Глава 7

Я стоял, словно парализованный. Мой мозг, привыкший к логике и неопровержимым фактам, отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Ситуация была абсурдной до невозможности. Помните фразу из старого мультфильма: «Вашу маму и тут, и там показывают»? Здесь не было телевизора, но происходящее было еще более нереальным. Только что я разговаривал с человеком, которого звали Арсений Вяземский, а теперь он прикованный к стене…

— Вяземский? Это он? — голос Соколова был полон недоумения. Он тоже узнал его. В этом измызганном, изможденном подобии человеческой оболочки.

Тело на стене слабо шевельнулось. Голова с нечеловеческим усилием приподнялась, и из-под спутанной бороды донесся едва слышный, сиплый выдох:

— По… мо… гите…

После этого голова безвольно упала на грудь.

— Срочно скорую! — гаркнул Потапов, который до этого молча стоял позади.

— Снимайте его, — скомандовал я, отмирая. Адреналин ударил в кровь, вытесняя шок и возвращая привычное хладнокровие, которое я испытывал в патологоанатомической в своем мире. — Немедленно!

— Что? — Соколов удивленно поднял на меня брови, его лицо выражало полное непонимание. — Мы обязаны дождаться врачей. Протокол.

Я шагнул к нему, сокращая дистанцию.

— Я тоже врач, господин Соколов, — мой голос прозвучал уверенно, но при этом так, чтобы объяснить, что возражения здесь не принимаются. — Не смотрите, что я коронер. У меня высшее медицинское образование и многолетняя практика. И поверьте, то, что я режу трупы, дает мне куда большее понимание анатомии и физиологии, чем у любого другого врача в этом городе. Снимайте его. Я обязан провести первичный осмотр и оценить состояние. Каждая секунда может быть решающей.

Соколов на мгновение замер, взвешивая мои слова. Ситуация была критической, если не сказать и того хуже. А хуже я слов подобрать и не мог. Крах? Фиаско?

Он кивнул своим бойцам.

— Снимайте.

Началась суета. Бойцы, отбросив винтовки, принялись возиться с тяжелыми, проржавевшими оковами. Замки не поддавались.

— Болторез! — крикнул один из них.

Пока они работали, я подошел к пленнику. Первым делом пульс. Я приложил два пальца к его сонной артерии на шее. Кожа была ледяной, покрытой липким, холодным потом. Пульс был. Едва уловимый, нитевидный, аритмичный, но он был.

— Живой, — констатировал я, больше для себя, чем для остальных.

Раздался лязг металла. Первые оковы на запястье поддались. Затем вторые. Тело мужчины начало медленно оседать. Двое бойцов подхватили его под руки, не давая упасть, и осторожно уложили на земляной пол, подстелив под голову свернутый бронежилет.

Я опустился рядом на колени, не обращая внимания на сырость и грязь.

— Фонарь, — бросил я.

Кто-то тут же направил на пленника яркий луч.

Первичный осмотр. Обезвоживание крайней степени — кожа сухая, дряблая, глаза ввалились. Истощение. Множественные гематомы, ссадины. Признаки долгого пребывания в одном положении — застойные явления в конечностях.

Запястья и лодыжки представляли собой жуткое зрелище. В местах, где их сжимали оковы, кожа была стерта до мяса, окружена глубокими, багрово-синюшными отеками. Все тело покрывали множественные гематомы разной степени давности — следы методичных, но не смертельных побоев.

Я прислушался к его дыханию. Оно было поверхностным, частым и едва слышным. Грудная клетка вздымалась почти незаметно. Прощупав живот, я отметил, что он был впалым, мягким, безболезненным при пальпации. Ну, или, если учесть состояние пленника, он был без сознания и ничего не чувствовал.

— Дыхание поверхностное, — пробормотал я, прислушиваясь к его грудной клетке. — Гипотермия. Шок.

Осторожно приподняв веки, я оценил реакцию зрачков на свет. Они вяло сузились, но наличие аккомодации уже радовало.

