Глава 21

Появился Макс только через два дня. Слегка потрëпанный, но вполне себе здоровый и целый. Естественно, неудобных вопросов он не избежал.

Попасть на гауптвахту или «губу» было не очень сложно в советское время. Приказ командира не выполнил, попался в самоволке и так далее. Каждый, кто там был, рассказывал жуткие истории о занятиях на плацу и изучении уставов с утра и до отбоя.

Официальную версию Максим поведал быстро, не посвящая всех слушателей в частности. В отличие от остальных, нам троим Курков доложился по полной. Дело, конечно, же касалось Елены Петровны.

— Я же пошёл за ней. Смотрю, она в подъезд заходит. Решил…

По устоявшейся традиции, наш Максимушка у двери цветов подарить решил. Поднимаясь по лестнице, увидел, куда вошла Майорова и поспешил вверх.

А за дверью-то, голоса мужские и музыка заиграла. И грустно ему так стало. Объяснить нам, развесившим уши в ожидании кульминации этой сцены, своë состояние в тот момент, Макс не мог.

— Перед глазами всë поплыло. Какое-то звериное чувство, что-ли взыграло, — сказал Максим, переводя дыхание от напряжения.

— Это ревность, дружище, — сказал я, подбодрив его хлопком по плечу.

— А дальше? — спросил Виталик.

Здесь и принял Макс решение, сказать всё. И стал барабанить в дверь. Терять-то нечего.

Своих богатырских сил он не рассчитал. Дверь, сорвавшись с петель, рухнула прямо в квартиру, чуть не прибив… того самого, глубокоуважаемого начальника училища собственной персоны.

— Да ладно! — воскликнул Артëм, закатившись со смеху.

— Чего ржëшь? Мне вот вообще было не смешно, когда я Крутова в майке, трениках и тапочках увидел, — сказал Макс.

— И что Крутов? — спросил Виталик, утирая слëзы от смеха.

— Он только панаму из газеты поправил и подозвал к себе. Спросил — сколько тебе? А ему говорю, что мне 18.

Уже я не мог остановиться и не смеяться над всей этой ситуацией. Оказалось, что Майорова — родная сестра начальника училища полковника Крутова. У него ремонт затянулся, а она к нему пришла помочь обои поклеить.

— И что потом? Ой, погоди. Живот надорву сейчас, — продолжал ухахатываться Артëм.

— Я ему, 18. Он мне, мол, минут на сборы сколько дать? Чтоб духу моего не было в училище. Повезло, что на гауптвахту отправили. Елене Петровне спасибо, что всё ему объяснила. Заступилась за меня и уговорила заменить приговор.

— Крутов как отреагировал на просьбу? — спросил я. — Прям сразу на «губу» отправил.

— Нет, конечно. Сначала дверь ему вставил, потом полы в комнате перестелил. Вечером спать повезли меня под арест. И так два дня работал.

В общем, отрабатывал Макс свой «залëт» по полной. Для себя, как я понял, он сделал вывод по поводу перспективы отношений с Еленой Петровной. В принципе, ему повезло, ещё хорошо отделался. Не самое плохое наказание.

Приближался Новый год. Нашему курсу предстояло провести его в училище и нести службу в нарядах за всех курсантов. Таков установившийся порядок. Старшие курсы в отличие от нас уезжают в отпуск, кому конечно не довелось попасть на ПЗО. Это страшная вещь, которая изводит нервы и может сломать психику. Расшифровка этой аббревиатуры — прощай зимний отпуск. Первое слово иногда заменяют на более конкретное. Я бы сказал, эмоционально правильное.

На одной из самоподготовок в нашу аудиторию пришëл полковник Стальнов. Естественно, пара человек отправилась что-то мыть, остальным предстояло получить боевую задачу.

— В пятницу тематический вечер — «Михаил Юрьевич Лермонтов и его творчество». Есть желающие участвовать в нëм? Пока, что это только предложение. Дальше пойдут назначения.

— Лев Яковлевич, снова наш 3 взвод? Постоянно где-то участвуем…

— Курков, отставить жалобы. Систему бонусов вашему взводу я гарантирую. Впереди ведь сессия. Так, что с желающими?

