Глава 46. Плач в пустоте

Тишина на борту «Серой музы» была иной, чем на «Упрямце». Не та глубокая, утробная, живая тишина старого корабля, наполненная скрипами корпуса, гулом магнитных подшипников и мерным дыханием систем рециркуляции. Здесь царила тишина гробницы. Гул перепрошитых и перекалиброванных двигателей, работавших с хищной, выверенной точностью, был похож на ровное, спокойное дыхание спящего зверя — мощное, но настолько привычное, что сознание отфильтровывало его, как фон. Я сидела в откидном кресле пилота, обитом потёртой, но прочной синтетической кожей. Мои пальцы бессознательно впивались в подлокотники, оставляя на материи лёгкие, быстро исчезающие вмятины.

Позади, в кровавом мареве, остался гнилостный, неоновый ад Лутрка, впереди простиралась абсолютная, всепоглощающая чернота. Гиперпространство мелькало за усиленными иллюминаторами сполохами нереального света — синими, фиолетовыми, кроваво-красными прожилками, но я почти не видела их. Мой взгляд был обращён внутрь, и перед мысленным взором проносились иные картины, выжженные на сетчатке памятью.

Яркая вспышка плазмы, прожигающая броню крильтийского штурмовика насквозь. Искажённое гримасой чистого, животного ужаса лицо пирата за стеклом шлема, прежде чем его выбросило в безвоздушную пустоту. Холодные, пустые, словно стеклянные глаза Зилера, подсчитывающие мою ценность. Хриплый, булькающий предсмертный хрип последнего налётчика в грязном переулке, у которого я отняла не только кошелёк с жалкими кредитами, но и последние остатки иллюзий о самой себе.

Я сжала веки, пытаясь выдавить эти образы, стереть их, как стирают ошибку с грифельной доски. Но они врослись в меня, стали частью моей новой кожи, моей новой сути. Кожи Серы. Прочной. Практичной. И до жути удобной. Она больше не натирала, не стесняла движений.

— Они хотели оружие? — прошептала я в звенящую тишину кабины, и мой собственный голос прозвучал чужим, низким, лишённым привычных интонаций. — Что ж, они его получили. Вот он я. Готовый продукт. Заточенный. Откалиброванный. И направленный... куда?

Вопрос повис в воздухе, густой и тягучий, как смола. Куда? Бежать дальше? Вечно метаться от звезды к звезде, от системы к системе, как затравленный зверь, пока однажды чувствительные сканеры не засекут засадный отряд Вейла или, что было в тысячу раз хуже, холодную, безмолвную тень корабля Повелителей, пришедшую забрать свою собственность?

Нет. Бегство вело в никуда. Оно было бесконечным, изматывающим тупиком, медленной смертью в одиночестве.

Мой взгляд, холодный и аналитический, упал на главный коммуникационный пульт. Зашифрованный канал, с десятком ложных ретрансляторов и самоуничтожающимся протоколом, купленный у Зилера за последние, отжатые в кровопролитных стычках кредиты. Я знала, что искать. Не прибежище. Не союзников. Не друзей. Их у меня не было и не могло быть по определению. Доверие было роскошью, которую я не могла себе позволить.

Информацию. Знание. Это была единственная валюта, которая имела вес в этой игре на выживание.

Я запустила программу-паук, задав ей чёткие, выверенные параметры поиска. Всё, что связано с «Серым Рассветом». С тем самым проклятым инцидентом на заброшенной орбитальной станции «Гамма-7». С именем командира Вейла. И... с именем Олова. Верного, надёжного грайта, который погиб не в честном бою, а из-за моей слабости, моего срыва, моей неспособности контролировать дар, который был скорее проклятием.

Данные потекли на главный экран, мерцая строчками кода и обрывками данных. В основном — слухи, шёпотки из портовых кабаков, обрывки перехваченных и частично взломанных шифровок, анонимные заметки на теневых форумах наёмников и контрабандистов. Орден умел скрывать свои провалы, заметать следы с чисто бюрократической безжалостностью. Официально, оперативная группа «Серый Рассвет» проводила плановые учения на периферии. Инцидент на заброшенной базе списывался на критическую неисправность экспериментального термоядерного реактора. Ни слова о потере высококлассных оперативников. Ни единого намека на меня.