Нужно было действовать.

— Вода есть у кого-нибудь?

Один из бойцов протянул мне флягу. Я открутил крышку, смочил палец и осторожно провел по его пересохшим, потрескавшимся губам. Он слабо инстинктивно облизнулся. Хороший знак.

— Еще… — прошептал он.

Я приподнял его голову и дал сделать маленький, осторожный глоток. Он закашлялся, но жадно припал к фляге.

— Хватит, — остановил я его. — Сразу много нельзя.

В этот момент по рации одного из бойцов раздался треск и голос: «Скорая на месте».

— Наверх его, — скомандовал я. — Быстро, но аккуратно.

Они соорудили из двух винтовок и куртки подобие носилок и понесли пострадавшего к выходу. Я шел следом, чувствуя на себе взгляды эльфов. На их лицах было написано то же, что и у меня — полное, абсолютное непонимание.

На заднем дворе уже ждали медики с каталкой. Я передал им пленника, коротко обрисовав его состояние: «Длительное лишение пищи и воды, истощение, гипотермия, шок. Внутривенно физраствор, глюкозу. В больнице — полное обследование».

Фельдшер слушал меня, кивая головой, после чего добавил:

— А вы медик? С чего такие выводы?

— Коронер Громов, — сказал я спокойно.

— А, — только и ответил фельдшер, перестав щелкать ручкой. — Тогда ясно. Что ж, спасибо за информацию, тогда мы покатили.

Когда сирена затихла вдали, я остался стоять посреди двора. Вокруг кипела работа: криминалисты снимали отпечатки, оперативники опрашивали перепуганную прислугу, бойцы спецназа прочесывали дом и прилегающую территорию. Но для меня все это было лишь фоном.

Передо мной стоял один вопрос, который заслонял собой все остальное.

Если это — настоящий Арсений Вяземский, то кто, черт возьми, сидел этим утром у меня в кабинете?

Операция, начавшаяся как штурм логова оккультиста, неожиданно превратилась в спасение заложника, который оказался… самим оккультистом? Или его копией? Голова гудела от вопросов, на которые не было ответов.

Мы остановились у выбитой калитки, на границе между оцепленным пространством и обычной городской улицей, по которой изредка проезжали машины. Докучаев, Соколов и Нандор почти синхронно полезли во внутренние карманы за сигаретами. Щелчки зажигалок прозвучали примерно также. Шая стояла чуть поодаль, ее тонкий силуэт четко выделялся на фоне зелени сада.

Я смотрел на оранжевые огоньки сигарет, на клубы дыма, медленно тающие в воздухе, и ощутил знакомую и, казалось, почти забытую тягу. Пальцы невольно дернулись, захотелось щелкнуть зажигалкой, сделать глубокую затяжку, почувствовать, как горький дым наполняет легкие и на мгновение приглушает хаос в голове. Память тела. Снова. Старый Громов курил, когда думал. И сейчас его привычка настойчиво стучалась в мое сознание. Я сжал кулаки, подавляя этот импульс.

— Что такое? Дать сигарету? — Докучаев заметил мой взгляд. Он протянул мне свой портсигар.

— Бросил, — коротко ответил я.

— Ага, — хмыкнул Соколов, выпустив струю дыма. — Бросить легко, господин коронер. Я сам делал это тысячу раз.

Повисла короткая пауза, а затем мы все дружно, но невесело, почти беззвучно, усмехнулись. А меня в очередной раз удивило, насколько наши миры, черт возьми, были схожи.

— Ладно, подведем итоги, — Докучаев затушил сигарету о кованый прут ограды. — Во-первых, рад знакомству, господа, — он кивнул в сторону эльфов и протянул руку Нандору. Тот ответил коротким, вежливым рукопожатием. — А это, — пристав перевел взгляд на меня, указав свободной рукой, — наш коронер…

— Мы знакомы, — деликатным, но твердым тоном перебил его Нандор.