Конечно, Лермонтов — мой любимый писатель, но не хотел я отрываться от устоявшегося у меня графика. Меня взяли в команду по офицерскому троеборью, а по пятницам вечерняя тренировка в бассейне. А значит можно в город попасть. Это всегда хорошо, когда можешь и позаниматься любимым делом и «зазаборного» воздуха вдохнуть.

Пока я размышлял, в аудиторию заглянул лаборант кафедры.

— Лев Яковлевич, с пединститута звонили. Их будет десять девушек. Ждут количество наших ребят.

— Хорошо. Перейдëм к назначению, — сказал Стальнов, когда дверь закрылась. Аудитория загудела услышав такую информацию. Буквально, был лес рук. — Оказывается, среди вас много поклонников творчества Лермонтова!

Избежать похода на этот вечер у меня не получилось. В моëм взводе не было знатоков великого русского поэта. Бородино-то не все знали, чего уж там про другие произведения говорить. Так что мне необходимо было отстаивать честь Белогорского училища. Чтобы не делать это в одиночку, пришлось рассказать своим товарищам вкратце «Героя нашего времени», «Мцыри» и некоторые факты из биографии Михаила Юрьевича. А на сампо, для более тщательной подготовки к пятничному мероприятию, на кинопроекторе КПШ нам показали фильм «Лермонтов» 1943 года.

Литературные посиделки выдались, вполне себе, интересными. Честно скажу, ожидал от них скучных выступлений, без выражения эмоций и обсуждения. Оказалось, что всё не так. Вообще не так!

Очень понравилось, как одна из девушек рассказала небольшой стих «Война». Хотя, я больше заинтересовался еë утончëнной фигурой.

Лермонтов на этом мероприятии закончился быстро. Приятное общение с противоположным полом, вкусный чай и горячая выпечка — что ещё нужно курсанту первокурснику. Девушки рассказали, чем занимаются на своих занятиях, но это было не долго. Их больше интересовала авиация. Они прям, заслушивались рассказами о том, как летает самолëт, из чего состоит и как вообще построено наше обучение. А потом переросло всё в танцы. В общем, хорошо, что пошëл.

А полковник Стальнов с преподавателями из пединститута исчез в самом начале мероприятия и появился лишь в конце, когда у нас заканчивалась плëнка на магнитофоне. У них, видимо, был свой творческий вечер.

— Сергей, а можно вас на минуту? — спросила меня та самая девушка, чьë выступление привлекло моë внимание. Мы как раз накидывали на себя шинели.

— Да, слушаю вас.

— Вы… вы, только не смейтесь, — пыталась найти какие-то слова девчонка.

Красивая, неуверенно улыбающаяся и, выглядевшая весьма трогательно, первокурсница Евгения, стояла передо мной в своëм бирюзовом платье. Будто это она должна была ответить на вопрос, а не я. В еë взгляде была видна наивность и доверчивость.

— Совершено не смеюсь. Вы, наверно, хотели спросить, когда мы придëм в следующий раз? — сказал я, а Женя только кивнула, опустив глаза в пол.

— Я первый раз просто на таком мероприятии. А вы, вы… так много про Лермонтова знаете и про самолëты, и…

— Женя, не волнуйтесь. Обещаю, на следующий вечер я обязательно приду.

— Правда? Спасибо… то есть, приятно будет с вами пообщаться ещё раз. Это так…, — начала она махать руками и тараторить что-то про литературу и всё на свете. Я взял еë нежную ручку и поцеловал, пока остальные были заняты своими разговорами.

— До свидания, Женя.

Сама галантность ты, Серëга! Девушка, похоже на тебя запала, а ты ручки только целуешь. В иные времена бы телефон стрельнул, в аське попереписывался ночами и днями.

Здесь всё не так. По старинке. Единственный мессенджер это советская почта, а мобильный оператор — министерство связи. Так тем и приятнее было встречаться, когда столько ждëшь весточку.

После Нового года занятия продолжились с удвоенным объëмом. Я уже прекрасно разбирался в оборудовании кабины и конструкции. По аэродинамике закончились такие не любимые для меня лабораторные работы, и начался раздел динамики полëта.