Но кое-что всё же просачивалось сквозь броню официальной пропаганды. Очень глубоко, почти на уровне фонового шума Вселенской Сети, мелькало скучное, сухое упоминание в одном из научных дайджестов о «необъяснимом возмущении в пси-поле» в том секторе в приблизительное время атаки. О «неклассифицированной угрозе с признаками клосс-вмешательства». И... знакомый, до боли знакомый опознавательный код. Тот самый, что я мельком видела в данных, которые с таким трудом скачал Олов прямо перед тем, как всё рухнуло. Код Авдеев.

Они знали. Они знали, что это была ловушка. Знали, что их ведут на убой. И всё равно послали их туда, как пушечное мясо, как расходный материал в своей большой, грязной игре.

Ярость, чёрная, густая и сладкая, как нефть, подступила к горлу, сдавила виски. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и панель управления под ними, сделанная из сверхпрочного матового пластика, треснула с тихим, но отчётливым хрустом. Я вздрогнула, отдёрнув руку, как от огня. Смотрела на тонкую, но безошибочную паутинку трещины, расходящуюся от точки соприкосновения моих пальцев, и медленное, леденящее осознание поползло по спине, сковывая мышцы.

Моя сила... она была всегда со мной, с самого детства. Но раньше это был дикий, неуправляемый, слепой шторм, вырывавшийся наружу только в пике неконтролируемой боли, страха или ярости. Теперь... теперь она была иной. Более острой. Более сконцентрированной. Более... послушной. Как будто гнев, ненависть и боль перестали быть моими врагами, превратившись в идеальное топливо. Топливо, которое я могла сжигать по своей воле, направлять и контролировать.

Я медленно подняла руку, разжала пальцы и уставилась на них. Они не дрожали. Внутри всё клокотало, бурлило и требовало выхода, но снаружи — идеальный, холодный, безжизненный камень. Без единой трепещущей мышцы. Как у него. Как у Вейла в те секунды, прежде чем он обрушивал свою мощь на врага.

— Нет, — прошептала я, и мой голос неожиданно сорвался на самой высокой ноте, выдав внутреннюю дрожь. — Я не такая. Я не он.

Но трещина на панели, безмолвная и неумолимая, опровергала мой слабый протест.

Внезапно сканеры корабля, до этого монотонно жужжавшие, пискнули тихим, но настойчивым предупреждающим сигналом. «Серая муза» по заранее заданному маршруту выходила из гиперпрыжка на самой окраине никому не нужной, забытой системой, обозначенной сухим индексом S-734. Плановая остановка для перекалибровки двигателей после длинного прыжка и проверки систем маскировки. В обычных условиях это место должно было быть абсолютно, тотально пустым. Гравитационный колодец никому не интересной коричневой карликовой звезды и три ледяные, безжизненные планеты-гиганта.

Но оно не было пустым.

На краю экрана радара, в условном секторе, замигал одинокий, слабый сигнал. Старый аварийный маяк, работающий на низком, почти иссякающем заряде, его опознавательные знаки стёрты временем и радиацией. Рядом с ним, словно привязанный невидимой нитью гравитации или просто по инерции, дрейфовал небольшой корабль. Очень небольшой, типа «Звёздный странник» — некогда популярный среди мелких торговцев, старателей и колонистов-одиночек лет двадцать назад. Сканеры выдали безрадостную картину: множественные микропробоины на корпусе от космической пыли и мелких осколков, отсутствие энергии в основных системах, жизнь на борту поддерживал лишь аварийный генератор, работавший на последних парах.

Я почувствовала, как у меня рефлекторно сжался желудок. Классическая ловушка? Возможная, даже вероятная тактика Ордена — расставлять по случайным, но вероятным маршрутам беглецов подобные «приманки», расчёт на чью-то остаточную жалость или простое любопытство.

Но что-то другое, более приземлённое, зацепило мой опытный взгляд. Модель корабля. Устаревшая, допотопная, ни один флот не стал бы использовать такое старьё в качестве приманки — это выглядело бы слишком неестественно. И характер повреждений... они не были похожи на результат энергичного, но точечного боя. Скорее, это следы гранатомётного залпа с очень близкой дистанции — грубая, топорная работа. Пиратская работа. И едва читаемые, стёртые опознавательные знаки... они не были знакомы, не несли кодов Ордена. Это был не военный корабль, не замаскированная засада, и уж тем более не корабль Повелителей, чьи технологии были непостижимы и совершенны.

