Март 1673 года

Софья, ни на что не обращая внимания, висла на шее у брата.

— С Богом, Алешенька. Молиться день и ночь буду, только живой вернись.

— Еще как вернусь! Не плачь, Сонюшка. Все хорошо будет!

— Я и не плачу!

Софья действительно не рыдала, считая, что слезы приманивают беду на воина. Пусть у ребят все будет хорошо. Алексей последний раз поцеловал сестренку и вскочил на коня. Соня обняла еще и Ивана.

— Вернись, Ванечка. Я за вас обоих равно молиться буду…

Иван тоже крепко поцеловал девочку… да скорее уже и девушку. Это Софья за всеми бегами и трудами не замечала, как округляется ее тело и наливается грудь, а вот окружающим это отлично видно было. В том числе и Ивану Морозову, который твердо решил вернуться — и поговорить с Соней. Но это потом, потом…

А пока он крепко поцеловал девушку прямо в губы. И тут же, пока Соня не начала задавать неудобные вопросы, выпустил ее из объятий и вскочил на коня.

— Ты тоже себя побереги, сестренка, — ухмыльнулся Алексей, разряжая обстановку. И парни тронули коней.

Софья стояла красная, что та малина, — и ощущала себя полной дурой. В таком деле ошибиться она не могла. Ваня ее… любит?!

Да. Судя по всему — да.

А она его?

Софья задумалась. И страстной любви, о которой пишут в романах, в себе не обнаружила. Только глубокую и искреннюю нежность. Все бы сделала для этих двух мальчишек.

Но вот что делать с этими чувствами?

А если Ванька погибнет?

Тогда пусть домой не возвращается! Она его сама убьет!

* * *

Всего на Крым двигалось более сорока тысяч человек. Учитывая уже имеющиеся в Азове тридцать тысяч — сила получалась весьма внушительной.

Почти пятнадцать тысяч вел Ян Собесский. Пять, даже почти шесть тысяч собрали казаки. Слишком уж их обозлило письмо турецкого султана. Нашелся умник — вольным запорожцам приказывать! И двадцать две тысячи шло под командованием царевича. А если уж точнее — то командовали войском все те же Хитрово и Косагов. Они организовывали марши, они брали на себя семьдесят процентов работы… Ну а почему нет?

К полякам они уже удачно сходили — турки удрали восвояси. Почему бы не повторить второй раз?

Да и из этих двадцати двух тысяч, почитай, десять тысяч было легкой конницы. Башкиры, калмыки… те, кто отродясь татар не любил, а вот в седле они держались, как на коне рожденные. И уж пограбить, набрать рабов, трофеев…

В серьезном столкновении толку от них было немного. Но им предстояли не битвы. Им надобно было рассеяться летучими отрядами по степи и тревожить кочевья. Да сменить тех, кто зимовал в Азове, ежели те захотят.

Серьезных надежд на них Алексей Алексеевич не возлагал. Скорее на пушки, которые со всеми предосторожностями везли в обозе. На взрывчатку, которая хоть и получилась золотой, но и результаты давала бриллиантовые. На страшное зелье, которое с предосторожностями вручила ему Софья.

Греческий огонь.

Она называла это именно так, хотя и подчеркивала, что с первоначальным огнем сие зелье имеет мало общего.

Да-да, Софья добралась до бакинской нефти. В основном благодаря Степану Разину. Для казаков в тех местах ходить было несложно, а уж высадиться, где сказали, да набрать в бочки, чего попросили, — тем более. Степан и поспособствовал, еще пока Алексей Алексеевич в польских землях геройствовал. Получив несколько десятков бочек с нефтяным содержимым, Софья занялась перегонкой. Она знала, что надо сделать, и примерно представляла себе устройство перегонного аппарата — а кто его не знает после знаменитого фильма Гайдая? — а в школе могли довести ее идею до ума. И довели ведь, и даже смогли перегнать нефть, после чего и соорудили снаряды с греческим огнем. А что?

Керосин есть, сера, селитра, а самое главное — негашеная известь. При опытах сгорела насмерть оказавшаяся рядом скамейка, получили легкие ожоги и тяжелую взбучку лаборанты, которые плеснули-таки на греческий огонь водичкой — и Софья задалась вопросом безопасности. Огнетушители с углекислым газом рассматривались пока в перспективе, хотя идея была плодотворная. Получить его несложно, кинь карбонат в кислоту — и радуйся. Только получить мало, надо еще направить, надо еще, чтобы давление емкость не разнесло и коррозии не было… Одним словом — огнетушители надо было считать, а вот асбестовые полотнища выглядели более привлекательно, как и ящики с песком. Впрочем, ящики можно было обеспечить уже сейчас, а вот асбест чуть позднее. Хотя заказ Строганову Софья уже сделала. Пусть добирается до Баженовского месторождения. Эх, как же ей иногда не хватало нормальной карты, спутниковой связи и компьютера! Про почту упоминать не будем. Как работала почта во времена оны — и как она работала в XXI веке, сравнивать было страшно. Потому что лошади оказывались круче поездов и самолетов, а сравнение получалось не в пользу Софьиной современности. Или, по некоторым подсчетам, почту могли везти кругаля через Чукотку. Тогда — да! По срокам все сходилось![4]

Плотно запечатанные кувшины были погружены в специальные телеги, причем огонь находился не в смеси, а в виде отдельных составляющих. Слишком далеко его придется везти, слишком много ситуаций может возникнуть…

Где он пригодится?

Да хотя бы и против турецких кораблей. Галеры жалко, там христиане оказаться могут. А вот парусные турецкие суда — вполне! Бить! Никак нельзя не бить!

Опять же Керчь — приморская крепость.

Софья вздохнула.

Да, греческий огонь — страшная вещь. Оружие массового поражения, не иначе. Но тиражировать она его не даст. Будет хранить секрет, сколько сможет, благо до конца весь процесс знают два-три человека, остальных допускают строго в отведенные места. Разделяй и действуй, иначе и не скажешь.

Жестоко?

Страшно?

Софья привычно — поди, не привыкни за тринадцать лет-то! — перекрестилась на купола церкви.

Ее грех — она за все и ответит. Только она.

— Степан! Ну, здравствуй!

Ромодановский искренне рад был видеть казаков. Особенно — на чайках. В гавани сразу стало как-то тесно и весело. Вот уж воистину — чайки. Мелкие, много, а как нагадить могут! Восторг!

— Здравствуй, боярин! Принимай гостей!

— Много вас?

— Да нет, всего, почитай, пять с половиной тысяч человек!

— Та-ак… Ладно. До подхода царевича размещу.

— Да ты не думай, боярин, мы в тягость не будем. С собой провизию захватили, опять же часть чаек в море выйдет на разведку…

Это Ромодановский одобрил. И фарватер узнавать надобно, и турок погонять… Они-то старались не сильно высовываться — не так много у него здесь кораблей, чтобы рисковать. Хотя и говорили моряки, что команды сработались, что справятся они с галерами, но мало ли…

С кого спросят?

Как войска везти, ежели что?

Нет уж, сидите дома — целее будете. А потому турецкие галеры чувствовали себя в заливе как дома. Да и были, до недавнего времени.

Казаки же…

Пусть осваивают.

Чего греха таить, до конца своими Ромодановский их не считал. Нужны? Да! Полезны? Трижды да! Вот и пусть приносят пользу.

Степан, в свою очередь, не возражал погонять турок по заливу. Пять с хвостиком тысяч казаков, рвущихся в бой, — смесь крайне взрывоопасная. И сдерживать их боевой пыл до подхода основных сил будет крайне тяжко, пусть они лучше на турках срываются.

— Когда выйдете?

Ромодановский и Разин отлично поняли друг друга — и не обиделись. Было б на что! Оба — профессионалы, оба — воины, оба по должности политики, просто в разных местах…

— Денька три отдохнем, да и вперед. Поделю чайки на две части, пусть попеременно, по три-пять дней бороздят залив, одни вернутся — вторые уйдут… как раз, пока все отдыхать будут, очередность определим с Иваном Сирко.

— Он здесь?

Про Ивана Дмитриевича Ромодановский был наслышан. Как же, герой… уж сорок лет герой, между прочим!

— А то ж! Такую потеху пропустить он никак не мог!

Разин хищно ухмыльнулся. Впереди ждали великие дела. Если им удастся взять Керчь, выбить турок с Перекопа, а татар с полуострова — да за такое золотом в летописи вносят! И он постарается, чтобы его участие не прошло незамеченным.

Ромодановский думал примерно о том же, но золотыми буквами в летописях не интересовался. Его больше радовало то золото, что липло к рукам. А липло — немало. Даже с учетом царской и царевичевой доли, с учетом того, что никто не выворачивал карманы ни беженцам, ни башкирам, получалось очень прилично. Оставалось переправить все это до дома… Ну да ладно. Вывернемся! С такими деньгами многое сделать можно!

* * *

Три царевны под окном… Нет-нет, о рассуждениях речи не было. Сейчас все трое — Татьяна, Анна, Софья, смотрели на Марию Луизу Собесскую. И доброты в их взглядах не было. Никакой.

Мало того что эта девица могла разрушить тщательно лелеемые планы по обрусению Польши, так она еще и Марфу отравить хотела. Между прочим, любимую сестру и племянницу.

Впрочем, Мария не особо нервничала. Смотрела зло, гордо…

Софья в разговор вступать не торопилась, поэтому первой атаковала Татьяна. И старшая, и более нетерпеливая.

— Что ж, Мария, не могу сказать, что рады мы тебя видеть, но сейчас ты под нашим кровом. Всего ли тебе довольно?

Мария чуть заметно усмехнулась, повела плечом:

— Чем же я заслужила такую немилость, ваше высочество?

По-русски она не говорила, но царевны неплохо понимали польский — выучили с Марфой.

— Попыткой убийства нашей родственницы, — так же спокойно ответствовала Татьяна.

— Я невиновна. А коли была бы…

— Не стоит крутить, — вступила в игру Анна. — Лучше постарайся подумать над своей жизнью. Королевой тебе уже не стать, как и любой девке, которая свою честь потеряла, но хорошей женой — еще не поздно.

— Я своей чести не теряла!

— Да неужто? На франкского короля бессилие напало? А заодно и на его брата?

Анна с Татьяной откровенно издевались, заставляя Марысю выйти из себя, сжать кулачки.

— Это ваша Мария придумала!

— Коли б это правдой не было, ты б так и не нервничала!

— Это она мою честь сплетнями загубила!

— Невелика та честь, которую может сплетня унесть, — фыркнула Татьяна.

— Уж какая ни есть — а все побольше вашей. Вся Польша знает, что царевны тут в школе блудят с кем попало!

Если Марыся ожидала гнева, то зря. Таня кокетливым жестом поправила волосы.

— Почему же с кем попало? Мы себе в мужья негодящих не выбираем и за сладкий кусок не продаемся. Как некоторые, кои с детства на польский престол ладились, да вот не срослось…

Софья не особенно следила за разговором. И так понятно, что тетки много не выудят. Разозлят — да. А в остальном… После Версаля-то, который тот еще гадюшник?

Если бы ей кто и сказал, что Версалю еще достраиваться и отделываться — она бы только плечами пожала. Какая разница? Версаль, Тюильри или еще где — всегда французский двор был той еще клоакой, причем — и в переносном, и в буквальном смысле. Это непросвещенная Русь штаны меняла да в бане мылась, а шевалье… Откуда их поклоны с изящным размахиванием шляпой? Да просто в Париже ночные горшки на улицу выливали. Не уберегся — ходи с дерьмом-с на голове. А чтобы даму не шокировать видом и запахом, сам поклонись, а шляпу прибери подальше от чувствительного носика.

