Глава 4

В тот момент, когда призрак Громова начал свой рассказ, реальность вокруг изменилась. Стены каменного мешка расплылись и исчезли, уступив место залитому солнцем пространству. Меня перенесло в самое нутро чужого воспоминания.

Это напоминало ощущения, которые я испытывал при контакте с душами умерших, но теперь все было в тысячу раз интенсивнее. Я одновременно был и зрителем, и участником событий. Я стоял невидимым наблюдателем в огромном, гулком зале родового поместья Громовых, видел все его глазами, чувствовал кожей, но при этом сохранял собственное сознание. Ощущения и мысли накладывались одно на другое.

А голос настоящего Виктора Громова продолжал звучать в моем сознании, наполненный горечью и старой болью. Это была не речь, а скорее поток мыслей, вплетенный в ткань воспоминаний.

«Отец всегда смотрел на меня как на пустое место, — звучал его голос, пока я глазами молодого, еще не сломленного Виктора наблюдал, как глава рода Громовых, седовласый, статный мужчина с тяжелым взглядом похлопывает по плечу его старшего брата. — Весь его мир вращался вокруг Дмитрия. Наследник. Будущее рода».

Картинки сменяли друг друга как в лихорадочном сне. Вот Дмитрий, смеясь, рассказывает отцу о своей очередной проделке — ночной попойке, закончившейся дебошем и вызовом урядников. Отец хмурится, но в его глазах нет гнева, лишь снисходительная отеческая гордость.

«Ему прощалось все, — голос Виктора был полон яда. — Запои, девки, отвратительная учеба. Потому что в нем отец видел то, чего никогда не видел во мне. Характер».

И снова смена декораций. Библиотека, залитая светом. Я в теле юного Виктора стою перед отцом, протягивая ему грамоту за победу в лицейской олимпиаде по алгебре. Отец берет ее, бросает беглый взгляд и молча кладет на край стола, не отрываясь от газеты.

«А чего добился я? Отличные оценки? Поощрения от преподавателей? — голос звенел от обиды. — Это не имело значения. Все, что я делал, было недостаточным, чтобы хоть на мгновение переключить внимание отца на себя».

Виктор, запертый во мне, снова и снова переживал свое унижение. Я чувствовал его жгучий стыд, бессильную ярость, его отчаянное желание доказать, что он тоже существует, что он тоже достоин фамилии, которую носит.

«Младшая сестра… он и о ней почти не вспоминал, — промелькнуло воспоминание о маленькой девочке с огромными бантами, одиноко играющей в саду. — Она была лишь придатком к семье. Фигурой на шахматной доске, которую можно будет выгодно отдать замуж для укрепления связей. Что с ней случилось после моего изгнания я не знаю.».

Я видел, как Виктор, теперь уже повзрослевший, пытается копировать брата. Пропускает занятия, связывается с дурной компанией, впервые пробует дорогой коньяк, от которого его тошнит. Но это вызывает у отца приступ гнева. Виктора наказывают, а затем отправляют стоять, как крестьянского сына, на гречку в угол.

И вот, наконец, кульминация.

Я стоял в центре огромного бального зала, залитого светом тысяч свечей. Вокруг — весь цвет столичной аристократии. Мужчины в смокингах, дамы в шелках и бриллиантах. Музыка, смех, звон бокалов. И посреди всего этого великолепия, юный Виктор Громов, бледный, но с горящими глазами, делает шаг вперед.

«Я вызвал его, — в голосе призрака прозвучал отголосок того былого, отчаянного триумфа. — Я бросил вызов брату на глазах у всех. На дуэль. Я хотел доказать отцу. Не победить, нет. Просто показать, что я тоже могу быть мужчиной, достойным носить его фамилию. Что я не тень брата, а полноценный взрослый человек».

Но отец увидел в этом не смелость. Он увидел предательство. Оскорбление, нанесенное не только наследнику, но и всему роду Громовых. Позор, вынесенный на всеобщее обозрение.

Следующая сцена — кабинет отца. Тяжелые портьеры задернуты, в комнате полумрак. Я почувствовал жгучую боль от пощечины, которая едва не сбила молодого Виктора с ног. Затем еще одна. Отец бил молча, методично, с холодной яростью.

«Ты опозорил нас», — произнес он наконец, когда Виктор стоял, пошатываясь, с разбитой губой, а в глазах стояли слезы унижения.

Через два дня его мир рухнул. Слова отца, сказанные на прощание в холле, до сих пор звучали в памяти этого тела, как приговор.

«Ты позор рода Громовых».

Изгнание. Феодосия.