На сампо наша доска превратилась в картину «Ëжики на тëмном поле». Рисуется силуэт летательного аппарата и от его центра множество линий, обозначающих, что действует на него в данный момент. Именем колючих существ мы и называли эти схемы сил и уравнения движения самолëта на различных этапах полëта.

Как только, большая часть основных предметов была нами изучена, предстояло начать занятия на лëтном тренажëре.

— Родин? Отчество Сергеевич у тебя? — спросил меня инструктор, когда я пришëл в первый раз на тренажëр.

— Так точно. Сергей Сергеевич я.

— Очень приятно, — сказал он, пожимая мне руку. — Иван Иванович Борисов меня зовут. Давай, расскажи, что знаешь об устройстве кабины. Вкратце, по рабоче-крестьянски, так сказать.

Бегло пробежавшись по всем приборам на стенде его кабинета, мы продолжили беседу за обсуждением динамики полëта Л-29. Борисов старался не перебивать. Наверное, определял глубину глубин моих знаний.

— Что ж, теперь пошли в кабину.

Сам тренажëр Л-29 — это натуральная кабина самолëта со всеми приборами и органами управления. Позади находится рабочее место инструктора, где он через различные тумблеры задаëт сценарий полëта. А перед глазами чëрно-белый сферический экран.

Ладошки вспотели сразу, как только я занял место в кабине, надел шлемофон и закрепил ларинг на шее. Конечно, нет того виртуального эффекта, который был в моëм предыдущем лëтном училище. Но главное здесь это ознакомиться с поведением самолëта при его управлении. Понять, как будут отклоняться стрелки приборов и как тебе реагировать на ошибки в своëм пилотировании.

— Как себя ощущаешь? — спросил Борисов. Его голос раздался в наушниках шлемофона.

— Борт порядок, Иван Иваныч, — ответил я, нажав на ручке управления самолëтом РУС кнопку СПУ для выхода на связь.

— Где кнопка СПУ знаешь, а теперь посмотрим, что ты можешь, — сказал Борисов и приборы в кабине включились. Ручка стала мягче, педали снялись с упора, а на экране высветилась взлëтная полоса. Несмотря на то, что я был в шлемофоне, поднялся гул работающих агрегатов и шкафов аппаратуры за кабиной.

— Чего застыл? Действуй, согласно Инструкции лëтчику. Взлëт разрешил, — дал команду Борисов.

— Понял, выполняю.

Не сразу я привык к кабине, а небольшое волнение не давало мне быстро начать необходимые действия. Всё-таки это не я летал в аэроклубе, а мой реципиент. Свои полëты я закончил после третьего курса.

Установил ручкой управления двигателем режим «Максимал», колёса растормозил и начал разгон. Нелегко контролировать положение самолëта только по смене изображения, но эффект присутствия появиться не скоро. Педалями держу направление, скорость растëт и подходит к отметке 140 км/ч. Ручку управления самолëтом на себя, отрываю колесо и смотрю на горизонт. Бросил взгляд на указатель скорости, а там уже 160 км/ч. Когда снова посмотрел вперëд, полоса стала уходить всё ниже и ниже, оставаясь где-то позади. Оторвался!

— Только не расслабляйся. Надо ещё посадить самолëт. И шасси не забудь убрать, — сказал Борисов.

Посадка вышла корявая, но виртуальный самолëт остался цел. Уже после занятия Борисов разобрал все мои ошибки и подвëл итог, что летать я буду, если не зазнаюсь.

— Иван Иваныч, а можно личный вопрос? — спросил я, выходя из кабинета. — Вы не зря уточнили моë отчество. Знали моего отца?

— Наверное, лучше, чем ты сам. Как минимум дольше. Мы учились в Качинском училище. Помню тот день, когда родился ты. Мы как раз закончили лëтную практику перед госэкзаменом, — ответил Иван Иваныч, присаживаясь в рабочее кресло.

— Значит, он был лëтчиком. И почему у меня ощущение, что мне что-то не договаривают, а то и вовсе скрывают.

Борисов слегка улыбнулся и подошëл ко мне вплотную.