Так что Мария будет стоять до последнего. Но Софье и не ее исповедь важна была. Вот еще…

Храм в Дьяково по ее инициативе строился, и потайных мест там было более чем достаточно. Мария будет исповедаться своему духовнику — обязательная принадлежность дамы, как золотая блохоловка и флакон с нюхательными солями — а кто-то да послушает. Может, и она сама, коли не занята будет.

Софье надо было оценить саму женщину. И результат был неутешительным.

Обидно — до слез.

Умная, красивая, властная, честолюбивая — какая была бы находка для команды! Но дама мыслит себя лишь в качестве польской королевы — и никак иначе. Марфу она на этом месте не потерпит.

— Жаль, что Михайло тебя собакам не скормил! Хотя псов небось пожалел — потравятся еще от такой суки!

Тетка Таня. Да, с таким характером ей на Сечи куда как лучше будет. Софья очень живо представляла себе тетку в роли атаманши. Это она запросто. А вот с такими, как Марыся…

Жаль женщину. Но травить ее придется. Либо морально, либо физически.

Если Ян Собесский выживет — отравим перед отъездом. Поговорим с Ибрагимом, пусть медленный яд подберет. Если не выживет — и отъезда ждать не будем. Потом Михайле покаемся, что не уберегли… Авось простит?

Или даже травить не придется? А ведь идея…

Мария тоже ответила и достаточно едко, что таких манер царевна не иначе на псарне набралась. Софья подняла руку, требуя тишины — и впилась глазами в Марию.

— Сударыня, вы можете идти в свои покои. Вас проводят. При необходимости — обратитесь к служанкам, они передадут нам ваши пожелания.

Ее тон подействовал на взбешенную женщину, как ведро ледяной воды. Мария Казимира Луиза де ла Гранж д’Аркьен, пани Собесская фыркнула и ушла не прощаясь. Дверью тоже не хлопнула. Не рискнула.

— Жаль, — подвела итог Софья.

Царевны дружно согласились с ней, хотя печалились все о разном. Татьяна — что не казнили негодяйку вовремя. Анна — что не получится у них Марию к себе на службу поставить. Софья — что в очередной раз придется подписывать приговор и еще тратить время и силы. Никто не должен заподозрить неладного. Нет, даже не так.

Подозревайте!

Но доказательств быть не должно!

Это не Наталья Нарышкина, с французами им еще работать придется…

А еще…

Софья уже мысленно подбирала подходящую кандидатуру. Надо, надо подсунуть Собесскому одну из своих девочек. И под присмотром будет, и потерю жены легче перенесет, а там, глядишь, и второй раз женится.

Кто же?

Ксения с черными косами и глубокими карими глазами? Но вспыльчива… иногда сама собой не владеет.

Мирослава — темная шатенка с синими глазами и невинной улыбкой? Как вариант, но влюбчива… Или это и не грех? Кто может вертеть влюбленным мужчиной? Только влюбленная женщина…

Или Ирина? Пухленькая хохотушка, лицом — почти вылитая пани Собесская?

Елена? Темноволосая и голубоглазая? Типаж вроде не тот…

Надо пока посмотреть на всех четверых, да и пусть учат польский и французский как следует. А там… решим. Будет выбор — будет и дело.

* * *

Версаль.

Хотя работы в резиденции французских королей еще продолжались, но жить там уже было возможно. И Людовик обожал это место. Здесь, именно здесь, он чувствовал себя дома. Не в Париже — слишком памятны были детские годы, Фронда, Мазарини, которого он ненавидел…

Нет. Именно не опоганенный воспоминаниями Версаль.

И сегодня полувесеннее солнышко, уже яркое, но пока еще холодное, заглядывало в роскошное окно, игриво касалось лучиками позолоты на столе, на стенах… Солнечные зайчики были веселыми и беззаботными. А лица людей, сидящих в кабинете, — очень серьезными.

Людовик XIV, которого уже начинали звать «Король-Солнце», внимательно слушал своего интенданта финансов — Жан-Батиста Кольбера.

И доклад был нерадостным.

Людовику нужны были Нидерланды, с которыми он воевал не один год. Но ни оным Нидерландам, ни Вильгельму Оранскому он не нужен был ни в каком виде. Война высасывала время, силы, а главное — деньги, которых и так не было. Долги Франции составляли бешеные суммы — миллионы и миллионы луидоров.

Кольбер справлялся, как мог, заслужив всенародную ненависть, но что он мог сделать?

Если бы придворные не воровали, фаворитки — особенно мадам де Монтеспан — не тянули деньги на свои развлечения, словно водоворот, а король не требовал роскоши и пышности — интендант справился бы. Финансистом он был от Бога. Но…

Сейчас Кольбер докладывал о сложной ситуации. В Турции сменился султан, но это было половиной беды. Второй половиной было то, что северный медведь показывал зубы.

Вильгельм Оранский успешно отбивался и вскоре должен был подавить восстание окончательно.

Турок вышибли из Польши и, судя по всему, собирались оторвать от них еще кусок мяса.

Людовик слушал задумчиво.

Турция была ему выгодна. На море этот союз давал отличные результаты — против испанцев, австрияков… да всех, кто мешал Франции. Но вот помогать ли им в беде?

А зачем? Перебьются. Османская империя достаточно сильна.

А Франции? Выгодно ли им ослабление турок?

О да! Тут уж каждый сам за себя! Пока Османскую империю будут рвать со всех сторон, Франция окажет ей помощь но… в Европе! Например, со Священной Римской Империей. Людовику весьма важна была выгода государства. Пусть турок как следует потреплют — тем больше они будут потом ценить союзника. А разорвать? Нет. Русский медведь не настолько силен, чтобы одолеть Империю!

В то же время у него есть общий интерес с Русью.

А именно — Вильгельм Оранский.

Русь далеко, между ней и Францией есть поляки, так что нападения можно не опасаться. Да и к чему ему та Русь?

Она богата, но если удастся оттеснить англичан и голландцев, если через поляков можно будет торговать, на что недвусмысленно намекал русский дофин, то Франция получит куда как больше выгоды. И с молодым Корибутом можно иметь дело.

Вильгельм Оранский…

Сейчас он мешает политике Франции.

Людовик усмехнулся. Жестко, холодно…

Если он не может стать другом прекрасной и просвещенной Франции — значит, его не должно быть.

Справедливости ради Людовик был не одинок в своих мыслях.

Вильгельм тоже задумывался о дружбе с Русью. Но….

Ему было не до того. Слишком много забот было в родном королевстве, слишком тяжело ему приходилось. Куда уж там на стороны глядеть?

Остальные же…

Медвежонок вылез из берлоги — и никто не обманывался пушистой шкуркой. Его рассматривали и думали, что выгоднее — получить с него мех, натравить на врага или сразу поднять на рогатину. Мнение медвежонка никого не интересовало.

Русские варвары…

Фу…

* * *

Остап внимательно оглядывал море. Вроде как и приказ у них был несложный — походить вдоль берега, разведать фарватер, но ведь тут же и турки шляются! Обнаглели, нехристи!

Ужо задаст им Иван Сирко! Ух как задаст!

Не было на Сечи человека более уважаемого, чем старый воин-характерник.[5]

А уж как не любил он турок с тех пор, как в одной из схваток сложил голову его сын Петр! Глотки бы зубами грыз!

И в поход пошел доброй волей и с радостью, а с ним и войско Запорожское! Кто ж такого атамана ослушается? Это, почитай, удачу потерять, а что казак без удачи? Сирко, говорят, сам черт не страшен… Остап быстро оглянулся — и перекрестился. И тут же — словно нечистый ему глаза отводил — и заметил!

Парус на горизонте!

Схватил подзорную трубу, пригляделся…

Галера! Да не одна… двое турок идут вдоль берега…

— Скидывай мачту!!!

Рев Остапа разнесся на несколько чаек окрест, и казаки ринулись работать. А то как же!

Они-то из воды выступают на два локтя, так что заметить их сложно. А вот сами — видят. Сейчас парус уберут, и…

— Давай вон туда, ребята!

Остап махнул рукой, задавая направление. Точного курса не было, но галеры шли на восток, а это вообще чудесно. Теперь до конца дня чайки будут следовать за галерами, держась с солнечной стороны. Поди, разбери, что там, на воде, то ли лодка, то ли блик, парус уже положили… Не заметят нехристи поганые! Не в первый раз то проверено!

Да и сам Остап сомнений не испытывал.

Две галеры? Восемь чаек?

Бить или не бить? Разумеется, бить! Это вам не Шекспир, тут сомнения ни к чему!

Да и не так уж много продержаться осталось — всего-то часа два, — а потом и солнце сядет. Только вот галеры тут себя в безопасности чувствуют. Ну оно и понятно. Казаки ж только пришли, вот и не успели поучить лиходеев! На то Иван Сирко с волком и побратался, чтоб у нехристей медвежья болезнь случалась!

Естественно, два часа казаки продержались. На галерах было спокойно, никто не суетился, не готовился к бою, не бегал…

Где-то за полчаса до захода солнца казаки постарались подгрести поближе, хотя потерять галеру было сложно — на ней зажгли огни. Опять же в ночи по воде звуки далеко разносятся, а понятие «режим тишины» в обиход еще не ввели. Так что казаки, конечно, подкрались поближе, примерно на пару километров — и стали ждать уже все вместе.

К галерам они погребли ближе к полуночи. Тихо, страшно, молча…

Восемь темных призраков выметнулось из темноты, окружая турецкие корабли. Команда поделилась на две части — одна половина гребла так, что только весла трещали, молча и яростно, а вторая сидела в лодках, разматывая веревки с крючьями, уже готовая к бою… И какой же неожиданностью стало для турок, когда по бортам галеры застучали десятки крюков!

Каждая чайка без натуги несла 50–60 человек, поэтому почти сто крючьев впилось в борта что одной, что второй галеры… Словно простучал коротко и сухо смертельный град.

Какое там воевать!

Проснуться половина не успела!

Казаки уже не молчали. Они шумели, они орали, они вырезали всех, кто встретился им на пути. Прижались к веслам и нырнули под скамейки прикованные гребцы, ужасаясь ярости нападающих. Вышел из своей каюты капитан — и тут же упал с чьим-то ножом в горле. Капитана второй галеры все-таки соизволили рубануть саблей. Тем паче, что турки не гасили фонари на галерах… Куда как удобно для казаков, чьи глаза привыкли к темноте — и теперь турки представляли для них роскошные мишени.

А вслед за первой партией лезли и гребцы, собираясь поучаствовать в развлечении. В каждой чайке оставался, дай Бог, десяток человек — и весьма этим недовольных! Такое развлечение мимо проходит! Ну да ладно, следующий бой — их!

Уже через два часа все было кончено.[6]

На галерах практически не осталось живых турок — так, человек пять, в качестве «языков». Сдать на руки Ромодановскому — пусть допрашивает. Просил ведь, ежели получится, кого захватить… ну так для хорошего человека и не жалко!

Остальные были грубо обшарены, раздеты — а чего добру пропадать? — и скинуты за борт. Казаки обшаривали трюм, не особо покамест разговаривая с прикованными рабами — потом. Свой карман — он завсегда ближе к телу, чем чужие нервы. Хотя и видели, что рабы дрожали. Как же ж! Про казаков такие слухи ходили, что самим иногда страшно становилось! Здоровы ж эти европейцы брехать! И глотки-то казаки зубами рвут, и режут всех, кого ни попадя, и корабли на дно пускают с прикованными людьми…

Разве что новорожденными младенцами казаки не питаются, ну так это еще впереди! Авось придумают!

Вот и пусть чутка подрожат!

Так что Остап молчал до последнего. И только когда забрезжил рассвет, кивнул Дмитро:

— Переведи им. Доведем корабли до Азова — там раскуем их. Получат жизнь и свободу.

