25.6

— Пойдемте, — голос Анатолия вывел меня из размышлений, он стоял около меня, а рядом с ним мужчина в белом халате.

— Только не на долго, — предупредил врач, — это все таки реанимация, а не проходной двор. И в ваших же интересах соблюдать покой и тишину в палате.

— Я помню, — ответил за нас Анатолий.

Я взяла на руки малышку и нас повели очередными лабиринтами медицинских коридоров. Реанимация и этим все сказано — едкий запах лекарств врезается в нос здесь на много резче. Какая-то пугающая тишина и кажется даже сам воздух пропитан болью и отчаянием.

— Готова, — мы остановились около двери в палату и мужчина, взявшись за ручку, взглянул на меня, готовый отказаться от данной затеи если возникнет хотя бы малейшее сомнение в том, что я выдержу.

Я выдержу! Даже если там мумия в гипсу и с изуродованным, до неузнаваемости лицом, не это главное. Главное, что он жив, а все остальное поправимо и не имеет значение, будет ли у него шрам через все лицо или еще, какое напоминание об аварии или нет. Для меня он навсегда останется самым красивым, любимым и моим «зверем» научившим и подарившим мне незабываемое чувство, чувство быть женщиной.

Скрип открывшейся двери, как приглашение на встречу с прошлым, что непременно станет настоящим, а может и перерастет в будующее. Тихо вошла и замерла в шаге от него.

— Катюша, знакомься — это твой папа, — слезы на подходе, застряли в горле противным комом, исказившим голос до противного скрипа.

Удивленный взгляд и ее тихое, по слогам «па-па», пробивают тонкую защиту моего сердца и оно опять умывалось слезами жалости, за то, что знакомство этих двоих происходило при таких не радостных обстоятельствах.

Аккуратно, чтобы не задеть ни единого проводка, коими он опутан, как добыча злобного паука — смерти, я опустила малышку рядом с ним на кровать. Катюшка, оглядев Ивара, подняла на меня свои пытливые глазки с немым вопросом: «Что это?»

— Он, немножко, приболел и крепко спит, чтобы быстрее поправиться, — детская версия произошедшего, — мы с тобой чуть-чуть с ним посидим, чтобы он знал, что мы его любим.

Малышка, как котенок, свернулась клубком и положила на его вздымающуюся в мерном, нагоняемом специальной аппаратурой, дыхании грудь, свою ладошку.

Все ни так страшно, как рисовалось мне, как только кошмарная новость осела черным облаком в сознании. Нога загипсована и поддерживалась специальным оборудованием на растяжке. Лицо в мелких порезах, а голова перебинтована.

Присела с другой стороны на придвинутый стул и взяла в ладони его чуть теплую кисть. Ниточка вен на запястье ели заметно пульсировала и я губами прикоснулась к ней в попытке вдохнуть в него своих сил, для борьбы с темнотой, по которой он блуждал.

— Я тебя люблю, — не замечая капающих слез шептала ему слова, что шли от сердца, — ты только живи!

Прижав его ладонь к щеке, без утайки рассказывала всю историю моей жизни. Я знала, он слышит и когда очнётся, ничего не забудет. Примет или нет — не важно.

Закончив монолог, невесомым поцелуем прикоснулась к виску, убрала со лба прядь волос, что непослушным вихром торчала из под бинтов.

И лишь тихо шептала: «живи!»

Резкий писклявый звук от аппаратуры, что стояла возле кровати, а затем и забежавшая в палату взволнованная медсестра, разорвали мертвую тишину.

— Покиньте палату, — в дверном проеме показался тот самый врач, что ранен дал добро на посещение. А следом за ним — Анатолий.

Чувство непоправимого накрыло меня и я, подхватим Катюшу на руки, успеваю шепнуть ему: «люблю».

Время тянется так медленно, когда ты с тоской глядишь на запертую дверь, в ожидании новостей. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем, палату покинула сначала медсестра, а затем в проеме показал и сам доктор, удивленно оглядел нас и, как-то облегчённо выдохнул.

— Не знаю какое лекарство вы тут без моего ведома ему вкололи, но при тех травмах и результатах анализов, взятых несколько часов назад, мой прогноз был неутешителен. Пара дней, не больше, и это в лучшем случае.

Мое сердце подскочило к горлу, а потом с грохотом упало вниз, расколовшись на тысячу мелких осколков, что уже никогда не собрать. В испуге, прижала ладонь ко рту, заглушая рвущийся наружу крик отчаяния. Нет! Что он такое говорит? Как может так бессердечно выдавать информацию о любимом?

— Но, вон он, сейчас пришел в себя и уже требует, чтобы его выписали, потому, что его жена и дочь не могу ютиться рядом с ним в палате.

Как сквозь толщу воды до меня долетали обрывками его слова, я ничего не понимала, и лишь переводила взгляд с одного мужчины на другого. А они как будто разговаривали на знакомую только им одним тему и довольно улыбались. Даже всегда сдержанный Анатолий.

— Идите к нему, пока он мне всю больницу на уши не поставил, — подтолкнув меня в двери, добродушно сказал врач, — и можете его через пару дней переводить в столичную клинику, я только все нужные анализы еще на раз сделаю, — а это уже к Анатолию.

Опять несмелые шаги и я стояла подле кровати больного, но довольно улыбающегося Ивара, смотрящего на меня с такой тоской и болью за потраченное нами в пустую время порознь. Легкая боль, все же искажала его привычно-родное выражение лица. Разбитое только, что в испуге мое трепещущее сердце, было собранно в комочек и пыталось биться в ровном ритме, но увы! Когда он рядом, его участь танцевать, а что, зависит лишь от того, какой ритм задает любимый!

— Люблю тебя, моя вишневая мышка! — сквозь марево слез и гул в ушах я улавливала только его волну, — прости за все! Вы мои! Мои любимые девочки и я вас никому не отдам!

А я давно простила, и сейчас просто шагнула в эту бездну его стальных глаз, его крепких рук, его надёжности и нашей любви.

❣️☀️❣️☀️❣️

Спасибо вам всем, мои читатели!

В перед у нас ещё Эпилог. В планах выложить его одной продкой, так что выходные и может быть понедельник могу пропасть из эфира. Не теряйте. В любом случаи во вторник я появлюсь;) ☀️

И ещё кто небыл в блоге, заглядывайте!