— В том, кем был твой отец, секретов нет. Не бери в голову, тебе всё кажется.

Обычно, когда так говорят, точно скрывают неудобную правду. Темнит Иван Иванович, как и все.

— Тогда как погиб Сергей Родин — старший? Можете мне сказать?

— Иди, Серëга. Учись и не тереби себе душу.

В коридоре, который отделял тренажный комплекс от главного корпуса, я столкнулся с Виталиком. Он сегодня был посыльным по штабу.

— Как тренажëр? — спросил он. — Мне уже самому хочется попробовать. Как думаешь, дежурный отпустит ненадолго позаниматься?

— Смотри сам. В кабине реально интереснее, чем на доске рисовать «будильники», — ответил я, поправив его красную повязку на руке.

— Я ж вообще-то к тебе бежал. Записку тебе Наташа передала. Говорит, что срочно, — сказал Казанов и передал мне свёрнутый листок.

«Простите, Сергей. Мы с вами уже давно не виделись. Я боялась, что вы заболели или у вас проблемы по учëбе начались. Вчера вечером приехала от родителей после каникул, а уже сегодня танцы в клубе вашего училища. Приходите… много есть чего обсудить нового из литературы. Женя.», — написано на тетрадном листке в клетку. Хотел, ведь, к экзаменам начать сегодня готовиться, но даме отказывать нельзя.

Вечерние танцы в клубе — самое долгожданное мероприятие для курсантов. Два раза в месяц сюда спешили все девчонки из университетов и институтов Белогорска, чтобы потанцевать с будущими лëтчиками. Можно сказать, что мы были нарасхват у молодых девчат. Многие из них мечтали выскочить замуж за курсанта или лейтенанта выпускника. Это была «хорошая партия» для родителей любой невесты.

Максим после случая с Еленой Петровной долго не мог находиться в женском обществе, но вскоре нашёл себе девушку. Тоже старше него, работающую в нашей столовой. Его прям, тянет на взросленьких!

Конечно, слухов про эту официантку Марину много ходило и не самых приятных. Максу было плевать, да и смотрелись они в танце очень романтично. Как только гасили свет, можно было разглядеть их лëгкий поцелуй.

У Артëма и Виталика всë стабильно. Света и Наташа плотно захомутали моих товарищей. Они и не сопротивлялись, я думаю.

Костя Бардин совершенно не вспоминает о своей Капустиной. Поначалу писал ей несколько раз в неделю, но не получил ни одного ответа.

— Что и требовалось доказать, Костян. А мы с тобой чуть не убили друг друга на выпускном, — сказал я ему как-то за разговором.

— Не говори! Избалованное, она создание, — ответил он, крепко пожимая мне руку.

Что касается меня, то я просто наслаждался женским обществом Евгении. Натура она романтичная и впечатлительная, ей хотелось очень долго и много разговаривать. Когда мы с ней виделись на КПП, она рассказывала свои впечатления от новых прочитанных книг, как ей некомфортно в общежитии, где девушки, порой ведут себя слишком раскованно, и как ей не хватает родителей рядом.

— Ведь это должно произойти с любимым человеком. Чтоб, это был тот самый порыв…, — говорила она мне на ухо, пока мы кружились под мелодию Стаса Намина.

Мда, каждая девушка хочет, чтоб «это» произошло по любви! Получается не у всех. Разные парни попадаются.

— А ты как к этому относишься? — спросила Женя.

И что сказать? Серëга уже столько без интима, впору на стену лезть.

— Конечно, это должно быть как-то особенно. Богатый внутренний мир — это самое прекрасное, что должно быть в любимом человеке, — сказал я.

Да, да, Серый! Всë правильно сказал, только одним Лермонтовым удовлетворен не будешь.

«Чистая моя, строгая, как же я хочу рядом быть!», — звучали строки песни, под которую мы танцевали медленный танец.

— У вас скоро экзамены? Может, вам нужно было готовиться, а я вас на танцы вытащила? — спросила Женя, опустив голову.

— А вы, Женя сильно об этом переживаете?

— Конечно. Вы же можете не сдать сессию и не уехать в отпуск!