Дмитро послушно перевел, но радостных воплей не дождался. Не верили. Ну и не надо, что он — убеждать их будет?

Сами поймут. Когда все сбудется, тогда и поблагодарят. А пока пусть слушаются и лишних хлопот не добавляют!

Ромодановский был весьма рад еще двум галерам — в хозяйстве все пригодится. А турки быстро начали себя чувствовать весьма и весьма неуютно. Казаки не собирались давать им спуску и даже если по нехватке сил не решались идти на абордаж, все равно умудрялись напакостить — подкравшись и от души обстреляв галеру.

Вольной турецкой жизни приходил конец.

* * *

Михайла Юрьевич Долгоруков смотрел на монаха злобными глазками:

— Говоришь, ведомо тебе, кто отца моего сгубил?

— Ведомо, князь. И ведомо, почему того убийцу не нашли.

— Коли узнаю, что лжешь ты мне…

— Коли хотел бы солгать — не пришел бы я к тебе сам, князь. Но в то время государь мне доверял, советовался…

— А сейчас терпит с трудом.

Симеон Полоцкий склонил голову. Это верно, у царицы он впал в немилость, а царь ей во всем потакает, потворствует бабской глупости! Нет бы прислушаться к мудрым словам, тогда б и не пришлось…

Ладно. Не о том речь.

— Что верно, то верно. Я в монастырь уйти хочу, но до того должен душу облегчить. Грех на мне, знал я об убийстве твоего отца — и не предотвратил.

Налитые кровью глаза Михаилы злобно блеснули:

— Кто?!

— Сам государь.

— Лжешь, собака!!!

Симеон спокойно, хоть и стоило это немалых усилий, выдержал бешеный взгляд, покачал головой:

— К чему лгать мне, князь? Тем более — так?

Михайла задумался, а Симеон продолжил плести паутину лжи. Юрия Долгорукова, по его словам, отравили. И приказал то сделать царь, который решил, что после польских побед Юрия на место поставить не удастся. Казнить и не за что, а Романовы куда как худороднее. Вот и взял грех на душу…

Кто сделал?

По приказу царя — Ордин-Нащокин. Не по норову ему был Юрий Долгоруков. Слишком умен и силен, слишком любим в армии, слишком стрельцы его уважали…

Михайла слушал, стискивал кулаки — и видел Симеон, что верят ему, еще как верят! Люди вообще склонны верить в худшее. Тем более, он столько времени пытался доискаться до истины…

— Ты-то, князь, при царе безотлучно, а вот отец твой…

— Отца я и царю не прощу, — выдохнул мужчина.

Симеон внутренне собрался.

Не простишь, конечно. Мы все сделаем, чтобы не простил. А поскольку ты к царю приближен, то и сделаешь все необходимое.

А вот как сделаешь…

Начиналась более жестокая политика. Сильная Русь — а одолев крымчаков, она бы стала куда сильнее — не нужна ордену иезуитов. Слишком опасно для них было православие.

* * *

— Григорий! Слов нет! Отец в восторге будет!

Алексей Алексеевич хвалил от души, уважительно именуя Ромодановского не Гришкой, а Григорием, — и боярин это оценил. Да, такое было у царей в обычае, боярина запросто могли назвать Ивашкой, и кинуть в него чем потяжелее, и царской ручкой за вихры оттаскать… Алексей не стал бы исключением из царственного правила — постаралась Софья. Она и внушила брату когда-то, что бояться люди будут при такой манере, а вот уважения не дождешься. А ежели ты всегда вежество соблюдаешь, то гнев твой куда как страшнее им покажется.

Алексей послушался — и не пожалел. Но сейчас речь шла не о простой вежливости, нет! Ромодановского действительно было за что хвалить!

За осень и зиму тот крепко поработал над Азовом. Пролом в стене был заделан, насыпи восстановлены, перед крепостью устроена настоящая полоса препятствий — рвы, ямы с кольями, закрытые чем-то вроде легких настилов… если ехать по дороге — все было в порядке. Но когда это осаждающее войско только дорогами и пользовалось?

Судя по всему, Григорий спал по два часа в сутки, а остальное время трудился так каторжно, как и на рудниках не заставляют.

Азов тоже сиял чистотой и напоминал казарму. Улицы выметены, никаких пьяниц, ни драк, ни скандалов, ни лишнего шума — всяк знает свое место и занимается своим делом.

— Я старался, государь!

Алексей от души хвалил боярина, видя, как его лицо становится все более спокойным и довольным. А после обеда — короткого, без лишних этикетов, перешел к делу:

— Со мной тридцать тысяч человек. Двадцать моих, десять поляков.

— Я могу тысяч пятнадцать отпустить, — согласился Ромодановский.

— У меня пять тысяч с лихвой, — кивнул Степан.

И его, и Фрола, и Ивана Сирко, равно как и Косагова с Хитрово, Ордина-Нащокина-младшего — свой же человек, считай, родственник, дядя — и Ивана Морозова Алексей пожелал видеть за столом. А когда Ромодановский как-то неубедительно запротестовал, махнул рукой:

— Мы сейчас в походе, вот и считайте, что у походного костра. Там раскланиваться некогда…

Ромодановский едва не фыркнул в ответ. Да уж, видел бы ты, сынок, с каким обозом твой отец в поход ходил! Да как вокруг него стольники-постельничие плясали, как повара павлинов готовили в соусе из соловьиных язычков!

А Алексей и правда не видел. Его-то походным премудростям казаки обучали, а у них просто — что на лошади увез, тем и пользуйся. А не увез — оно тебе и не надобно.

Так что обед быстро перешел в совещание. Степан и Фрол ждали команды, Сирко поглядывал хитрым глазом, пытаясь составить свое мнение о молодом царевиче, Алексей размышлял:

— Сколько народу мы сможем перевезти?

— Тысяч двадцать, не более.

— Та-ак…

На столе развернулась карта, и мужчины пристально вгляделись в нее.

— Азов. Наши ворота. — Алексей смотрел серьезно. — Я не обсуждал это ни с кем по пути сюда. И мой отец тоже не писал, потому что надо решать на месте. Это либо авантюра, либо…

— Государь?

Фрол не выдержал, видя, что царевич колеблется, за что тут же и получил тычок в бок от Ивана Сирко. Молчи, дурак, царевич глаголет…

Мысль о том, что царевич не обидится, ему в голову не пришла — не привык атаман к таким царевичам. Собственно, этот был первым и уникальным.

— Наше войско здесь. И мы должны выбрать. Либо мы сейчас идем на ногаев и выбиваем их начисто. Черкесы нам не враги, зато с ногайцами не друзья, они нам помогут.

— Можно и так, — кивнул Степан. — Это, я так понимаю, не авантюра? Да, государь?

— Это — тихо и мирно. Татары туда не полезут, а полезут, так получат со всех сторон, турки нам сильно мешать не будут, а уж потом укрепимся, что-нибудь напротив Керчи воздвигнем…

Взгляды мужчин были весьма скептическими. Царевич тоже усмехнулся:

— Долго, дорого, неудобно. Это первый путь. Но есть и второй.

Алексей помолчал, собираясь с духом. Сейчас он собирался предложить страшную авантюру, после которой турки на них просто рухнут всей империей. А может, и не рухнут. Их уже о том годе потрепали, да и вообще — Османская империя сильно напоминала старого дряхлого льва, который мог страшно достать когтями, но мог при этом и сдохнуть. От дряхлости.

— Да. За это время османы придут в себя, татары придут в себя, начнут воевать Азов обратно… Григорий?

Взгляд Ромодановского был весьма красноречив:

— Из степи идут дурные вести. Селим-Гирей собирает войска, скоро под нашими стенами окажутся татары и турки.

— Много ли?

— Как я понял, не особенно. Достаточно, чтобы мы не могли делать вылазки в степь, как раньше. Сами же османы сейчас собираются на Крит. Там вспыхнул бунт, в Дубровнике тоже полыхают пожары… одним словом, османы решили додавить венецианцев. Благо с тех есть что содрать, да и по площади куда как выгоднее.

— Если мы оставим тысяч двадцать? Отобьетесь? Прокормишь?

— Прокормлю, и сорок тысяч прокормлю. И отобьемся. А остальные куда ж пойдут?

В синих глазах Алексея блестела шальная искра:

— А остальные… мы пойдем водой к Керчи. Сколько на корабли влезет. Остальные — вдоль берега, перекликаясь с кораблями, разоряя все побережье и вырезая татарские поселки. Хватит, пожировали. Керчь надо будет взять.

— Государь!

Алексей пожал плечами в ответ на шокированный возглас Косагова:

— Ее просто не пытались взять. С нашей стороны. Она укреплена с моря, а ежели подойти с суши, высадить десант — не так там все и страшно будет. Переправимся и захватим Тамань. А потом от Керчи пойдем опять вдоль берега. Кафа, Бахчисарай — и Перекоп. Ежели мы захватим эти точки, то отрежем туркам все пути.

— Государь, они ж на нас…

— Они и так нападут. Но… если мы выполним этот план — нам будет чем с ними торговаться. Отдадим обратно Бахчисарай и Кафу, пусть радуются. Но остальное… нет уж! И начнем выжимать татар с нашего полуострова.

Несколько минут все молчали. Потом кашлянул Иван Сирко:

— Государь, дозвольте?

Алексей кивнул. Мол, дозволяю, говори…

— Может, сначала тогда не на Керчь идти? — Желтый, заскорузлый от табака палец характерника заскользил по карте. — Вот здесь, вдоль северного берега, мы можем доплыть до входа в Сиваш. Наши чайки там пройдут. А мы высадимся на берег и тоже пройдем… тут, конечно, «Гнилое море», ну да расстояние невелико. И дойдем, и возьмем, коли прикажешь…

Алексей прищурился:

— А сколько народу при этом поляжет?

— Многовато, государь. Так ведь за свою землицу жизни отдадим, не за чужую…

Намек был ясен. Алексей медленно кивнул:

— Да, ежели удастся… тут без казаков никуда. Скажем, Засечный полуостров? Тут войск держать придется много, ну да ладно, своя земля, не чужая…

Намек был понят правильно. Ежели так получится, что план осуществится — никто казакам препятствий чинить не будет. Пусть обживаются, пусть гонят прочь татар, пусть укрепляются… но под русской дланью. Мягкой, но… не отдельное государство, а провинция в общем составе. Впрочем, при наличии на троне Алексея Алексеевича, казаки не возражали. На Сечи уже все знали, что с молодым царевичем можно дела делать…

— Но это часть. Остальные на чайки не влезут… тысяч бы десять прошло?

— Меньше, государь. Но остальные войска пройдут на Керчь, как ты и хотел.

— Раздробить силы? А продержитесь?

Сирко пожал плечами:

— Понадобится — мы все там ляжем, зубами вцепимся!

Алексей покачал головой:

— Нет, так не пойдет. Мне не смерть ваша нужна, а жизнь и служба. Я своих людей не размениваю…

— Тогда, государь?..

— План твой хорош, Иван Дмитрич. — Присутствующие даже замерли от неожиданности. Чтобы царевич, да с отчеством, так вот к казаку обращался? Но сам Алексей над этим и на миг не задумывался. Он уже оценил гетмана войска Запорожского и не видел в том ничего для себя зазорного. Этот мужчина больше боев повидал, чем Алексей — месяцев. Есть за что уважать. И сейчас… готов ведь голову сложить… за что?!

За Русь, которая ему хоть и не чужая, да и не своя! Понял просто, что так надобно — и идет!

— Вы вперед пойдете и Перекоп захватите. С той стороны к нам на помощь поляки идут. Вот они там и останутся, да еще и вылазки совершать будут, чтобы как следует татарву потрепать. А вслед за вами, по берегу, чуть медленнее, чтобы не измотаться, пойдет полк Хитрово. Справишься, боярин?