Любопытство, острое, колючее и совершенно неожиданное, кольнуло меня где-то глубоко внутри, под грудой закалённой стали и обугленной боли. Это было первое за долгие дни чувство, которое вырвало меня из порочного, самокопательного круга собственных мыслей и воспоминаний.

«Серая муза», повинуясь лёгкому движению моих пальцев по джойстику, плавно, почти бесшумно, как призрак, приблизилась к дрейфующему судёнышку. Сканеры работали на полную мощность, прощупывая каждый сантиметр обшивки, каждую щель. Ни малейших признаков скрытых двигателей маневрирования. Ни следов замаскированных оружейных батарей или пусковых установок. Ни тепловых сигнатур, кроме одной-единственной, слабой и прерывистой, в районе кормового жилого отсека. Корабль был настоящей руиной, плавающим саркофагом, медленно умирающим в безмолвии.

Я не знала, что мной двигало в тот момент. Жажда хоть какого-то, даже мимолётного контакта после недель полного, давящего одиночества? Глупая, остаточная, невытравленная до конца надежда на то, что в этой жестокой галактике ещё есть что-то, кроме насилия, предательства и боли? Или просто насущная, острая необходимость доказать самой себе, что я ещё не полностью превратилась в того монстра, каким видел меня Вейл, способного лишь убивать, брать и бежать?

Я провела рукой по горлу, сглотнув подступивший горький ком, и большим пальцем активировала внешний широковещательный коммуникатор. Голос прозвучал нарочито грубовато, с акцентом космопорта низкого пошиба, каким пользовались контрабандисты и вольные торговцы.

— Эй, ты, на дрейфе! Слышишь? Это независимый траулер «Серая муза». У вас там всё в порядке? Твои показатели кричат о полном и окончательном бедствии. Отзовись!

Ответа не было. Только тихое, мерзкое, успокаивающее шипение космических помех, будто сама вселенная насмехалась над моим порывом.

— Слышь, корабль! Отвечайте! Я не из патруля, не из орбитальной полиции, если ты чего боишься. Предлагаю помощь. Топливо, медикаменты, еда. Отзовись!

Снова тишина. И тогда я услышала это. Слабый, едва уловимый, пробивающийся сквозь помехи и шипение статики звук. Не голос. Не попытку выйти на связь. Тихий, надрывный, безутешный, бесконечно одинокий плач. Детский плач.

Ледяная, сжимающая рука сдавила моё сердце, вытеснив одним махом всё остальное — подозрительность, расчёт, ярость. Без всяких команд, на чистом, животном инстинкте, мои руки уже сами запускали протокол сближения и стыковки, пальцы порхали по сенсорным панелям, отдавая тихие, чёткие команды. Все мысли о возможных ловушках, об Ордене, о Повелителях испарились, уступив место странному, забытому, щемящему чувству. Остался только этот тихий, беспомощный звук, такой знакомый и такой чужой.

Трап «Серой музы» с тихим, уверенным гидравлическим шипением состыковался с аварийным, полуразрушенным шлюзом чужого корабля. Я на автоматизме взяла тяжёлый, проверенный армейский бластер — старые привычки умирают последними, — и шагнула в темноту переходного тоннеля, чувствуя, как сжатый воздух с шипом заполняет небольшое пространство, выравнивая давление.

Внутри пахло смертью. Едким озоном от сгоревшей проводки, горелой изоляцией, сладковатым, тошнотворным запахом разложения и — страхом. Он витал в воздухе, осязаемый и тяжёлый. Аварийное освещение мигало, отбрасывая безумные, прыгающие тени на обгоревшие, покрытые сажей и копотью стены. Под ногами хрустела стеклянная крошка разбитых дисплеев и плат. Я двинулась на едва слышный звук, мои сапоги глухо, мерно стучали по металлическому полу, нарушая гнетущую, неестественную тишину этого склепа.

Я нашла его в крошечной, похожей на клаустрофобную норку каюте, прижавшимся в самом дальнем углу, под развалившейся коечной рамой, заваленной обломками панели потолка. Маленький мальчик. На вид лет пяти, не больше. Он был совсем маленький, худенький, закутанный в потёртое, но чистое, даже выстиранное одеяльце с вышитыми на нём наивными звёздочками. И он был... не совсем человек. Не совсем.