— И об этом вы тоже сильно переживаете? А если я вам скажу, что в зимний отпуск не собираюсь, волноваться не будете?

Женя медленно подняла голову и слегка улыбнулась. Эту улыбку я смог не сразу разглядеть в приглушëнном свете.

— Не буду. И мы с вами сможем видеться каждый день? — спросила она, медленно укладывая свою голову мне на грудь.

— Конечно. Главное, чтобы я вам не мешал в вашей учëбе.

Уже находясь в казарме, я нашëл в своей тумбочке старое письмо от Ани Красновой. Она писала, что обжилась в большом городе. Подружилась со своими однокурсниками и начинает вживаться в роль студентки-журналистки. Ей даже начал кто-то присылать цветы, но этот поклонник не объявляется.

Впрочем, так и должно было быть. У Красновой будет своя жизнь, а у Родина своя. Только вот сознание моего предшественника не хочет выбрасывать из головы Аню. Уже сколько нахожусь в этом мире, а бывший хозяин этого тела до сих пор даёт о себе знать.

Апрель 1977 года встретил нас солнечной погодой и, пожалуй, одним из главных событий всего обучения в училище — первой лëтной практикой. И нашему взводу выпал просто джек-пот!

Мы никуда не ехали, а оставались летать в Белогорске на Л-29. Мои товарищи, конечно, обрадовались этому. В основном, из-за девушек своих. Я же радовался тому, что здесь больше самолëтов и инструкторов, а их уровень заметно выше.

Это я узнал от одного курсанта 4 курса, с которым мне «посчастливилось» мыть пол на сампо. Надо же было уснуть, когда были дни подготовки к «Истории КПСС».

Прибытие в учебный полк на аэродром нашего училища было знаменательным событием.

Первое же построение проводил командир учебной эскадрильи. Подполковник Ребров весьма упитанный человек с очень мягким, даже, писклявым голосом. Мне показалось, что ему нужно слегка схуднуть. Килограмм так на 15.

— Товарищи курсанты, вы попали в третью учебную эскадрилью. В отличие от всем известной второй «поющей», у нас прозвище несколько иное — «пьющая». И меня оно очень смущает!

Ребров долго приводил примеры разложения дисциплины в его подразделении, как среди курсантов, так и инструкторов.

— Особенно, меня удручает традиция застолья по окончании лëтной практики. Но до неë надо ещё дожить. А теперь, начнëм.

Как и перед КМБ, началось деление на лëтные группы по четыре-пять человек в каждой. Наша неразрывная четвëрка в этот раз лишилась Виталика, вместо которого к нам попал Костя Бардин. Таким вот усечëнным составом мы оказались в группе старшего лëтчика майора Нестерова.

— Небось Казанов договорился, чтоб вам его дали, — шипел кто-то в строю, когда мы вставали за спиной нашего инструктора.

— Ничего не договаривался. Я вообще не знаю, кто это, — отвечал на это Виталик, оказавшийся в десятой группе.

Что такого в этом майоре я не знал, но другие видели в нëм то ли самого опытного, то ли самого весёлого человека. Узнали, наверняка, от старших курсов, кто из инструкторов посильнее и послабее.

Пётр Николаевич Нестеров, тëзка легендарного штабс-капитана Нестерова, по разговорам старших курсов был очень хорошим инструктором. Для начала, наша девятая лëтная группа под его руководством должна была пройти мероприятия наземной подготовки.

Николаевич, как он приказал обращаться к нему вне строя, плавно вводил в то самое «состояние» — полëты. И вот эти самые полёты начались для нас с «исписания» тетрадей. Мы изучали данные аэродрома, район полётов, навигационную обстановку в районе полётов, рисовали карты.

Весь наш взвод, поделëный на группы, сидел в классах и писал. А вот нас, Пëтр Николаевич, больше вытаскивал на улицу, чтобы мы не сидели в душном кабинете, а на воздухе познавали науку. И это лучше работает. Писать, конечно, нужно, но ещё лучше, когда тебе это показали и ты попробовал сам.

— Завтра пойдем на газовку. Посмотрите весь процесс от осмотра до выключения самолëта, — сказал нам Нестеров, когда мы сидели на спортгородке.