— Приказывайте, государь, — исполню.

— А части Косагова пойдут вдоль побережья. Впрочем, с десяток чаек я у вас заберу. А ты, Иван Дмитрия, пройдись в порт, посмотри, какие корабли взамен сгодятся? Потому как не хочу я казаков одних на Перекоп слать…

— Не доверяешь, государь?

Вопрос вроде был задан с подковыркой. Но это ежели не видеть веселых искорок в глазах Сирко. Алексей и не увидел — опыта пока не хватало. И повелся…

— Мне всех своих людей жалко. Понимаю, что иначе нельзя, но чтобы одних казаков на передовую… нехорошо это. Неправильно…

Сирко задумчиво кивнул. М-да, когда это русских царей такие вопросы волновали? А этот по чести поступить старается…

— Схожу, присмотрю…

— Тем паче, стараниями казаков у нас куда как кораблей прибавилось, — буркнул Ромодановский. — Команд не хватает — а они галеры захватывают!

— Так неужто ж их обратно туркам гнать? — В глазах Алексея тоже заплясали веселые искры. — Э, нет. Если и отдадим — то пару, не более. Есть такое слово — брандер.

Слово знали все присутствующие. И обсуждение деталей продолжалось достаточно долго. Только через три дня были окончательно расписаны все роли — кто, что, куда… И чуть отдохнувшие войска ушли из Азова.

Печальным взглядом провожал их Григорий Ромодановский. Как ни рвался он в поход, но его все одно решили оставить на хозяйстве. А кто лучше его знает обстановку?

Кто лучше его знает крепость, в которой перезимовал?

Впрочем, это-то полбеды, но грусть боярина вызвало еще и отсутствие «троянских коньков». Царевичевы воспитанники уходили вместе с войском. Кто с казаками, кто на кораблях, но уходили. В ноги царевичу падать готовы были, чтобы не оставлял их в тылу, дозволил на нехристей идти… а без них ведь сложнее придется.

Эх-х-х…

Впрочем, долго грустить боярину не пришлось. И месяца не прошло, как под стены Азова явились долгожданные гости — татарва с турками!

* * *

Кофе был вкусным, фрукты — свежими, а кресло — мягким. Можно себе позволить расслабиться ненадолго. Секунд на десять.

Васька и позволил. Пока в кабинет не вошла та, кого они ждали.

Государыня Софья.

Тогда он встал и поклонился. Не в пол, просто — уважительно. Наедине от своих тщательного соблюдения этикета не требовалось. Так же поклонилась и девушка, которую вызвали одновременно с ним. Софья чуть склонила в ответ голову, принимая их уважение.

Васька смотрел на царевну спокойно. И так же смотрела сидящая рядом с ним девушка. Он ее знал.

Рада.

Одна из немногих, кого он даже чуть побаивался. Хитрая, умная, что та лисица…

— Ребята, у меня для вас задание.

Царевна была серьезна и сосредоточенна. Что та стрела, которая уже сорвалась в полет — она вся движется к цели, не отвлекаясь на постороннее.

— Слушаем тебя, государыня?

Рада пока молчала. Она вообще не любила много говорить — не по делу. Вот если требовалось — тут она могла и священника переговорить, и торговый ряд переругать. Но это — по надобности. А просто так, ради пустой болтовни, от нее никто слова лишнего не слышал.

— Вы поедете спешно до Архангельска. Там сядете на корабль, который вам укажет наш человек. Будете представляться семейной парой. Молодой купец поехал торговать — и взял с собой жену, не желая расставаться с любушкой. На корабле вы доплывете до Нидерландов. Я хочу, чтобы вы убили Вильгельма Оранского. Он сейчас в Амстердаме. Заподозрить в этом должны французов.

Ванька выслушал с непроницаемым лицом.

Да уж, скажи кто мальчишке такое еще лет десять тому назад…

А вот случилось же!

Сначала-то Васька учился по общей программе. Но потом…

Потом наставники заметили у него талант к стрельбе из любого оружия — хоть лук, хоть арбалет, хоть аркебуза. Идеальный глазомер, талант к оружию, а еще — Васька оказался одиночкой. Лучшие результаты он показывал один. Нет, в команде он тоже работал, но как-то незаметно уходил на второй план. А вот если требовались результаты именно от него… вот тут он раскрывался с новой стороны, работая вдохновенно и упорно.

Об этом было доложено царевне Софье.

Та подумала…

И приказала Ваську — и с ним еще шестерых ребят и девушек готовить именно так. Еще и смеялась — мол, подразделение ассасинов.

Ребята и не обижались.

Охотники, да. Но — на человека. А думаете, это легко?

Почему кабаньими головами хвастаются, хотя что может тебе противопоставить кабан или медведь, а вот этим — нет?

Ответ прост.

Боятся.

Человек может обернуть свое умение и против своего учителя. Хотя Васька знал, что никогда ничего во вред государю не сделает. Неблагодарность — грех смертный, такое и на потомков падет…

— Мы вдвоем? — просто спросила Рада.

— Да. У вас будет поддержка, но работа ложится на ваши плечи.

— Если нам кто-то понадобится?

— Решайте здесь и сейчас.

— Если мы попадемся?

— Вы знаете.

Смерть — и только смерть. Лучшее, что мог сделать пойманный убийца. Они знали об этом и не обольщались. Вася и Рада переглянулись. Они понимали, что царевна ничего им не сделает, что это приказ, но… Да, они могут отказаться, если это — не по силам.

Но…

— Мало данных.

Софья выложила на стол пачку листов.

— Читайте. Тут все, что мы собрали на Вильгельма. Я вас оставлю на три часа, потом хочу получить ответ. Хватит времени?

Ребята переглянулись, кивнули…

— Да, государыня.

Софья перевернула колбу песочных часов и мягко прикрыла за собой дверь.

В ответе она и не сомневалась, но хорошо, что ребята думают.

Они обязаны справиться. Они — справятся.

Она не сомневалась в полученном ответе ни сейчас, ни спустя три часа, выкладывая на стол деньги и оружие.

Прости, Вильгельм.

Прощай, Вильгельм.

* * *

Иван Сирко хищным взглядом смотрел вперед. На Перекоп. На крепость.

С севера это был большой участок Перекопского вала между двумя круглыми бастионами. В центральной части бастионов на юго-западном и юго-восточном углах крепости располагались круглые многоярусные башни. Две большие — вздымались над самой крепостью, а за ними виднелся палисад с прямоугольными башнями поменьше. С запада, юга и востока крепость защищали рвы и валы с каменной облицовкой и зубчатыми парапетами. В центральной части куртин располагались башенные ворота, углы крепостных валов замыкали небольшие прямоугольные башни. С юга к крепости и к большому Перекопскому валу примыкал прямоугольный форштадт, защищенный рвом и валом с крупными и малыми строениями внутри укрепленной территории и весьма далеко выдвинувшийся за пределы рва и вала.

Одним словом — неприступно.

Было.

Сейчас в крепости — тысячи три янычар. А у него более семи тысяч воинов. И словно мало им такого перевеса, есть и кое-что еще…

Иван пристально поглядел на отирающегося рядом с ним паренька.

— Говоришь, гореть будет?

— Так точно, будет! Ничем не потушат.

«Троянский конек» Семен смотрел прямо и открыто.

Да уж… греческий огонь водой не зальешь. Сами попробовали, потом таких… лещей от сэра Исаака получили, что неделю ухи красные были. И царевич не заступился, куда там! Ругался на чем свет стоит, объясняя, что это для них же опасно. И нечего свою жизнь так бездарно класть! Коли уж так хочется — разбегайтесь, да башкой об дерево, авось его не попортите!

Ребята не обижались, царевича можно было понять. За них же беспокоился.

— Ну, тогда показывай, что да как!

Показать было несложно. Кувшин удобной формы с ручкой и фитилем, внутри — адская смесь. Специально двух видов делали. Есть те, что для моря — там фитиль и не надобен, на воде само полыхнет. Есть те, что для суши. Вот там — да. Поджечь — и кинуть. Как разобьется — так и разольется, и вспыхнет…

А что?

Делать несложно, сырья хватает…

Иван Сирко оглядел своих ребят. Да и не только своих. Три тысячи казаков, четыре русских… с такими ребятами да не взять тот Перекоп? Они сейчас так турок напугают — те еще год штаны не отстирают!

В первых рядах пустим своих казаков, в которых уверен, следом пойдут «огнеметы», а за ними и русские. Но не все.

Иван кивнул капитану Семенову, который находился рядом:

— Капитан, на тебе задача взять человек с пятьсот — и пошуметь на правом фланге. Орите, стреляйте, на укрепления лезьте, но шибко не подставляйтесь. Пусть думают, что мы там штурм начнем.

Капитан кивнул. Попробовал бы он не согласиться! Командует Иван Сирко? Вот он и командует! Царевич приказал. Да и сам атаман… поди, не послушайся такого, рубанет от плеча до пояса… волчара желтоглазый.

На рассвете начался штурм Перекопа.

На правом фланге русские под командованием капитана устроили зверский шум. Было полное ощущение, что там собираются ворваться в крепость. Иван Сирко наблюдал за турками и, когда те сгрудились на правом фланге якобы для отражения русской атаки, махнул рукой.

— Па-ашли!!!

Казаки ринулись вперед, словно голодные волки. Серыми страшноватыми тенями мчались они ко рву, который, на их счастье, оказался сухим, перекидывали заранее приготовленные доски, бросали фашины, протягивали друг другу руки… ров был форсирован так быстро, что Семен только что рот открыл. Иван Сирко сжал кулаки.

Эх, ему бы сейчас туда, рвануться в первых рядах… да нельзя.

Командир не рубит, командир командует.

Пушки, хоть и было их не слишком много, вели уверенный огонь по противнику. Да противник был такой…

Сотни лет никто на тот Перекоп, как надобно, войной не хаживал, откель же им привыкнуть было?

Казаки тем временем форсировали ров и взлетели на насыпь. И уже оттуда принялись швырять во двор крепости глиняные кувшины.

И вот тут понесся такой вой, что мальчишка зажал уши, а Иван Сирко, напротив, оскалился, усмехнулся зло и хищно…

Жалеть турок?

Татар?

Смеетесь вы, что ли, над честным казаком?

Ударяясь о землю, кувшины разбивались, содержимое их вытекало, разливалось горящими лужами, цепко хватало за ноги, взбиралось по одежде, перепрыгивало на других людей — и скоро во дворе крепости метались несколько живых костров, вызывавших безмерный ужас у обороняющихся…

Не так много было тех кувшинов, менее сотни, но эффект был… страшный.

Не привыкли турки к такому — вот и защититься не смогли.

Страшно…

А казаки прыгали вниз — и шла жестокая сеча, в которой не щадили никого. Блестели хищно сабли, лилась кровь на камни… и турки быстро начали отступать к крепости, где и забаррикадировались.

Казаки же занимали брошенные укрепления, добивая тех, кто пытался сопротивляться. Наконец турки остались только в одном месте — в крепости. И тут уж переговоры взялся вести атаман.

На турецком Иван Сирко говорил вполне неплохо, да и понимал, а потому в толмаче не нуждался.

— Эй вы, шакалы, — загремел его голос. — Либо вы выходите и сдаетесь в плен, либо я возьму вашу башню, а всяк, кто поднимет оружие, будет уничтожен.

— Ты кто таков будешь, чтобы Арслану-паше условия ставить?!

— Казачий атаман Иван Сирко!

Судя по молчанию, имя вызвало страх среди обитателей крепости.

— Мы здесь долго просидеть можем, — раздался чей-то голос из башни. — Припасов хватит.