— Вот как, — Докучаев на мгновение растерялся.

— Да, — мелодично отозвалась Шая из-под тени дерева. — Довелось случайно пересечься.

Случайно. Хм. Гонялись за мной по всему городу как пара полоумных, пока я не подсек их, как окунька на блесну. Хорошая случайность.

— Что ж, тогда хорошо. Меньше формальностей, — пристав явно был рад сэкономить время. — Но давайте вернемся к нашим баранам. Виктор, объясни мне, что все это значит?

Отличный вопрос. Именно тот, который я задавал себе последние полчаса. И теперь я должен дать на него ответ? Объяснить, почему мы нашли изможденного Арсения Вяземского в его же подвале, в то время как другой Арсений Вяземский всего несколько часов назад пил со мной кофе в моем кабинете.

— Хороший вопрос, господин пристав, — ответил я, тщательно взвешивая каждое слово. — И у меня нет на него ответа. Без малейшего понятия. У меня только одна мысль: тот человек, который надел на себя шкуру Вяземского, им не является. Иного логичного объяснения у меня нет.

— Спасибо, господин коронер, мы без вас до такого вывода не смогли бы дойти, — подал голос Нандор. В его тоне не было явной издевки, но тончайшая нотка эльфийского высокомерия все же присутствовала.

Я медленно повернул к нему голову.

— Да без меня вы бы и до этого места не дошли, — парировал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Так бы и ездили по городу ночами без дела, — и, выдержав паузу, добавил сверху, — как вы любите.

Будь он человеком, я уверен, краска залила бы его лицо до кончиков ушей. Но эльф держался ровно. Ни один мускул на его лице не дрогнул, лишь в глазах слегка блеснул едва заметный нездоровый огонек.

Докучаев и Соколов смотрели на нас с полным непониманием, переводя взгляды с меня на Нандора и обратно. Мы же с эльфом стояли друг напротив друга, разделенные парой шагов и невидимой стеной взаимной неприязни. Не расовой, нет. Это было что-то на уровне неприязни уровней компетентности или отношения к работе. Точно объяснить нереально. А сравнивать меня и его с волками, что не могут поделить территорию, я не собирался, потому что это абсолютно неуместно.

Но в одном я был уверен на сто процентов, что каждый из нас уже представил, как со всего размаха бьет другому в морду. По крайней мере я точно.

— Иногда полезно прокатиться по ночному городу, — спокойно отозвался эльф, не отводя от меня взгляда.

— Да, особенно если хочется перекусить, — вклинилась Шая.

Она сделала шаг вперед, вставая рядом с братом, и ее присутствие мгновенно разрядило повисшее напряжение. Я заметил краем глаза, как она словно невзначай наступила ему на носок начищенного до блеска туфли, оставив на нем заметный пыльный отпечаток. Нандор даже не шелохнулся. Жест был тонким, почти незаметным, но его смысл был очевиден: «Заткнись».

— Но давайте размышлять здраво, — продолжила она, и ее голос звучал примирительно, но твердо. — Если это Вяземский, который настоящий, то нам нужно с ним поговорить, как только он придет в себя. А еще надо приставить к нему охрану, чтобы никто и ничто не смогло до него добраться и помешать нам выяснить, что с ним стряслось.

Ее слова звучали логично. До того скупо логично, что эта простая последовательность действий — поговорить, выяснить, запустила в моей голове цепную реакцию. В сознании, словно вспышка магния, возникло воспоминание.

Таверна Торбина. Корней. Мои руки, покрытые его кровью. И то самое чувство… когда я прикоснулся к его открытой ране, из которой лила кровь и его психея. Я не просто латал дыру в его душе. Я ощутил его боль, его страх, обрывки его мыслей. Я был внутри него.

Озарение.