Его кожа имела лёгкий, благородный оливковый оттенок, а из-под спадающих на высокий, умный лоб серебристых, тонких как паутинка волос выглядывали изящные, чуть заострённые кончики ушей. Тальв. Ребёнок тальвийских переселенцев. Его огромные, не по-детски серьёзные и глубокие глаза, цвета летнего неба после дождя, были полны непролитых слез и смотрели на меня с немым, животным, абсолютным ужасом. Он вжался в угол, стараясь стать ещё меньше, стать частью тени, и его маленькие, хрупкие плечики мелко, часто дрожали.

— Эй... — мой собственный голос прозвучал неожиданно хрипло и с непривычной, забытой мягкостью. Я медленно, плавно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки, убрав бластер за спину, насколько это было возможно. — Тише, малыш. Тихо. Всё хорошо. Всё уже позади. Я не причиню тебе вреда. Видишь? Никакого оружия. Видишь?

Он не ответил, не шевельнулся, только всхлипнул глухо, из самой глубины души, и затрясся ещё сильнее, пытаясь закусить губу, чтобы не заплакать громче, чтобы не выдать себя.

— Меня зовут Сера, — сказала я, всё так же тихо, подбирая слова, которые давно не использовала. — Я пришла помочь. Ты один тут? Совсем один?

Мальчик молча, почти незаметно, кивнул, не отводя от меня широко раскрытых, полных слёз и ужаса глаз.

— Где... твои мама и папа? — спросила я, уже догадываясь, почти зная ответ, чувствуя холодок в животе.

Его личико, такое утончённое и хрупкое, исказилось от новой, свежей волны горя и осознания. Он молча, с трудом, вытащил из-под одеяла маленькую, сжатую в крошечный кулачок руку и дрожащим, бледным пальчиком указал куда-то в сторону носовой части корабля, туда, где должна была быть пилотская рубка.

Я медленно, тяжело поднялась, кости ног похрустывали.

— Хорошо. Я поняла. Подожди тут. Я сейчас. Я вернусь.

Я прошла туда, чувствуя, как по спине бегут леденящие мурашки, а моя собственная, предательская рука снова сама тянется к рукояти бластера, ища утешения в привычной тяжести оружия.

В пилотской кабине я всё поняла с первого взгляда. Тела двух взрослых тальв — мужчины и женщины в простой, практичной, поношенной одежде колонистов — всё ещё были пристёгнуты ремнями к своим креслам. На их благородных, утончённых лицах с высокими скулами и острыми, чувствительными ушами застыли маски последнего, безмолвного ужаса и невыносимой боли. Приборная панель была разворочена в хлам прямым попаданием из гранатомёта или залпом из небольшой корабельной пушки. Пиратская работа. Быстрая, жестокая, беспощадная и абсолютно беспричинная. Они убили родителей, ограбили корабль, сняли с него всё, что представляло хоть какую-то ценность — генераторы, навигатор, провиант, — и оставили дрейфовать как никчёмный мусор, даже не потрудившись проверить, нет ли на борту выживших. Просто бросили на произвол судьбы в ледяной, безразличной пустоте.

Я сглотнула горькую, едкую желчь, подступившую к горлу. Ярость, горячая, слепая и всепоглощающая, снова закипела во мне, угрожая сорвать сдерживающие оковы. Я хотела крушить, ломать, найти этих ублюдков, этих тварей и...

Я остановила себя, сделав глубокий, свистящий вдох. Нет. Не сейчас. Не здесь. Позже. Сначала нужно закончить здесь.

Я вернулась в каюту. Мальчик всё так же сидел, прижавшись к стене, но теперь он смотрел на меня не с чистым, животным ужасом, а с тихой, безучастной, опустошённой покорностью судьбе, от которой у меня защемило сердце. Он видел смерть. Он понимал, что такое боль. Он, наверное, слышал выстрелы, крики, последние хрипы. И, возможно, ждал того же и от меня.

Я снова опустилась перед ним на одно колено, стараясь быть на одном уровне с ним.

— Они... твои родители... они больше не проснутся, — сказала я как можно мягче, без прикрас, но и без лишней жестокости. — Им не больно. Они ушли далеко-далеко. Мне очень, очень жаль.

Он кивнул, коротко, и по его бледным, почти прозрачным щекам покатились беззвучные, обжигающие слёзы.