Иван хищно ухмыльнулся.

— А у нас огня хватит. Да такого, в котором и камни горят. Обстреляем, так и стены ваши долго не простоят! Хоть и крепки они, да мы покрепче!

— Мы сдадимся, а вы всех перебьете!

Иван усмехнулся.

Ну все, считай, как только допустили мысль о сдаче — точно сдадутся. Это уже торг, не оборона…

И ведь пушки у них есть, хоть бы что попробовали сделать…

Тьфу, нехристи!

Он ведь бывал здесь, и десяти лет не прошло, а вот довелось вернуться. Да по такому радостному поводу! Давно пора Крым своим сделать!

К вечеру были обговорены условия сдачи. Около двух тысяч турок выходят, а казаки честь по чести отпускают их. Но без пушек и огнестрельного оружия. Сабли и кинжалы — пусть оставляют, но не более того. Куда идти?

Иван сказал бы — куда, но… не стоило унижать себя руганью.

Так что дадим вам корабли — и катитесь себе к чертовой бабушке на потребу! Не поместитесь?

Так вы ж пленных гребцов оставите, сами на весла сядете — и будет сплошное благолепие.

А иначе никак! Никто вам души христианские не оставит, скажите спасибо, что корабли даем!

Конечно, условия были не царские, но вполне приемлемые — и турки согласились на них. Тем паче, что слово и имя Ивана Сирко им хорошо известно было. Равно как и то, что слово свое старый характерник не нарушал никогда.

С рассветом начался их исход из крепости. Они выходили из крепости, проходили мимо казаков, которые стояли с оружием на изготовку, грузились на корабли, на которых уже расковали всех гребцов и даже — а чего? не оставлять же! — сняли пушки, потом один из кораблей отплывал — и принимались загружать следующий.

Четко, спокойно, без суеты…

Когда все турки отчалили, отряд казаков в две сотни человек направился осматривать крепость — мало ли какой сюрприз устроили подлые нехристи?

Но все было чисто и тихо. Видимо, турки просто не сочли положение достаточно серьезным. Доходили ведь сюда уже казаки, и Ивана Сирко тут с прошлого раза помнили… и что?

Огневается султан — и отдадут все обратно христианские свиньи, еще и кланяться будут! Так чего свое имущество портить?

У казаков было иное мнение, но турок они просвещать не торопились. Перебьются.

Оставив в крепости полторы тысячи человек и почти тысячу бывших пленных под командованием своего сына Романа — и наказав ему держаться и держать всех в строгости, Иван Сирко отправился к Кафе, которую уже брал.

Настало время повторить веселье. Интересно, кто первый доберется до Бахчисарая? Он — или Алексей Алексеевич?

Ивану было искренне интересно! В кои-то веки он воевал, будучи уверен в своих победах. Их не пустят по ветру!

* * *

Григорий Ромодановский смотрел со стены на татарское войско, но тоски не испытывал.

Явились?

Ну, так здесь и поляжете! Сколько их здесь вприглядку? Тысяч десять турок да двадцать — татар. Много ли? Может, и много, но не когда у тебя пятнадцать тысяч в крепости сидит! И так бы отбиться хватило, чай, отражать — не захватывать, а ведь и кое-какие козыри есть!

А еще, судя по символике, здесь сам хан. Ну… тем лучше! Обезглавленное войско — хорошо, обезглавленная страна — еще лучше. А пара сюрпризов у них есть, спасибо царевичу. На татар хватит.

Ромодановский ждал.

Ждал, пока к стенам не подъехал какой-то татарский мурза, ждал, пока не протрубили трубы, вызывая на переговоры. И только тогда кивнул. Теперь затрубили уже и на стене. Заплескались по ветру знамена.

Вперед выехало около десятка татар в раззолоченных одеждах, на горячих красивых конях, с драгоценным оружием…

— Эй, русский, с тобой желает поговорить великий хан!

Григорий молча ждал, пока не перечислили титулы великого хана и не огласили предложение.

Русским вменялось сдать крепость и выйти без оружия, после чего быстро убраться к себе и не показываться тут больше. Все, что есть в крепости, — в ней же и останется. Надо бы их вообще в рабство оборотить за коварные нападения на стойбища, но хан милостив. Так что проваливайте, пока вас палками не погнали!

Ромодановский молчал еще несколько минут. А потом издевательски рассмеялся:

— А у меня свое предложение! Мой государь предлагает крымскому хану сдаться! Тогда он будет доставлен прямиком к своему владыке-султану. В противном случае мы огнем и мечом пройдем по вашим землям за все века, когда вы разоряли наши земли! И пощады не будет!

Закричал что-то угрожающее переводчик. Но Ромодановский не слушал. Неинтересно.

— У вас три дня. Потом мы уничтожим ваше войско!

Хан что-то промолвил. Тихо, но было видно, что он в ярости. Отлично, этого Григорий и добивался.

— Через три дня вас погонят плетками на рабские рынки Кафы!!!

Ромодановский сплюнул вниз со стены и ушел. Чего с татарами разговаривать? Их бить надобно!

* * *

Штурм начался на рассвете. Татары ожесточенно стреляли из пушек. Но кто бы подставлялся?

Азов покамест не отвечал, хотя мог, еще как мог. Но — зачем?

Все было задумано интереснее.

И вот наконец татары бросились на приступ. Вот и ров… сухой? Валяются внизу какие-то деревяшки… к чему?

Татары закидывали его фашинами, и вот, уже, еще…

Во рву взметнулось пламя.

Яростное, бешеное, жестокое, в единый миг охватившее все фашины и тех татар, которые не успели отскочить. Ничего сложного тут не было. Просто продукты перегонки нефти были в большом количестве. Вот их и налили на дно рва чуть загодя. Прикрыли, чтобы не размыло, добавили промасленных тряпок, хвороста… а загорается это все в единый миг!

И ведь не потушишь просто так…

Почти сотня живых факелов с диким воем каталась по земле, поджигая тех, кто рисковал приблизиться, в воздухе запахло паленым мясом… и вот тут-то вступили пушки Ромодановского.

Совсем небольшие, корабельные, большая их часть вообще стреляла картечью, но сила была в другом. Пушки были установлены — и пристреляны именно в тех местах, на которых стояли. И палили они не куда понравится, а четко по квадратам.

А что такое картечь?.. Это раненые, убитые, искалеченные люди, это стон и плач, тут и силы большой не надобно. Тем более что, глядя на сгорающих заживо, замерла большая часть татарского войска. Лупи — не хочу. Чем пушкари и воспользовались.

Волна татар отхлынула, оставляя на земле убитых и раненых. И с новыми силами пошла на приступ. На этот раз во рву ничего не полыхнуло. Ромодановский подумал, что надобно бы ночью послать туда кого по потайному ходу. Пусть еще земляного маслица зальют, раз уж оно так татарам понравилось. Приветим гостей дорогих!

На этот раз пушки лупили с обеих сторон, но у осаждаемых было преимущество. Они знали — как, куда, они били почти вслепую, из-под прикрытия толстых зубчатых стен, им даже не надо было высовываться. Они знали — куда.

Татарам же требовалось пристреляться, а при точности их пушек ущерба они много не наносили. Так, в паре мест.

Но до стен таки добрались — за что тут же и поплатились.

Ой, не просто так ходили всю зиму ладьи, не просто так не останавливались кузницы. Не просто так тратились бешеные деньги…

Мало завоевать — ты еще удержи!

Наверное, хан весьма удивился, когда его воины, то один, то другой, принялись падать на колени, воя от боли. А объяснялось все очень просто.

Деревянные «ежи» с ходу и не увидишь. А вот ежели они заострены, ежели у них металлические наконечники — в ногу вопьются очень даже запросто. Пробьют сапог и нанесут рану.

Не опасную?

Была б она не опасной! Но там же грязи будет! Считай — ногу человек потерял! Горячка, заражение крови, муки, боль… именно то, что пугает всех воинов больше смерти.

Конечно, штурм захлебнулся второй раз. Попробуй подберись к стене не опрометью, а внимательно глядя под ноги, тщательно прикидывая, куда бы наступить, да если еще со стены цинично кидаются камнями и стреляют из пушек Картечью.

Хан отдал бы и еще приказ, но, судя по всему, турки не собирались ему повиноваться. А татары…

Конница?

Почти без доспехов?

И штурмовать крепостные стены?

Дураком Селим-Гирей не был никогда. Он отдал приказ остановить наступление и принялся подсчитывать потери. Ромодановский тоже подсчитывал их со стены и усмехался.

Более тысячи человек убитыми и ранеными. То есть убитыми не более сотни, но остальные-то! Дай бог, половина от ран оправится, а в строю и того не останется. Да и боевой дух упал ниже низкого.

Теперь они попробуют штурмовать иначе — копать рвы, подводить мины… так ведь и для этого способы есть!

Что ж мы, гостя не приветим?

Так отпотчуем, что на своих не уйдет!

Слова с делами у Ромодановского не расходились никогда. И в этом случае тоже.

Откуда берется вода для питья? В основном из Дона, но из него так просто не попьешь, надо вином либо уксусом разводить.

А еще?

А из колодцев…

Заботливо оставленных по принципу — пейте, не подавитесь! Еще когда их перетравили!

Так что уже к утру Ромодановский наблюдал со стены первый результат — дикое количество мающихся болями в желудке лошадей и татар. И думал, что концентрация отравы таки слабовата…

Самое время ночью будет для вылазки.

* * *

— Присядь, старец, побеседуй со мной.

Симеон поклонился государю, послушно присел на стульчик из дорогого рыбьего зуба.

— Поздорову ли, государь?

— Да возраст уж… — Алексей Михайлович чуть смущенно улыбнулся. — Любавушка все ругается, чтобы я берег себя, а как тут обережешься? Когда сынок невесть где?

— Хороший у тебя сын, государь.

Алексей Михайлович чуть усмехнулся:

— Жаль, что вы с ним не ладите.

— Не моя вина то, государь. Просто молод еще царевич.

— Ну, на то и будем надеяться.

— Государь, разумно ли турок тревожить? Самим льву в пасть лезть?

Алексей Михайлович пожал плечами под узорным кафтаном — чай, не тронный зал, можно и снять ризы с бармами.

— Не мы к ним, так они к нам. А ведь и то верно, что лучше нам войну начать, чем их готовности ждать. Пусть на чужой земле пожары горят, не на православной.

— Прав ты, государь. Только боязно мне.

— А ты молись поболее, авось и сладится дело.

Симеон соглашался, говорил что-то умное и серьезное — и смотрел во все глаза на царя.

Вот он — владыка земли Русской. Царь, правитель, и власть его здесь чуть ниже Божьей. И — все. Он ведь и не знает, что его жизнь — в руках Симеона.

А вот Симеон знает.

Одно движение — и ниточка перетрется окончательно. Сам же он ее и оборвет.

Это — власть.

Это — наслаждение, которого еще поискать. Воля твоя в человеческой судьбе. Вот государь — и что?

Кто ты, червь, пред властью ордена иезуитов?

Пусть наша власть тайная, но от этого еще более страшная и неумолимая.

Ничтожество…

Хотя ты еще и царь — и ты пока не знаешь о своей судьбе.

* * *

Михайла Юрьевич Долгоруков чуть сдвинул камень в перстне. Еще одна частичка отравы заняла свое место.

Крохотная. Совсем незаметная…

Кому легче отравить человека, как не доверенному стольнику? Подносишь вино — и пара белых крупинок падает в кувшин. Где без следа и растворяется.

Чем хорош этот яд — он медленный.