Мне не нужно ждать, пока Вяземский придет в себя. Мне не нужно ждать, пока полиция его допросит. Мне нужно просто добраться до него. Добраться и прикоснуться. Пока он без сознания, пока его разум ослаблен, у меня есть шанс заглянуть внутрь.

— Все верно, — сказал я, полностью соглашаясь с Шаей. Это была правда. Ее план нужно было приводить в действие, просто у меня появился свой, более быстрый путь. — Со своей стороны могу лишь сказать, что сегодня проделанная работа, пускай и закончилась не тем, на что мы все рассчитывали, но все равно была успешна. Мы спасли жизнь человеку. И это немаловажно. А сейчас, прошу меня простить, нужно спешить дальше по делам.

Я коротко кивнул им всем, давая понять, что наш разговор окончен, и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел к своей машине.

— На связи, Виктор Андреевич! — окликнул меня Докучаев, намеренно использовав обращение по имени отчеству.

Я остановился, но не обернулся.

— Не прощаюсь.

За моей спиной возобновился тихий гул голосов. Соколов, Докучаев и эльфы начали обсуждать дальнейший план действий. До меня долетали обрывки: «…усилить патрули…», «…запрос в столицу по двойникам…», «…круглосуточное наблюдение…». Но я уже не слушал. Я открыл дверь «Имперора» и едва успел сесть, как на меня тут же, как две сороки, налетели девушки.

— Ну что? Что там? Мы чуть с ума не сошли от страха! — затараторила Алиса, подавшись вперед с заднего сиденья.

— Ты представляешь, что мы подумали, когда увидели, как из дома выносят… его⁈ — подхватила Лидия, ее голос был напряжен. — Это же… это же Вяземский! Как это возможно⁈ Мы же… мы же видели другого! Более здорового! Что вы с ним сделали?

Я завел двигатель и медленно выехал с обочины, вливаясь в редкий поток машин.

— Успокойтесь, — сказал я, выруливая на главную улицу. — Тот, кого вынесли из подвала — настоящий Арсений Вяземский. А тот, кто сидел у меня в кабинете — самозванец.

— Самозванец? — в голосе Алисы прозвучало искреннее изумление. — То есть… двойник? Как в шпионских фильмах?

— Понятия не имею, — честно признался я. — Может, двойник. Может, какая-то магическая иллюзия. Может, его брат-близнец, о котором никто не знал. Это сейчас неважно.

— Как это неважно⁈ — возмутилась Лидия. — Это самое важное! Если у оккультистов есть двойник, который может свободно разгуливать по городу…

— Важно то, — перебил я ее, — что у нас есть свидетель. Единственный, кто может рассказать нам правду. Настоящий Вяземский. И мне нужно добраться до него раньше, чем это сделает кто-то еще.

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Девушки переглянулись. В их глазах читалось понимание. Они явно сообразили, что я собирался сделать.

— Как думаете, куда его повезли? — спросил я.

Они снова переглянулись, на этот раз уже с легким удивлением от того, что я советуюсь с ними по вопросу расположения зданий в городе, когда должен-то, в принципе, сам разбираться.

— Скорее всего в центральную городскую, — неуверенно предположила Алиса. — Там же лучшая реанимация.

— Неотложка, — подтвердила Лидия. — Других вариантов нет.

Я развернул машину на ближайшем перекрестке.

— Лидия, вбей в навигатор адрес, будь добра.

Она без лишних слов достала свой смартфон. Через мгновение по салону разнесся бесстрастный голос электронного штурмана, прокладывающего маршрут. Мы неслись по улицам Феодосии, и с каждой минутой я чувствовал, как растет мое нетерпение.

К тому моменту, как мы приедем, его уже должны были осмотреть, доставить в палату, подключить к мониторам и обвешать капельницами. Идеальный момент. Мне нужно было всего несколько секунд. Всего одно прикосновение.

Центральная городская больница встретила, как и все привычные медучреждения, наполовину полной парковкой и снующими туда-сюда людьми в белых халатах.