— Но я здесь. И я не оставлю тебя здесь одного. Пойдём со мной? На моём корабле... там тепло. И светло. И есть еда. Я отведу тебя в безопасное место. Обещаю.

Он несколько секунд молча смотрел на мою протянутую, незакрытую перчаткой ладонь, а потом медленно, неуверенно, будто боясь обжечься, высвободил свою маленькую, холодную ручку из-под одеяла и вложил её в мою ладонь. Его пальчики были ледяными, как у космонавта, пробывшего слишком долго в открытом космосе.

— Как тебя зовут, малыш? — спросила я, осторожно помогая ему выбраться из-под завалов.

— Лиан, — прошептал он так тихо, что я скорее угадала по движению губ, чем расслышала.

Час спустя «Серая муза» плавно, бесшумно отстыковалась от аварийного, обречённого судна. Я проделала всю работу молча и методично, как автомат. Я бережно перенесла тела его родителей обратно в их каюту, накрыла их тем, что нашла из чистой ткани, активировала аварийный маяк на полную мощность, закодировав в нём координаты ближайшей тальвийской колонии и короткое, сухое сообщение о находке. Кто-нибудь, какой-нибудь проходящий мимо корабль сородичей, обязательно его найдёт и предаст земле или звёздам по своим древним обычаям. Я дала им этот шанс.

А на борту «Музы», в небольшом грузовом отсеке, который я на скорую руку кое-как приспособила под временное жильё, на настоящей, не сломанной и не разграбленной койке, укутанный в чистое одеяло и накормленный тёплым, нейтральным на вкус питательным концентратом, спал маленький тальв по имени Лиан. Он не спрашивал, кто я, куда мы летим, что будет дальше. Он просто смотрел на меня широко раскрытыми, всё ещё испуганными, но уже бездонно уставшими глазами, съел всё, что я ему дала, почти не прожёвывая, и почти сразу же уснул, истощённый до предела слезами, голодом и страхом.

Я сидела в своём кресле пилота, глядя на его безмятежное, наконец-то на время обретённое спокойствие лицо на вспомогательном мониторе. Внутри меня бушевала настоящая буря. Слепая, ядовитая ярость на неизвестных пиратов, на всю эту жестокую, несправедливую, безумную галактику, где дети теряют родителей из-за пары украденных кредитов, из-за чьей-то минутной прихоти. Глухая, знакомая до боли, ноющая боль за этого ребёнка, который стал сиротой в один миг, в один момент, как и я сама когда-то. И странное, щемящее, давно забытое и потому такое незнакомое чувство, которого я не могла сразу опознать. Потребность защитить. Потребность сохранить. Потребность уберечь этот маленький, хрупкий, чуть теплящийся огонёк жизни в ледяной пустоте.

Я спасла его. Не убила. Не ограбила. Не использовала в своих целях. А спасла. Просто потому, что он был там, и он плакал.

Мой взгляд снова упал на тонкую, но зияющую трещину на панели управления, безмолвно напоминающую о моей силе, о той тьме, что таилась внутри, жаждущей выхода. Но теперь рядом с ней, всего в нескольких метрах, за тонкой переборкой, спала крошечная, спасённая мной жизнь.

Я не была Вейлом. Я не была его оружием. Я не была Повелителем. Я была Сера. И у меня, как оказалось, всё ещё был выбор. Каждый день. Каждый миг. Сейчас я сделала его.

Я повернулась к спящему ребёнку на мониторе, его серебристые волосы были растрёпаны на подушке.

— Куда тебя отвести, малыш? — тихо, почти беззвучно спросила я у него, у себя, у безразличных звёзд за иллюминатором. — Где тебе будет по-настоящему безопасно?

И впервые за долгое, очень долгое время у меня не было готового, продиктованного страхом или яростью ответа. Но теперь он должен был быть. Обязан. Не только для меня самой. Но и для него.

Тишина на мостике «Серой музы» стала иной. Теперь её нарушало ровное, спокойное дыхание спящего ребёнка, доносящееся из грузового отсека через включённый аудиомонитор. Этот звук был странным якорем, удерживающим меня в настоящем, не давая утонуть в мраке воспоминаний и ярости.

Я смотрела на звёздную карту, но не видела её. Перед глазами стояло бледное, испуганное личико Лиана. Его безмолвные слёзы. Его ледяные пальчики, доверчиво вложенные в мою ладонь.