А еще — действует на сердечную жилу, сворачивает и сгущает кровь, заставляет сердце потухнуть…

Но есть у него и главное достоинство. Его надобно добавлять несколько недель, может, месяцев — и только тогда он возьмет свое. А ежели сам Михайла отпробует вина из царского кубка, ничего с ним не случится. Ну, сердце чуть быстрее зайдется — так это ж не страшно. Беда может случиться, только когда ежедневно принимаешь этот яд.

А царь, с легкой Михайлиной руки, так и поступает.

И поделом!

Нечего было моего отца… тварь худородная!

Кто такие Романовы рядом с нами? Выскочки, нищеброды, ничтожества…

Такого и убить не грех. Я ведь за отца…

* * *

Ян Собесский обходил лагерь.

Коронный гетман старался выматываться до такой степени, чтобы рухнуть в жесткую постель и забыться.

Думать не хотелось, но мысли злобно лезли в голову.

Любовь — это чудо?

Безусловно. Но когда ты понимаешь, что ты-то любишь, а вот тебя?.. Тут и начинается мучение. Иногда Ян желал стать угольщиком и жить в хижине, в лесу, лишь бы знать, что любят его. Не титул, не блестящего воина, а просто — человека. Яна…

Вот Ежи Володыевскому в этом повезло… Ян вспомнил, как Ежи вошел в Каменец после победы, как Бася стремительно бросилась к нему… она б и стену прошла не заметив, встань та стена на пути! И такое сияло у нее в глазах… ей-ей, так и Мадонна на сына, наверное, не смотрела. Всем было ясно, что для этих двоих друг без друга и жизни не будет.

А ему?

Марыся, как ты могла?! Травить беременную женщину!

А что потом?

Ян чувствовал себя премерзко, и даже предстоящая война этого не искупала. Хоть голову на ней сложи, право слово. Да вот и того нельзя. У него еще наследников нет — предки проклянут. А ведь его матери Марыся никогда не нравилась…

Он-то в нее влюбился, еще когда она семнадцатилетней выходила замуж за Замойского… по расчету, опять по расчету…

Да видел ли он когда истинное лицо своей жены?!

— О чем размышляете, пан?

Молоденький епископ Станислав, отправленный в этот поход Анджеем Краковским, смотрел сочувственно. Он-то знал причину — Ян исповедался ему, хотя и нельзя сказать, что почувствовал себя намного лучше.

Ответа не потребовалось, стоило только увидеть тоскливый взгляд. Епископ вздохнул, дружески положил руку на плечо пана, разгоняя зловещие тени, прогоняя тоску.

— Верьте, пан, иногда мы не знаем, что творим, но Господь наш в неизъяснимой мудрости своей ведает многое. Никогда он не сделает того, что будет чадам его во вред…

— И войны? И смерти?

— Нам не провидеть его мудрость. — Улыбка епископа стала вдруг лукавой. — Но скажу я так, что потомки наши, обозрев словно с высоты птичьего полета, деяния наши, и поймут, и не осудят. А пока взгляните — коли не напали б на нашу землю поганые нехристи — не было б и дружбы с русским царевичем. Бедой проверенной, ибо тогда и познается, кто друг тебе, а кто — простой приятель. И не пришли б мы на эту землю, чтобы освободить ее. А это дело весьма богоугодное…

— Так ведь многое оправдать можно, святой отец.

— Только Он никогда не ошибается, а мы грешны от рождения. — Мужчина пожал плечами. — Но сказано: не суди и не судим будешь. Так лучше оправдывать, чем судить. И лучше вести такие душеспасительные беседы у веселого огня с чаркой доброго вина, чем бродить в холодной темноте, приманивая тех, кого лучше не поминать к ночи.

На лице епископа расцвела лукавая улыбка — и Ян невольно улыбнулся в ответ. Да, рана болела, но если можно ненадолго забыть о ней… Грех не послушать умного человека!

— Да неужто вы, епископ, верите в нечисть?

— Как мне не верить, когда мы идем на земли, населенные нехристями?

Перебрасываясь шутками, мужчины направились к костру.

Ян не знал, что перед отъездом епископ имел серьезную беседу с королем — и полностью с ним соглашался.

Да, Ян Собесский — краса и гордость польского воинства и вообще польской земли. Но коли вот так жена его подставляет… может, она его и вовсе недостойна? И не следует ли заронить в разум мужчины сии мысли, дабы он не переживал так из-за современной Иезавели, которая собирается примерить на себя лавры то ли не тем помянутых Борджиа, то ли и вовсе — Медичи?

И епископ старался не за страх, а за совесть. Богоугодное же дело! Да и благодарность государя и государыни — не лишние, не так ли?

* * *

Темнота легла на землю. Ночь мягко скользила по степи, накрывая своим плащом и турок, и татар…

Ей хотелось успокоить всех живущих, убаюкать, нашептать что-нибудь хорошее…

В Азове ее намерения потерпели сокрушительный крах.

Около трех сотен человек двигались по подземному ходу. Предводительствовал им Воин Афанасьевич, которого царевич, несмотря ни на что, оставил в Азове. Шел под его предводительством и старший сын Григория — Михаил Ромодановский. А и то — уж двадцать лет парню, пора бы пороху понюхать.

Что планировалось в ночной вылазке?

Порадовать гостей.

Греческим огнем, который несли с собой. Острыми саблями. А еще…

Не просто так назначена была вылазка, ой не просто.

Прилетел голубь, закурлыкал, а на голубе том было одно лишь слово.

Сегодня

Кораблям не так сложно было подняться по Дону.

Где будут располагать войско?

Да не так далеко от реки, иначе не набегаешься! Особенно при отравленных колодцах, при куче скота, при обозе…

Вот с воды их и накрыли.

Галиоты тем и хороши, что могут нести не только, людей, но и пушки. Заряди их специальными картечными снарядами — и коси. К тому же часть пушек была заряжена специальными ядрами. Софья припомнила из прочитанного, что если на ядре выпилить рисунки и борозды, то оно будет лететь с воем.

Попробовали.

Оправдалось.

И четыре галиота в ночи накрыли весь татарско-турецкий лагерь огнем.

Зажигательные снаряды!

Картечь!

И на закуску — воющие ядра!

И на берегу Дона воцарился АД.

Животные сходили с ума и носились в ночи, затаптывая всех, кто попал им под копыта. Людям приходилось не лучше. Обожженные, раненные, деморализованные…

Под огонь чудом не попал Селим-Гирей. Повезло, что его шатер стоял подальше от берега…

И тут с тыла ударили осажденные.

Сначала выстрелили из пищалей, потом пошли врукопашную — они-то и знали, и ждали, и все видели на фоне разгоравшихся пожаров, и сами поджигали, что на пути попалось…

Рубили, резали, кололи…

Воин Афанасьевич внимательно следил за схваткой, оставаясь чуть в отдалении — и подавал команды трубачу. А как еще?

Как можно донести до всех приказ командира?

Только сигналом трубы. И громко, и турки с татарами не поймут.

Он отлично видел, как бежали деморализованные татары, как пытался собрать хоть какой-то ударный кулак Селим-Гирей, как опомнились турки…

Довольно!

— Труби!

В ночи разнесся сигнал отхода.

Опять-таки, непросто бежать обратно к подземному ходу. Каждый десяток знал, когда ему уходить. Кто после первого сигнала, кто после второго — еще не хватало давку устроить или врагов за собой привести! Нет уж, у них до последнего должно создаваться мнение, что их тут сейчас всех перережут. А потому отходить надо медленно и организованно.

— Второй сигнал!

Еще сотня скрывается в темноте, добивая всех, кто на пути попадется.

Они ведь шли по четкому маршруту, чтобы не сосредоточиться в одной части лагеря. Ни к чему.

— Третий…

У каждой сотни был свой противник, свое вооружение, своя задача, благо со стен Азова вражеский лагерь был отлично виден. И если планировалось шестой и седьмой десяток отправить к обозу — им были выданы зажигательные материалы. Смола в больших количествах, факелы…

А если кто-то нападал с той стороны, где стояла конница, — тут больше к душе бомбы, сабли… там жечь ничего не надо. Распугать скотину и убивать противника…

Сам Ордин-Нащокин отходил с последней сотней. И едва успел скрыться. Помогло то, что корабли прошли сначала одним бортом мимо лагеря и как следует его обстреляли, а потом стали уходить обратно вверх по течению — и обстреляли противника второй раз. Ну и какие тут преследования?

Спастись бы!

У подземного хода их встречал Ромодановский.

— Ну, молодцы! Такой красоты! Такой прелести!..

Найдя взглядом своего потрепанного сына, он вообще расцвел улыбкой и стиснул Воина Афанасьевича в объятиях.

— Спасибо!

— Одно дело делаем. А что там у поганых?

А у поганых было плохо. Боевой дух они потеряли раз и навсегда, тем более что его и изначально-то немного было…

Селим-Гирей пока еще удерживал своих людей от бегства, но… надолго ли?

Ромодановский готов был поспособствовать. И даже пинка для скорости добавить.

* * *

Любава встревоженно смотрела на мужа.

Что-то как-то он последнее время начал на сердце жаловаться, одышка мучила…

Сонюшке, что ли, отписать?

Лекаря хорошего нужно, Блюментрост вряд ли справится. Или срок пришел? Не дай Боже!

Мужа Любава искренне любила. Скорее, правда, как отца, чем как супруга, но уж как есть. А разве не за что?

Добрый, внимательный, заботливый, ласковый, на нее смотрит — аж светится, ну и сама Любава к нему привязалась. Странная, конечно, любовь, да уж какая есть.

У других эвон и того не бывает.

— Давит мне как-то, Любавушка, — пожаловался муж. Потер грудь напротив сердца.

Женщина захлопотала вокруг…

— Окошко распахнуть? Или лучше лампадку возжечь?

Но Алексей Михайлович молчал. И женщина с ужасом увидела, как бледнеет любимое лицо, как закатываются глаза…

— Лекаря!!!

Благо за дверью их покоев всегда были и слуги, и пара сенных девушек…

Слуга опрометью помчался к Блюментросту. Девушки же рванулись внутрь, осторожно оттеснили царицу, склонились к оседающему на кровать царю и захлопотали, как могли. Расстегнули кафтан, уложили поудобнее, открыли окно, впуская в душноватую атмосферу сырой воздух…

Антонина пощупала пульс на шее государя.

— Неладно, Поля… ой, неладно…

Вторая девушка — тоже из Софьиных, состоящих при молодой царице неотлучно, в три смены — посмотрела встревоженными глазами.

— Ты у Ибрагима лучшей была… что неладно?

— Сердце… оно словно сдаться надумало.

Девушка без стеснения прижалась ухом к царской груди.

— Полька, беги! Со всех ног к нашим беги!!!

— Что говорить?

— Дура ты, что ли?! — рыкнула Антонина. — Я при государыне останусь, она ведь в тягости! А ты скажи девочкам, что с государем неладно, как бы к утру Алексей Алексеевич царем не стал.

— Он же… ой!

— Сообразила?

Дур у Софьи отродясь не водилось. А потому Полька подхватила подол и что есть мочи рванулась из горницы. Срочно! Гонцов!

К царевне-матушке, пусть знает, пусть приезжает!

К наставнице Лейле, а точнее, к ее супругу — Патрику Гордону. Мало ли что…

К Ордину-Нащокину…

К Феодосии Морозовой…

Пару переходов девушка одолела с лету, да наткнулась на парня.

— Далеко ли торопишься, красавица?

Михаил Юрьевич, а это был именно он, держал девушку на вытянутых руках.

— Пусти, боярин! — Поля сверкнула глазами, но куда там. И ведь не бить же его, бессмысленного! Не ведает он, что на кону стоит!

— За поцелуй выпущу…

— Пусти, боярин! Государю совсем плохо, лекарь нужен!

Выпустил. В лице изменился.