Чужие воспоминания отступили, оставив после себя тяжелую ментальную усталость и шум в голове. Меня тошнило. Не физически, а на глубинном уровне, от переизбытка воспринятой чужой боли. Голова была тяжелой, сознание затуманенным, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы заново осознать, где я нахожусь и что происходит вокруг.

Голос призрака Громова, рассказывавшего свою историю, медленно угас. Я стоял посреди камеры, тяжело дыша, пытаясь избавиться от чужой боли. Призрак Виктора стоял напротив, и на его изможденном лице застыла вымученная улыбка.

— Интересное приключение, не находишь? — спросил он.

На одно короткое, но яркое мгновение мне показалось, что я полностью осознал, почему Виктор Громов стал тем, кем стал. Постоянное унижение, борьба за крупицу отцовского внимания, отчаянное желание доказать свою значимость. Все его падение, алкоголизм, жажда запретных знаний… все это было последствиями далеких детских проблем и обид. Эффект бабочки. Или рассказ Рэя Брэдбери «и грянул гром».

В моей памяти все еще оставались определенные пробелы, но что-то мне подсказывало, что если начать копать, то я смогу добиться их заполнения.

— Ну, ты, наверное, уже в курсе, что твой отец написал, — сказал я призраку предшественника.

— Да, — ответил он глухо. — Ты не поверишь, но… — на его призрачном лице появилась кривая усмешка. — Я вижу почти все, что происходит в твоей жизни. В моей жизни, — н сделал шаг ближе. — В нашей жизни.

Меня передернуло. Он постоянно наблюдает. Каждый мой шаг, каждое слово, каждая мысль — все это он видит. Словно я актер в бесконечном спектакле, а он — единственный зритель, запертый в темном зале без возможности уйти.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спросил я. — Чтобы ты перестал мучаться. Ушел. Растворился в мировой энергии, как это говорится.

Он посмотрел на меня со сложно передаваемой эмоцией на лице.

— Я уже не мучаюсь. Я смирился, — сказал он просто. — Ничего уже не исправить.

— Могу передать ему твои слова, — предложил я. — Сказать ему все, что ты хотел.

Призрак Громова отрицательно покачал головой. На его лице промелькнула тень старой боли.

— Нет. Спасибо. Мне этого не нужно. Мне уже ничего не нужно.

Он снова криво усмехнулся, глядя на светящийся шар в своей руке, на то, как медленно, но неумолимо моя серебристо-голубая аура растворяет его багровую.

— А вот тебе, кажется, уже пора.

Он повернул голову. Я проследил за его взглядом и замер.

Там, где только что была глухая каменная стена, теперь виднелась другая дверь. Новая. Она возникла из ниоткуда, словно всегда была здесь. Деревянная, грубая, покрытая инеем. Прежняя дубовая дверь, через которую я вошел, исчезла. Вместо нее глухая стена.

— В смысле? — вырвалось у меня. — Что это? Как?

— А вот так, — пожал плечами старый Громов. — Я не знаю. Эти двери появляются и исчезают сами по себе. Но что-то мне подсказывает, что эта дверь очень ждет, пока ты ее откроешь.

Я посмотрел на новую дверь. На ней, как и на первой, не было ручки.

— Но как мне ее открыть?

Старый Громов рассмеялся во весь голос. Его хохот заполнил пространство, отражаясь и резонируя от стен.

— Ну, ту же ты как-то открыл, — подметил он.

И с этими словами он отступил на шаг, в самую густую тень в углу камеры. Его фигура начала таять, пока от нее не осталось лишь два тусклых, угасающих огонька глаз. А потом исчезли и они. Я остался один.

Я двинулся в сторону двери.

Бам!

Ее вышибло внутрь. Не открыло, а именно выбило. Поток ледяного воздуха ударил мне в лицо, едва не сбив с ног.

Мне оставалось всего несколько шагов и, подойди я еще буквально на двадцать сантиметров — меня бы размазало по стенке. Или, как минимум, сломало бы руки, нос и челюсть.

Комнату наполнил рев ветра и зимней стужи. Меня чуть ли не отбросило на несколько шагов. Я вскинул руку, прикрывая глаза от летящего в лицо снега и с трудом удержал равновесие.

Когда я снова смог смотреть, то увидел ее. В центре бушующей метели, в вихре снега и льда стояла Лидия. Ее волосы разметались, глаза были закрыты, а лицо было безмятежно, словно она спала.

Я сделал шаг вперед, но порыв ветра был так силен, что едва не повалил меня. Ветер ревел, он сбивал с ног, хлестал по лицу ледяной крошкой.

— Лидия! — крикнул я, но мой голос утонул в реве стихии.

