Глава 8. Кровавый след

Утром папа сказал: пора.

Мы выбрались со склада через дыру в стене. Небо всё ещё было серым, низким, тяжёлым, но дождя не было. Ветер нёс запах гари и чего-то кислого. Я вдыхала и старалась не думать о том, чем это пахнет на самом деле.

Мы шли через город. Папа впереди, мама сзади, я посередине. Папа сказал: не смотреть по сторонам. Но я смотрела. Не могла не смотреть.

Город умирал. Не сразу — по кускам. Вот магазин, в который мы ходили за хлебом. Витрина разбита, внутри темно, на полу — рассыпанные консервные банки. Вот школа. Моя школа. Окна выбиты, на стене — чёрное пятно от взрыва. Флагшток сломан, флаг валяется на земле, затоптанный, грязный.

Я остановилась.

— Айва, — позвала мама. — Не отставай.

Но я не могла оторвать взгляд. Там, на флагштоке, осенью мы поднимали флаг. Я стояла в линейке, и Марья Ивановна говорила: «Вы — будущее нашей страны». А теперь флаг лежал в грязи, и никому не было до этого дела. Никому, кроме меня.

— Айва, — папа взял меня за руку. — Нам надо идти.

Я кивнула. Но что-то внутри меня оборвалось. Как будто этот флаг был последней ниточкой, которая связывала меня с той, прежней жизнью. С той Айвой, которая ходила в школу, получала пятёрки и мечтала о речке. Теперь той девочки не было. Была другая. Которая видела смерть. Которая закричала — и убила человека. Которая шла по мёртвому городу и не плакала, потому что слёзы кончились.

Дальше был детский сад. Тот самый, куда я ходила, когда была маленькой. Ворота покорёжены. На детской площадке — воронка. Качели уцелели. Они скрипели на ветру — туда-сюда, туда-сюда. Как будто на них всё ещё кто-то качался.

Я вспомнила, как папа забирал меня отсюда. Я бежала к нему через всю площадку, и он подхватывал меня на руки и кружил-кружил, пока небо не сливалось в одну синюю полосу. И я смеялась. Смеялась так, что живот болел.

Теперь я не могла вспомнить, когда смеялась в последний раз.

Мы шли мимо жилых домов. Мой район. Здесь всё было знакомо до каждой трещины на асфальте. Вот булочная, где пахло корицей по утрам. Вот парикмахерская с потускневшей вывеской. Вот двор, где мы с Витькой играли в прятки.

И везде — пятна. Тёмные. Бурые. Засохшие. На асфальте, на стенах, на дверях. Я уже не спрашивала, что это. Я знала.

Папа шёл быстро, но я всё равно успевала замечать. Вот подъезд, где жила моя подруга Катя. Дверь выбита, темнота внутри. Катя, ты где? Ты успела убежать? Или...

Я отогнала эту мысль. Нельзя. Нельзя думать о таком. Иначе я снова закричу.

Мы дошли до окраины. Здесь город кончался — дальше шли гаражи, пустыри, а за ними темнела полоса леса. Папа остановился. Посмотрел назад. Я тоже обернулась.

Город лежал перед нами, как раненый зверь. Кое-где поднимались столбы дыма. Где-то далеко ещё слышались выстрелы — редкие, усталые. Но в целом — тишина. Страшная, мёртвая тишина.

Я смотрела туда, где за этими домами, за этими улицами, за этой тишиной осталась моя квартира. Моя комната. Мой Бублик.

Он сидел там, на кровати, и ждал. Ждал, что я приду, возьму его на руки, прижму к себе. А я уходила всё дальше.

— Мы вернёмся? — спросила я. Голос был хриплый, чужой.

Папа посмотрел на меня. На маму. Потом снова на город.

— Вернёмся, — сказал он. — Обязательно вернёмся.

Я кивнула. Но внутри знала: ничего уже не будет как раньше.

— Прости, Бублик, — прошептала я. — Я вернусь. Не знаю когда. Но вернусь. Жди меня.

Мы повернулись и пошли к лесу. Я не оглядывалась. Боялась, что если оглянусь — не смогу уйти.