— Го-осударю плохо? Ну, беги…

И такая интонация у него была… как ни в раздрызге чувств была сейчас Поля, а все ж тон его запомнила, но не оглянулась. Она потом все расскажет. А сейчас — важнее дела есть!

А пока добежала — и паниковать перестала.

Надо работать…

* * *

Патрик Гордон внимательно выслушал жену. И кивнул.

— Поеду я в полк. К тебе людей пришлю, человек с десяток, ежели что — они знают…

Лейла прикусила губу… неужели опять начнется?

Бунт, кровь, люди обезумевшие?

Но мужа поцеловала крепко.

— Береги себя, любимый…

Дети тоже подошли обнять отца. Старший, Иан, которого здесь звали Яшкой, посмотрел на отца:

— Пап, а можно мне с тобой?

— Сейчас пока нет. Но ты останешься защищать маму и младших, — обстоятельно разъяснил Патрик. — Вот, возьми…

В маленькие ручки лег совсем большой и настоящий кинжал. Яша вытянулся, сверкнул глазами:

— Клянусь!

А Патрик уже спешил в полк.

* * *

Афанасий Ордин-Нащокин выслушал девушку внимательно. И тут же закричал дворне.

Собираться, закладывать карету… он обязан быть в Кремле. Мало ли что…

Маша схватила боярина за рукав:

— Можно мне с вами, обратно?

— Там опасно может быть.

Афанасий и не думал отмахиваться от девчонки, понял уже, на что способны Софьины воспитанницы. И верно, из рукава Маши скользнул, проблеснул холодной сталью тонкий кинжал. Оружие убийцы, способное и скрыться в рукаве, и вонзиться под ребро, и перехватить горло. Равно опасное и в мужских — и в девичьих руках.

— Сейчас везде опасно. Я ведь все равно обратно.

Ну да. Ночью, по улице… как и сюда добежала, и ведь не убоялась? И обратно не испугается. Пусть ее тати боятся.

— Со мной поедешь. Где карета?!

* * *

Симеон не был бы до конца Симеоном, ежели бы не придумал, как дело повернуть. Война — это ведь завсегда хорошо, вернется Алексей Алексеевич али нет — никому не известно. А потому и у трона должен быть настоящий князь!

А кто?

А Иван Андреевич Хованский. Древний род, еще от Гедимина ведет свою родословную… да и сам князь — что надо. В Литве отличился, со стрельцами общий язык нашел, полки за него в огонь и в воду — зато с государем общего языка не нашел, за что и был частенько руган.

А еще — глуп, болтлив, самонадеян, переругался со всей высшей знатью. И прозвище говорящее — Тараруй! Болтун, пустозвон… самое то, чтобы проредить кого надобно!

Первым делом, конечно, царицу с ее выродком! Ни к чему романовское семя оставлять!

А потом…

Руки старца сами собой сжались в кулаки.

Дьяково!

Вот откуда нечисть-то ползет! Вот где инакомыслие! Всех, всех уничтожить, растереть в порошок, забыть, как зовут!!!

Попомнят они свою спесь и глупость! Да поздно будет!!!

Старец просто не смог принять простую истину. Хоть и говорили ему, что за спиной Алексея никто не стоит, а советуется он разве что с царевной Софьей, но услышать — одно. А вот сердцем принять и поверить…

Ну, БАБА же!!!

Где уж ей чем-то командовать? Разве что цветочки вышивать!

Не знал старец, как генеральши командуют генералами, просто не подумал в силу своего опыта, что за спиной Алексея может стоять его сестра. Вот и не подослал убийц, не подумал, как ее нейтрализовать…

К чему?

С Хованским было уже переговорено, и не раз, а потому как только весточка прилетела из дворца от Долгорукова, так сразу и направился старец к Ивану Хованскому.

Пусть стрельцов поднимает, кричит, что Милославские царя убили!!! Самое то для толпы — от злого семени и следа не останется!

* * *

Софья даже не особо удивилась, когда по двери ее спаленки загрохотали кулаки. Просто взлетела с кровати и откинула засов. И предстали перед ее глазами две девушки и молодой человек самого неприметного вида.

— Что случилось?

— Царь… кончается!

Молодой человек едва дышал, но был настроен решительно. Софья задохнулась, взялась рукой за горло.

Бунт?

На миг, лишь на единый миг она стала той взволнованной девчонкой, которая трепетала перед толпой… но это было давно!

Тогда ее спасли. Сейчас же…

Ей не пять лет!

А бунт… Не допущу! Костьми лягу!!!

— Рассказывай. Ты кто, откуда… Девчонки, помогите сарафан натянуть! Да не тот летник, охотничий!

Софья метнулась за ширму. Парень свекольно побагровел, но приказ был ясен. И он принялся рассказывать.

Зовут его Андрейка, он на конюшне служит у государя, помощник конюха…

Как в гонцах оказался?

Нравится ему одна из служанок государыни, Полина. Красавица, умница, да и он ей, кажется, тоже по сердцу. А потому, когда прибежала она сегодня на конюшню и сказала, что он должен ехать в Дьяково, к царевне, повиновался тотчас. Знал — просто так она не попросит.

А не просто…

Просила она сказать, что царь-де совсем плох, что смерть в гости ожидать надобно с часу на час, что недоброе у нее предчувствие… что-то черное затевается…

Свел коня, так что теперь вся надежда на государыню…

Софья кивнула. Уж что-что, а отмазать мальчишку она — отмажет. К себе в Дьяково заберет, а коли не напрасно шум подняли девушки…

Глядишь, и конюхом станет при экспериментальном табуне.

— Ничего Полина передать мне не просила?

— Сказала, что иногда и в ночи малиновка поет. И все. А к чему то, государыня, и не понял я.

Зато Софья поняла. Такие фразы у них у всех были. Кодовые, заветные, и использовать их можно было в крайнем случае. Вот, как сейчас, показать, что взаправду все… Малиновкой они в школе Полю и прозвали — пела она звонко и чисто. И Поля знала: коли скажет она эти слова, царевна поймет. И придет.

— Звать тебя как?

— Андрейка. Воробей.

Софья кивнула, появляясь из-за ширмы. Что-то непривычное было в ее облике сейчас, но Андрей так и не понял — что? Да и откуда ему разбираться в дамских модах?

А просто сарафан под летником был очень просторный, не стесняющий никаких движений, и сам летник сшит так, что скинуть его Софья могла в единый миг. Рукава короткие, шелк тонкий, по подолу клинья вшиты, чтобы ноги свободно двигались, ни камней лишних, ничего.

Вроде бы и простое одеяние, но сам цвет какой…

Алый с золотом. Как царская одежа. На голову — венец. Простенький, но царевна ведь.

— Сонюшка!

Вбежала в светлицу царевна Анна. Софья посмотрела на нее остановившимися глазами:

— Тетя, кажется, царь кончается.

Тетка схватилась за горло, другой рукой вцепилась в дверной косяк. Софья подошла к ней, встряхнула:

— Не время! Тетя, найди мне пана Володыевского! Срочно!

Анна закивала и исчезла за дверью.

Софья вздохнула и принялась отдавать приказания. Может, и преждевременные, да ведь потом их уже не отдашь. Поздно будет.

Погрузить, привезти, отправить гонца… Срочно!

Пан Ежи долго ждать себя не заставил. Даже в двери стучать не стал.

— Государыня?..

— Ежи, — Софья тоже не церемонилась. — Государь, похоже, умирает. Выдвигай всех, кого можешь, к Москве, ежели бунт поднимется — идите к Кремлю. В бунтовщиков стрелять, давить их, на месте раскатывать, на заборах вешать — ты понял? И чем жестче, тем лучше. Потом все спишется, Богом клянусь, никто тебя тронуть не посмеет. Но что такое бунт — ты сам знаешь. Никому не уцелеть, на месте школы пустошь останется…

Ежи кивнул.

— А ты, государыня?

— А я вперед поскачу.

— Одна?

— Двоих с собой возьму…

— Невместно сие!

— Плевать!

Софья и сама удивилась, как из нее это вылезло, ан, жива оказалась девчонка закалки девяностых.

— Ежи, бунт все спишет. А коли нет… Перед отцом я сама отвечу. Богом клянусь…

Пан Володыевский и сомневаться не подумал. Будь на месте Софьи кто иной — не пошел бы. Но царевну он уже успел оценить, еще как успел. Эта ни кричать, ни плакать не станет. А вот выстрелить в лицо может. В упор.

И сокрушаться не о жизни человеческой будет, а о том, что ей кровью платье заляпало. И все же не спросить еще раз не мог:

— Вы уверены, государыня?

И наткнулся на тяжелый взгляд темных глаз. Уверенность? Нет. Сама смерть.

— Я сейчас в Москву. Там разберемся. Ежели от меня кто — тебе зеленую ленту покажут и приказ передадут, остальным не верь.

— Хорошо, государыня.

Ежи сорвался с места. Софья тоже ждать не стала.

На конюшню! И пусть коня седлают!

Да, пусть и кое-как, но верхом она ездила. Умела — и сейчас продержится в седле, что бы ни случилось. Пусть по-мужски, пусть не подобает, но в карете она черт знает когда в Москву поспеет! Казаки уже седлали для царевны коня, еще пару для ее спутниц — не одной же ехать…

Через пять минут на дороге только пыль столбом взметнулась. Царевна, две девицы с ней да десяток казаков — все наметом скакали к Москве, загоняя коней.

То самое шестое чувство, не покидавшее Соню в лихие девяностые, било внутри набатом.

Успеть!

Ус-петь, ус-петь…

Только бы успеть!!!

* * *

Любава сидела возле мужа, стискивая его холодную руку в своих горячих ладонях.

Неужели?

Как же теперь?..

Мысли скакали испуганными зайцами. Было страшно, тоскливо и очень больно. Неужели этот человек уходит?

Рядом мелькали чьи-то лица, кто-то что-то говорил… женщина сосредоточилась.

Блюментрост с таким лицом, что смотреть не хочется — тут и горе, и осознание своей беспомощности, и ожидание наказания.

А еще Лукиан Кириллов — спрашивает что-то… что?!

Не стоит ли государю чин принять?

Значит…

Любава закивала, как марионетка. И еще крепче вцепилась в родную ладонь.

Пока еще теплую…

Господи, не забирай его у меня!!!

* * *

Тем временем Иван Хованский вел свой полк к Москве. А на площади…

— Горе! Идет великое горе! Царь наш кончается, а кто на трон сядет!? Алешка, который с басурманами породнился?! Сестру за католика выдал?! Загубит он веру православную, как есть загубит!! Кукишем креститься будем!!!

Юродивый бесновался перед собором Василия Блаженного, плюя слюнями во все стороны. Собственно, не такой уж и юродивый, но надо же как-то «зажечь» толпу? Не бунтовать ведь силами одних стрельцов?

Хотя и у них шла похожая пропаганда, только там упиралось на то, что Алексей Михайлович древние обычаи чтил, а Алексей Алексеевич глуп и стрельцов обязательно разгонит. Потому как не ценит опору трона и не уважает.

Люди подтягивались, слушали…

Но ежели у стрельцов остановить крикуна было некому, то здесь…

Чавк!

Гнилая репа обладает неплохими поражающими свойствами.

— Да кого мы слушаем! Этот крикун раньше у Матвеева слугой был! — Голос был звонким и ясным. — Вот он языком своим царевича и поганит, изменник пакостный! Слово и дело государево!

Этого оказалось более чем достаточно. Народ начал расползаться, недовольно ворча. Но попасть под руки стрельцам никому не хотелось.

Стрельцы же сейчас были заняты.

Часть шла за Иваном Хованским, часть слушала и его сына Андрея, который обещал денег, вольности и славу. И уважение к стрелецким нуждам, а то как же!