Она не реагировала. Я снова шагнул вперед, наклонившись против ветра, который, казалось, пытался содрать с меня кожу. Шаг за шагом, цепляясь за невидимые выступы в пустоте, я прорывался к ней. Снег слепил глаза, холод пробирал до костей.

— Лидия!

Я звал ее снова и снова, вкладывая в крик всю свою волю. Она должна услышать. Она должна очнуться.

Я не задавал себе вопросов в духе «что происходит» или «какого дьявола здесь творится», потому что думать об этом было некогда.

Наконец, когда силы были почти на исходе, я дотянулся до нее. Мои пальцы коснулись ее плеча, затем я сххватил ее, прижимая к себе, пытаясь согреть своим телом.

И в тот же миг ураган стих.

Вой ветра прекратился так же внезапно, как и начался. Снег перестал падать. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Я стоял, обнимая Лидию, и чувствовал, как ее тело, до этого напряженное, начинает расслабляться в моих руках.

— Виктор? — спросила она, не открывая глаз.

Вокруг нас была бесконечное белое пространство с горными хребтами снежными шапками.

— Виктор, это ты? — снова повторила она.

Я увидел на ее глазах небольшие корочки льда, к которым тут же приложил большой палец, предварительно подышав на него. Она открыла глаза и проморгалась.

— Это я, Лидия, — сказал я и изо рта вырвались клубы пара. — Где мы, черт побери?

— Я… я не знаю, — ответила Лидия. — Мы были в кругу в твоем доме, а затем оказались здесь. Я… я кое-что открыла в себе, — сказала она, словно смутившись. — Я должна тебе рассказать, но сначала…

— Стой, — перебил я ее, нахмурившись. Мне показалось, что я слышал странный звук. На самом деле посреди снежного поля, где гуляет и свистит ветер, услышать что-то «странное» было бы не удивительно, но среди этого фонового шума был еще один. Причем весьма странный.

— Ты слышишь это? — спросил я у Лидии.

— Что? — изумилась она.

— Словно… словно что-то падает с высоты.

— Я не…

— Вииииктооооооооооор!!! — донеслось откуда-то сверху.

Подняв голову, я увидел, как что-то, отдаленно напоминающее рыжее пятно, стремительно неслось вниз, размахивая руками.

— Это птица? Это самолет? — спросила Лидия ошарашенно, и мне было бы смешно, если бы не тот факт, что через каких-то пятнадцать секунд, если мы ничего не придумаем, от Алисы останется буквально мокрое место.

— Твою мать… Она разобьется! — крикнул я, сдвинувшись с места, выставив руки, чтобы ее ловить, и тут же осекся. Под ногами звук был другой. Это не ощущение твердой почвы. Что-то вибрировало, словно подо мной была пустота.

Я упал на колени и стал разгребать снег руками.

— Что ты делаешь? Виктор, нам надо придумать, как ее поймать!

Но я не слушал. Сделав несколько больших гребков, я увидел снова гладкую поверхность двери.

— Лидия, срочно копай!

— Что?..

— КОПАЙ!

Мы рухнули на колени рядом с дверью и начали рыть, разбрасывая снег во все стороны. Наши пальцы быстро коченели, теряя чувствительность, но мы не могли остановиться. Крик Алисы становился все ближе и отчетливее, теперь в нем можно было разобрать отчаянный, захлебывающийся вопль:

— Ви-и-икто-о-ор!!!

Время потеряло всякий смысл. Осталась только эта безумная гонка — успеть, пока ее тело не превратилось в бесформенную массу на этом проклятом снегу. Мы откопали дверь полностью — грубую, без ручки, без замка. Просто гладкий, монолитный прямоугольник. Я вцепился пальцами в узкую щель между створкой и невидимой рамой, изо всех сил потянул на себя.

Дверь не поддалась.

Я рванул снова, приложив такую силу, что мышцы спины затрещали от напряжения. Без толку. Лидия, увидев тщетность моих попыток, тоже вцепилась в край двери, и мы потянули вместе. Дерево не шелохнулось.

— Да етить твою мать, открывайся ты уже! — взвыл я, вскакивая на ноги и начиная прыгать на неподатливой поверхности. Я бил по ней пятками, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и отчаяние. Но дверь, казалось, лишь насмехалась над нашими усилиями, оставаясь абсолютно неподвижной.

Я замер, тяжело дыша, и поднял голову. Она была метрах в тридцати, не больше. Я видел ее лицо — бледную маску ужаса, широко раскрытые, полные слез глаза.