Николаевич рекомендовал сидеть на лестнице и запоминать высоту выравнивания, а также ходить с макетом самолëта по схемам выполнения полëтного задания.

— Так лучше запомнить. И ещё, на турниках занимаетесь? — спросил он и получил утвердительный ответ. — Исключить, и бег тоже. Мне нужны ваши мягкие руки, чтобы вы чувствовали управление.

— А как же физкультура? И на турнике висеть полезно, разве не так? — спросил Макс.

— Так. Разрешаю только советский биатлон, — сказал Нестеров и пошëл к выходу с городка.

— А это как, советский биатлон? — поинтересовался Костя.

— Это когда с утра бегут за пивом и по дороге стреляют сигареты. Завтра зайду в казарму за вами.

На утро выдвинулись на аэродром, одетые в свои собственные лëтные комбенизоны, ДСки и полётные ботинки. В руках чëрные шлемофоны и планшеты НПЛ с записанными основными действиями и параметрами, за которыми следует следить на запуске.

Для моих товарищей, увидеть воочию аэродром с его полосой, бетонными рулёжками, стоянками и «живыми» самолётами, на которых и нам вскоре предстоит летать, уверен, было невероятным чувством.

Первым в кабину полез я. Всё как на тренажëре, только это настоящая машина. Если на занятиях у Иван Ивановича ты начинаешь уже в запущенном самолëте, то здесь тебе необходимо этот запуск выполнить самому.

— Готов? — услышал я голос Нестерова в наушниках.

— Так точно.

— Запрашивай разрешение.

— Сопка, я 880-й, запуск, газовка, — вышел я на связь с руководителем полëтами.

— 880-й, запуск разрешил, окончание доложите, — выдали мне добро на запуск.

— От двигателя! — крикнул Нестеров, подав сигнал техникам отойти дальше от самолëта.

Лампа «Не запускай» на панели приборов погасла, и Николаевич разрешил нажать кнопку «Запуск». Через 1–2 секунды включился стартер, кран подачи топлива поставил в положение «Открыто».

— Руку со стоп-крана не убирай, — подсказал Нестеров. Видимо, заметил сзади, что я снял руку с красной рукоятки. — Следим за оборотами и температурой газов.

Весь процесс газовки продолжался несколько минут. Николаевич рассказал, как проверить работу оборудования, какие параметры контролировать, а на что обращать второстепенное внимание. В общем-то, следить нужно за всем.

После выключения долго обсуждали с ним весь процесс ещё раз. Видно, что Пётр Николаевич радеет за хорошее обучение курсантов. Сможет, значит научить.

Пока газовался на другом борту Макс, мимо прошëл Виталик со своей группой. Их самолëт находился рядом с нашим.

— Давай, удачи. Потом пообщаемся! — крикнул я ему, когда Казанов что-то рассказывал мне об их порядках в группе. Шум двигателя не позволил расслышать, что он конкретно хотел донести до меня.

Когда Макс заканчивал работу, Виталик уже занимал место в самолëте. Приятно осознавать, что он теперь не хочет сбежать с училища. Может, понравится ему это дело и будет летать. Странный запах ударил в нос — смесь керосина и чего-то палëного.

— На сегодня закончили, мужики. Завтра на спортгородке…, — начал говорить Николаевич, но резко прекратил и начал отталкивать нас в сторону. Я обернулся и увидел вспыхнувший самолёт. Тот самый, в который садился Виталик со своим инструктором.

— В сторону! — воскликнул я, рванув к самолëту.

— Назад, Родин! — крикнул Нестеров, хватая меня за воротник ДСки.

— Сброс справа! Справа ищи! — кричал я, в надежде, что Виталик меня услышит и нащупает ручку аварийного сброса фонаря. Пламя уже перекинулось на кабину и что-то разглядеть было тяжело.

Я пытался оттолкнуть инструктора, но он повалил меня на спину, прижав к бетону. Когда меня начали поднимать и уводить подальше, за спиной раздался громкий хлопок. Удержать меня уже было нельзя. Выскользнув из плотных объятий своих товарищей, я устремился к горящему самолëту.