Я запарковал «Имперор», стараясь втиснуть массивный седан между старенькой «Ладой» и фургоном скорой помощи.

— Ждите здесь, — бросил я девушкам, выходя из машины. — Я быстро.

Они молча кивнули. Я видел в их глазах тревогу, но ни одна не стала спорить.

Приемный покой гудел как растревоженный улей. Запах лекарств здесь был гуще, смешиваясь с запахом пота. Люди на жестких скамейках вдоль стен, усталые врачи, мельтешащие медсестры.

Я проигнорировал общую очередь и направился прямо к регистрационному окну, за которым сидела пожилая женщина в белом, накрахмаленном до хруста чепце. Ее лицо выражало вселенскую усталость и полное безразличие ко всему происходящему.

Это состояние мне было знакомо. Когда в морг привозят очередной труп, через пару десятков увиденных покойников перестаешь на него реагировать хоть сколько-нибудь. Просто работа. Просто предмет интерьера.

— Добрый день, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более официально. — Минут пятнадцать-двадцать назад к вам должны были доставить мужчину. Арсений Вяземский. Истощение, гипотермия. В какую палату его определили?

Она оторвала взгляд от журнала, который заполняла, и смерила меня тяжелым взглядом поверх очков.

— Вы кем ему приходитесь? Родственник?

— Я коронер Громов, — я извлек из кармана удостоверение и просунул его в окошко. — Этот человек — ключевой свидетель по делу государственной важности.

Она взяла удостоверение, повертела его в руках, внимательно изучила мою фотографию, затем снова посмотрела на меня. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание — спасибо желтой прессе, теперь мое лицо, кажется, знала каждая собака в этом городе.

— Палата триста семь, третий этаж, — нехотя процедила она, возвращая мне документ. — Но туда нельзя. Карантин.

— Ясно, спасибо, — я состроил любезную улыбку и, не дожидаясь дальнейших возражений, направился к лестнице.

Третий этаж. Длинный, тускло освещенный коридор, выкрашенный в унылый казенный цвет: синий низ примерно на пятьдесят сантиметров и белый верх до потолка. Я нашел нужную дверь. Табличка на ней гласила: «Палата интенсивной терапии. Посторонним вход воспрещен». Я проигнорировал надпись, огляделся и, осторожно приоткрыв дверь, и заглянул внутрь.

Палата была одноместной. На кровати, опутанный проводами и трубками капельниц, лежал Арсений Вяземский. Тот самый, настоящий. Его лицо было бледным, почти восковым на фоне белоснежной подушки. Густая борода казалась темным, инородным пятном. Он спал или был без сознания, его грудь мерно вздымалась в такт писку мониторов, регистрирующих сердечный ритм.

Я вошел и тихо прикрыл за собой дверь.

Тишина в палате была почти абсолютной, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры. Я замер на месте в нескольких шагах от кровати, давая себе секунду, чтобы оценить обстановку и собраться с мыслями. Вот он. Человек, который был ключом если не ко всему, то как минимум ко многому, что происходило в городе.

Я сделал глубокий вдох и закрыл глаза, активируя свое особое зрение.

Мир вокруг растворился, уступив место серой, бесформенной дымке. А на кровати, там, где лежало изможденное тело, горел огонек. Его психея.

Она была не похожа ни на одну из тех, что я видел раньше. Не яркое, мечущееся пламя Алисы, не холодная звезда Лидии, не мутные багровые сгустки матросов. Психея Вяземского была… тусклой. Она светилась слабым, ровным, почти белым, как мел, светом. Она была целой, без видимых разрывов и темных узлов, но в ней не было жизни. Словно лампа, в которой почти перегорела нить накаливания. Иссушенная, выпитая до дна.

Чем-то напоминала то, что было с Вересаевым из-за картины.

Сделав несколько бесшумных шагов, я приблизился к кровати. Воздух вокруг него был холодным. Я медленно, с предельной осторожностью, протянул руку к его психее.