— Куда тебя отвести, малыш?

Вопрос, который я задала себе час назад, всё ещё висел в воздухе, не находя ответа. Тальвийская колония? Ближайшая из них, «Новая Тальва», была в трёх прыжках отсюда. Это означало выходить на связь, проходить процедуру идентификации, отвечать на вопросы. Мой новый идентификатор был хорош для задворок вроде Лутрка, но не для проверок цивилизованных миров. Риск был слишком велик.

Приют для беженцев? Безымянный, на нейтральной станции? Там было безопаснее для меня, но... я посмотрела на спящего Лиана. Он был таким хрупким, таким травмированным. Сбросить его, как ненужный груз, и исчезнуть? Сердце сжалось от чего-то острого и колющего, что я не могла назвать. Нет. Я не могла. Не после того, что он пережил.

Мой коммуникатор тихо пискнул — сигнал о завершении глубокого сканирования окрестностей. Ни кораблей, ни следов недавних прыжков. Мы были одни в этом заброшенном секторе. Пока что.

Я вздохнула и запустила двигатели. «Серая муза» плавно тронулась с места, уходя от дрейфующего гроба, в котором погибли родители Лиана. Я установила курс на одну из малых, никому не интересных систем на периферии — там можно было бы перевести дух и подумать.

Не успела я выйти на крейсерскую скорость, как раздался тихий шорох из-за моей спины. Я обернулась.

В проёме двери на мостик стоял Лиан. Он казался ещё меньше в огромном, слишком просторном для него грузовом отсеке. Он держал в руках своё одеяльце и смотрел на меня большими, серьёзными глазами. Следы слёз ещё виднелись на его щеках.

— Ты не спишь? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко.

Он молча покачал головой.

— Испугался один?

Он снова покачал головой, потом медленно, неуверенно шагнул вперёд. Его взгляд скользнул по приборам, креслам, голографическим экранам, и в его глазах читался неподдельный, детский интерес, пробивавшийся сквозь печаль.

— Это... твой корабль? — тихо спросил он. Его голосок был звонким, мелодичным, каким и должен быть голос ребёнка, не видевшего ужасов войны.

Я кивнула.

— Да. Это моя... моя лодка. Она называется «Серая муза».

— Муза... — произнёс он, как будто пробуя слово на вкус. — А где... твои мама и папа?

Вопрос ударил меня неожиданно прямо в сердце. Я отвела взгляд, глядя на мерцающие звёзды.

— Их тоже нет, — тихо сказала я. — Они... ушли давно.

Лиан на мгновение задумался, переваривая эту информацию. Казалось, это сблизило нас в его понимании.

— А ты... куда мы летим?

— Пока просто летим, — честно ответила я. — Ищем безопасное место. Для тебя.

— А разве тут не безопасно? — он сделал ещё шаг и осторожно прикоснулся к краю кресла пилота.

Я с трудом сдержала горькую усмешку.

— Нет, малыш. В галактике сейчас очень немногие места по-настоящему безопасны. Есть плохие люди, которые... которые могут причинить вред.

— Как те, кто... — он не договорил, его нижняя губа задрожала.

— Да, — быстро прервала его я, не желая, чтобы он снова погружался в кошмар. — Как те. Поэтому мы должны быть осторожными.

Я увидела, как он смотрит на панель управления, на мои руки, лежащие на штурвале.

— Ты... ты умеешь управлять? Одна?

Вопрос был настолько детским и непосредственным, что у меня невольно дрогнули уголки губ.

— Да, умею. Меня... научили.

— А меня научишь? — в его голосе прозвучала первая, робкая надежда.

Я посмотрела на него. На этого маленького тальва, который всего час назад был на грани смерти от голода и страха, а теперь спрашивал меня об управлении звездолётом. В моей груди что-то ёкнуло. Что-то тёплое и хрупкое.

— Может быть, — осторожно пообещала я. — Когда-нибудь. Сначала нужно найти тебе дом.

Он кивнул, но в его глазах читалось лёгкое разочарование. Он подошёл поближе и устроился на полу, прислонившись спиной к моему креслу, закутавшись в своё одеяльце. Он просто сидел там, молча, наблюдая за тем, как мои руки перемещаются по панели, как на экранах загораются и гаснут огоньки.

