водой. — Для человека, который выглядит так, будто его только что вытащили из-под катка. У тебя есть характер, Громов. Этого не отнять. До пятницы.

Мы попрощались.

— Давай я поведу? — обратилась ко мне Алиса, когда мы подошли к машине.

— Не. Хочу прокатиться сам, — ответил я, после чего сел на водительское кресло. Краем глаза я заметил, как она надула пухленькие губки, но возражать не стала.

Обратная дорога проходила в молчании. Девушки, видевшие мое состояние, не задавали вопросов. Я вел машину на автомате, сосредоточившись на дороге, пытаясь игнорировать ломоту во всем теле.

Мы уже въезжали в город, когда я бросил случайный взгляд в зеркало заднего вида и замер.

Там, в нескольких десятках метров позади, следовал неприметный черный седан. Такой же, как сотни других в вечернем потоке. Но что-то в нем было не так. Он держал дистанцию. Уверенно. Профессионально. Когда я сворачивал, он сворачивал следом. Когда я замедлялся, он тоже сбрасывал скорость.

Сначала я подумал, что это паранойя. Последствия стресса. Но, свернув на боковую, менее оживленную улицу, я увидел, что седан последовал за нами. Сомнений не осталось.

За нами велась слежка.

Я не подал виду. Продолжал вести машину спокойно, не меняя скорости, не делая резких движений. Но внутри все напряглось. Кто это? Люди Старшего? Но зачем? Они же знают, где я живу. Полиция? Маловероятно. Корней со своими соглядатаями? Возможно. Он обещал. Оккультисты? Тоже знают мой дом.

Я сделал еще один маневр. Проехал мимо своего дома и свернул в лабиринт узких, плохо освещенных улочек старого города. Седан следовал за нами как тень.

— Что случилось? — наконец не выдержала Лидия, заметив, что мы едем не туда.

— За нами хвост, — сказал я тихо, не отрывая взгляда от зеркала.

Алиса, сидевшая сзади, тут же обернулась.

— Где⁈

— Сзади. Черный седан. Держится с самого въезда в город.

Я резко вывернул руль, сворачивая в темный, узкий переулок, и вдавил педаль газа в пол.