Мозг, как всегда в критической ситуации, перешел в режим холодного, врачебного анализа. Поймать ее, приняв на себя вес падающего тела. Сломанные руки будут — в лучшем случае. Развороченное плечо, ключица вдребезги. Вероятный разрыв внутренних органов, поломанный позвоночник. Я могу остаться калекой или умереть. Но другого выхода не было.

Я медленно, словно во сне, выпрямился. Сделал шаг в центр двери и раскинул руки в стороны.

Лидия смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

— Нет… Виктор, не смей!

Но я уже не слушал. Я смотрел вверх, на приближающуюся точку, на искаженное страхом лицо Алисы. Ветер трепал ее рыжие волосы, превращая их в огненный ореол. Она летела прямо на меня.

Двадцать метров.

Десять.

Пять

Я напряг все мышцы, готовясь к чудовищному удару, который должен был нас обоих перемолоть.

И в этот самый последний миг, за долю секунды до столкновения, опора под ногами исчезла. Дверь, на которой мы стояли, не открылась. Она просто провалилась вниз, распахиваясь в бездонную темноту.

Последнее, что я успел — это инстинктивно рвануться вперед и схватить Алису за куртку, утягивая ее за собой, в этот внезапно разверзшийся провал. Наши крики слились в один и оборвались, когда мы втроем, сплетаясь в один неуклюжий клубок, рухнули во тьму.

Мы летели сквозь хаотичное пространство, сплетаясь в единый клубок из тел и страха, а реальность вокруг нас разрывалась на фрагменты и собиралась вновь.

Вот мелькнула знакомая холодная поверхность каменного пола тюремной камеры, где я вел разговор с призраком Громова. Ее мгновенно сменило бескрайнее снежное поле с режущим лицо ледяным ветром. Затем пространство заполнилось жаром и треском горящего леса, едким запахом гари и пепла. Образы сменяли друг друга с головокружительной скоростью, не позволяя сознанию зацепиться за картинку, отличить реальность от наваждения.

Промелькнули знакомые очертания моей гостиной с телевизором, еще не занявшим свое место на стене. Затем дом Алисы, мастерская, заставленная отцовскими инструментами и пропахшая деревом и машинным маслом. Сразу за ней стерильное, безличное пространство жилища Лидии, напоминающее гостиничный номер.

— Поймал! — крикнул я, прижимая рыжую к себе изо всех сил. — Держу… поймал!

Сердце бешено колотилось, его удары отдавались в висках. Я чувствовал, как ее тело дрожит в моих руках, как ее сердце бьется в унисон с моим в таком же прерывистом, паническом ритме.

— Поймал… — почти беззвучно, сквозь всхлипывания, повторила она, вцепившись в ворот моей рубашки с отчаянной силой. Лидия, обхватившая Алису сзади, прижималась к нам, и ее лицо, мерцавшее в мелькающих вспышках света, было искажено гримасой ужаса.

— Виктор, внизу! — ее голос прозвучал резко и напряженно.

Я опустил голову.

То, что открывалось под нами, не было ни землей, ни полом. Это была абсолютная чернота. Бездонная пустота, которая с каждой секундой расширялась, затягивая нас в себя.

— А-а-а-а-а-а-ААА!!! — наши крики слились воедино, и в следующий миг…

* * *

…все трое одновременно открыли глаза, их рты распахнулись в беззвучном крике. Люди жадно хватали воздух, словно только что всплыли без аквалангов со дна океана.

Шая наблюдала за ними, сохраняя полную неподвижность. Эхо ее голоса, произносившего древние слова, еще витало в спертом воздухе кладовой, но она уже понимала — ритуал завершен.

Это читалось в их дико блуждающих взглядах, в судорожных движениях грудных клеток, в том, как Алиса все еще вцеплялась в рукав Громова, а Лидия инстинктивно придвинулась ближе, ища опоры.

Уголки губ Шаи чуть тронула легкая, почти незаметная улыбка. Улыбка мастера, видящего успешное завершение сложной работы. Она не знала, какие именно кошмары и откровения пришлось пережить каждому из них во внутренних мирах, но по этой реакции было очевидно — путешествие оказалось трудным и болезненным.

Медленным, плавным движением Шая поднялась с пола. Она отряхнула с колен крошки мела, затем наклонилась и подняла свою книгу. Тяжелый фолиант привычно лег ей в руку. Она обвела всех троих спокойным, слегка насмешливым взглядом, которым часто одаряла людей.

Но сейчас он был беззлобным. Шае просто было весело.

— Что ж, поздравляю, — сказала она менторским тоном, словно лектор, что провел своих студентов через крайне сложный обряд. Она наблюдала, как они продолжают тяжело дышать, как мелко дрожат их руки. — Судя по вашей реакции, все получилось.