Его присутствие было странным. Неудобным. Напоминанием о моей уязвимости. Но в то же время... успокаивающим. Он был живым доказательством того, что я всё ещё способна на что-то, кроме разрушения.

Прошло несколько часов. Лиан снова задремал на полу, свернувшись калачиком. Я продолжала вести корабль, мой мозг лихорадочно работал.

Я не могла везти его с собой. Это было самоубийственно для нас обоих. Но и бросить его я не могла.

Внезапно на сканере появилась метка. Не корабль. Станция. Небольшая, частная заправочная станция, болтающаяся на задворках системы. Такие часто принадлежали контрабандистам или независимым торговцам. Анонимность там была товаром.

Идея оформилась внезапно, отчаянная и единственно возможная.

Я развернула «Серую музу» и направилась к станции.

— Лиан, — мягко окликнула я его. — Просыпайся.

Он проснулся мгновенно, настороженно.

— Мы прилетели?

— Нет. Но нам нужно кое-что сделать.

Я пристыковалась к станции под видом заправки. Воздух в доке пах смазкой и дешёвым синтетическим белком. На станции было безлюдно, лишь где-то вдалеке слышался гул механизмов.

Я оставила Лиана на корабле, пообещав вернуться через десять минут, и направилась в крошечный коммуникационный центр станции. Заплатила безымянными кредитными чипами за короткий, зашифрованный сеанс связи.

Я вышла на частный, крайне дорогой канал, который использовали те, кто не хотел быть найденным. И оставила сообщение. Всего одно слово, понятное лишь одному человеку. Координаты станции. И ещё два слова: «Тальв. Сирота».

Получателем было указано имя «Каэл». Верховный Советник Тальвийской лиги.

Я не знала, дойдёт ли оно. Поверит ли он. Но это была единственная лазейка. Единственный шанс для Лиана попасть домой, а для меня — остаться в тени.

Я вернулась на корабль. Лиан сидел точно там, где я его оставила, и смотрел на меня вопросительно.

— Всё хорошо, — сказала я, садясь в кресло пилота. — Скоро за тобой приедут хорошие люди. Отвезут к своим.

— К... своим? — переспросил он, и в его голосе послышалась тревога.

— Да. К другим тальвам. Они позаботятся о тебе.

— А ты? — он встал и подошёл ко мне. — Ты с ними не останешься?

Я покачала головой, избегая его взгляда.

— Нет. Мне... мне нельзя с ними. Мне нужно идти своей дорогой.

Он молча смотрел на меня несколько секунд, а потом неожиданно обнял меня за ногу, прижавшись щекой к колену.

— Спасибо, — прошептал он так тихо, что я почти не расслышала. — Что не оставила меня там одного.

У меня перехватило дыхание. Я медленно, почти машинально, положила руку на его серебристые волосы. Горло свело от нахлынувших чувств, с которыми я не знала, что делать.

Я ждала три часа, прячась в тени дальнего спутника. И тогда появился он. Небольшой, быстрый тальвийский курьерский корабль с опознавательными знаками дипломатической службы. Он подлетел к станции, провёл стыковку. Через несколько минут из шлюза вышла женщина в строгой, но элегантной форме тальвийского флота. Она осмотрелась, увидела «Серую музу», замершую вдали, и кивнула.

Я наблюдала через дальнобойные камеры, как женщина осторожно, ласково разговаривает с Лианом, как он, кивнув, берёт её за руку. Как он обернулся и помахал в сторону моего корабля, словно чувствуя, что я смотрю.

Я не махала в ответ. Просто смотрела, пока шлюз не закрылся за ними, и курьерский корабль не скрылся в прыжке.

Тишина на «Серой музы» снова стала абсолютной. Глухой. Давящей.

Я была снова одна. Без груза. Без ответственности. Без этого хрупкого, щемящего чувства.

Я провела рукой по панели управления, ощущая шероховатость трещины под пальцами. Я спасла его. Я сделала что-то хорошее. Правильное.

Но почему же внутри было так пусто и так холодно?

Я запустила двигатели и направила корабль прочь от станции, в глубь ничейного пространства. У меня снова не было цели. Но теперь я знала, что моё оружие — это не только трещины на панели и мёртвые пираты в пустоте. Иногда это могло быть и тихое «спасибо», произнесённое детским голосом.

И это знание было одновременно и утешением, и самой страшной болью.