Впрочем, не все.

Находились и те, кто по одному, по двое тихонько выходили из толпы — и растворялись в московских переулках. Не все забыли, что такое честь. И сейчас тихо шли туда, где царя не предавали. К полкам Гордона, за город.

* * *

Ежи Володыевский собирал людей. Свой отряд, да те, кто школу охраняет, да часть учеников, да часть учителей — вот и вышло порядка четырех сотен. Мало, да лучше, чем ничего.

— Мы сейчас идем к Москве. Ждать приказа царевны. С царем неладное что-то, как бы худого не умыслили, — говорил пан коротко и по делу.

А к чему рассусоливать?

— Ничего не бояться, если остановить попробуют — сразу не стрелять, только по моей команде.

Оговорка была серьезной. Уж чего другого, а пистолей в школе хватало. Ученики и тренировались с ними, а не с тяжеленными пищалями.

И выстрелить еще как могли!

— А коли на нас первыми нападут?

— Тогда все дозволяю, — решил Ежи.

— Стойте! Мы с вами!

Царевны Анна и Татьяна решительно спускались с крыльца. Какие там приличия, какие там пологи…

Брат умирает!

За ними поспешал протопоп Аввакум.

Ежи посмотрел на них долгим взглядом. Запер бы где-нибудь, но не запретишь ведь? Хоть и не место царевнам там, где власть меняется!

— Возок заложен, — донеслось со стороны конюшни.

Царевны направились туда. Анна поглядела на пана:

— Пан Ежи, для нашей охраны дозволяем любые действия.

Ежи кивнул. Он так и собирался поступить. Пану здесь было вполне неплохо, уютно, и позволять кому-то все разрушить? Ну уж дудки! И вдруг, ухмыльнувшись, он вспомнил слова царевны Софьи.

Война все спишет.

* * *

Для Любавы время остановилось. Шептал что-то духовник, причитал неподалеку Блюментрост… и только когда из уголка рта супруга потекла белая пена, а пальцы конвульсивно сжались, она очнулась.

— Алешенька!!!

Он уже не слушал и не видел.

Голубые глаза были широко распахнуты, но смотрели уже куда-то вдаль. За пределы покоев.

— Алешенька!!!

Любава закричала, забилась… кто знает, что бы она сделала, но ее мигом перехватили сильные руки верных девиц.

— Тихо, государыня! Ну-ка, глотните…

Успокоительное Блюментрост по их просьбе сварил заранее. А то ж!

Государя уже не откачать — это он видел. А государыня… как бы дитя не потеряла! Так что обезумевшую от горя царицу перехватили и утащили за собой, не переставая вливать горький опийный настой. Вредно, да ладно уж! От одного раза беды не будет.

Выругался неслышно, едва шевеля губами, Ордин-Нащокин, черной гадюкой выскользнул из царских покоев Симеон.

Михайла выскользнул вслед за ним.

— Поднимай народ, пусть кричат Хованского на царство, — шепнул старец.

Лицо его заострилось, глаза мертвенно блестели в пламени свечи…

Михайла кивнул, хищно ухмыльнулся:

— У нас кольчуги под одеждой, ножи есть… Еще как закричат!

Патриарх принялся креститься и молиться. Цепочкой потянулись бояре — целовать руки покойного. За этим никто и не заметил, как увели обеспамятевшую царицу. Впрочем, все понимали, что толку от нее сейчас не дождешься.

Слаба, от горя себя не помнит…

Куда ей что в руки взять? Одно слово — баба!

* * *

Симеон не был бы иезуитом, если бы не просчитывал многое наперед. Многое, да не все.

Избыть Романовых он решил еще до отъезда Алексея Алексеевича в полк — и последовательно проводил свое решение в жизнь.

Первое — Алексей Михайлович.

Стар, слаб… ну, с ним кончено. И даже замена ему найдена.

Второе — Алексей Алексеевич. Вот тут… Было, было несколько людей в войске, которое с ним шло, были они и в войске у поляков, но тут Симеон уже ничего сделать не мог — все решит война. Ежели сам сопляк не убережется — хорошо. Если убережется… ему помогут. Еще как помогут.

Но это сейчас от него не зависело. А что зависело?

Кремль и Дьяково.

Нельзя допустить, чтобы на трон сели Федька или Ванька Романов. Нет, никого из мужчин Романовых остаться не должно.

Да и Дьяково — выжечь там все до последней щепочки! Огню предать, всех трупами положить — и царевичей, и царевен — где это видано, чтобы девки из теремов невесть куда сбегали?!

Но на то послано уже полсотни верных людей.

Окружат незаметно, красного петуха пустят, возьмут в ножи… вот только Володыевский… но и того издали снять можно. Для хорошего лучника — это не беда.

Хоть Сильвестр и рассказывал учителю об увиденном, да вот беда — видел он не так много. До конца ему не доверяли, вот и складывалась неполная картинка. Так что Симеон заблуждался, когда полагал, что пяти десятков татей на все хватит.

Нет, так бы… ежели ночью, да врасплох застать, да всей кучей навалиться — тогда да.

Только вот в Дьяково давно уже никакого «врасплох» не получилось бы. Но о том «старец» не знал.

И потому удовлетворенно ставил галочку.

Дьяково — то да. Сожжем.

Кремль.

Вот тут…

Как сказал мудрый человек — убивайте всех, Бог узнает своих.

Разве что пару царевен оставить. Дуньку, Катьку там или Машку… Надо же придать смене власти легитимность.

А царица?

Молодой царевич Владимир?

Ну… зато он еще нагрешить не успел. Прямиком в рай попадет, так что это почти благодеяние. И вот тут-то надобно самому проконтролировать. Ибо Хованский во многом пустомеля. Еще недоделает чего…

Надо, надо быть рядом, когда все начнется. И ежели что… яд всегда при нем. Вот кинжал… с оружием у старца были плохие отношения. Не сподобился. Но и яда хватит.

* * *

Софья летела к Москве, словно стрела, выпущенная из арбалета. Не становись на пути — пролетит насквозь и даже не застрянет!

А разум работал, словно мощный компьютер. Разум перебирал варианты, сравнивал, отбрасывал ненужное.

Болезнь? Нет, отец не жаловался. Да и известно было бы.

Умысел? Разве что…

Просто срок пришел?

Последнее очень вероятно. Только откуда такая тревога? Почему так свербит в пальцах и тянет запастись оружием?!

Своим предчувствиям Софья доверяла, отлично понимая — это не просто так. Что такое предчувствие? Это те обрывки, которые ты увидел, запомнил, не связал с чем-то, а они вцепились в подсознание. И требуют, приказывают не игнорировать их!

Вот и не будем!

Слишком мало данных для анализа, слишком…

И когда впереди горестно зазвенела колоколами Москва, поняла, что не напрасно. Всадники и не подумали замедлить ход. Куда там остановиться, перекреститься… не до того! Вперед и только вперед!

Видимо, этой ночью Бог был на стороне Софьи, потому что, не доехав еще до Москвы, она наткнулась на полк Гордона. Только сначала она даже и не поняла, кто это. Выдвинулась из темноты масса людей, ощетинилась пищалями…

Девушка резко осадила коня. Тот захрипел, затанцевал на месте, но сейчас она и с чертом бы справилась. Нежная девичья ручка так дернула узду, что конь мигом присмирел.

— Стой! Кто идет!?

— Государыня Софья! — крикнул в ответ казак из ее сопровождения. — А вы кто такие?!

Пищали опустились.

— Государыня!

Софья вгляделась. Ей знаком был этот силуэт, этот голос…

— Патрик?! Гордон?!

Уж на что она не верила в Бога, но тут рука сама дернулась перекреститься.

— Господи, спасибо тебе!

— Государыня, вы… есть… куда…

От шока шотландец забыл половину русских слов. Еще бы, не каждый день такое встречаешь на дороге — чтобы царевна, с крохотной охраной…

В просвещенных Европах — и то в диковинку бы, а уж в патриархальной Руси-то! Софья резко выдохнула — и мгновенно собралась:

— Вы здесь откуда?

— Из дворца прибежали, от государыни, сказали неспокойно на Москве, ну я и решил…

Софья выдохнула. Хорошо хоть Любава в уме… хотя сильно на нее рассчитывать не стоит. Сейчас впадет в расстройство чувств — и, кроме рева, от нее ничего не добьешься.

Это в ней и не правилось царевне. Она себе в девушки и воспитанницы выбирала тех, кто в стрессовой ситуации собирался и начинал бить лапами, а Любава шла на дно. Ей, конечно, тоже нашлось применение, но… что бы Софья ни дала за умную и решительную царицу здесь и сейчас?

И работающую в команде.

А не расплата ли это за Нарышкину?

Мысль мелькнула и исчезла.

— Что именно творится на Москве?

— Хованский народ поднимает. Стрельцы, кто верным остался, бегут оттуда, говорят — зазря погибнуть не хочется, а только и Тараруя слушать — себя не уважать.

Софья оскалилась так, что шотландец едва не шарахнулся. Сейчас на него сама смерть глядела через темные царевнины глаза. Искала, выбирала жертву, ощупывала души ледяными руками.

— Хорош-ш-шо-о-о, — прошипела Софья. — Бунт? Гордон, вы верны моему брату?

Патрик молча кивнул. Софья могла бы спросить — верен ли он ей, все равно ответ был бы тот же. За такую жену, как Лейла, за детей, за должность и милость, да просто за уважение…

— Кто с оружием встретит — зарубать нещадно. Крикунов стрелять, не вступая в переговоры. Остальное — по моему приказу. Никакого Хованского на Москве не будет. — Глаза царевны горели адским огнем так, что Патрик даже поежился.

Откуда ж ему было знать, что сейчас на него смотрит женщина, прошедшая девяностые. Когда каждый день под смертью ходишь, да не под простой, когда родными и близкими рискуешь… что-то в душе ломается. А что-то срастается так, что и не разломишь.

Софья решительно направила коня в сторону Москвы, не ведая, что с другой стороны в город входит во главе своего полка Иван Хованский.

* * *

Софье повезло еще и в том, что она разминулась с татями. Маленький отряд сделал ставку на скорость — и не прогадал. А еще…

В Дьяково, как и в любое другое село, вела одна дорога, а вот в Москву — несколько, в зависимости от того, какими воротами надобно было в город въехать.

И в то время, как тати двинулись скорым ходом в Дьяково, Софья решила не ломиться напрямую в Москву, а для начала придать себе чуть больше веса.

В качестве утяжелителя был выбран полк Гордона, стоящий под Москвой, благо Софья знала где. Туда и направилась. Время она на этом, конечно, потеряет, с дороги свернет, но так на душе спокойнее.

Вооруженная сила, да в сочетании с решительностью и правом отдавать приказы — страшная штука. И где-то на последней трети пути Софья разминулась с катами, посланными и по ее душу.

А вот пан Володыевский не разминулся.

Он и задержался благодаря сборам и царевнам и двигаться с такой скоростью, как Софья, не мог, а потому отставал от нее. А еще…

Они ведь шли в Москву, не зная, что их там ожидает. Но отрядом, а потому вперед был выслан авангард. Совсем небольшой, человек десять. Поляки, казаки…

А что бывает, когда обоим надо — и в противоположном направлении?

Наемники решили, что это кто-то из Дьяково, — и справедливо. Но далее они решили, что это — весь отряд. И напали, не утруждая себя размышлениями.

У них-то был приказ!

Им надо было дойти и уничтожить. А ежели сейчас пропустить… ведь не получится ни тишины, ни скрытности!

Они напали без предупреждения, но в авангарде были не вовсе уж зеленые сопляки. Завязалась жестокая ночная схватка, в которую и врубился Ежи, не сильно разбираясь, кто там обижает его людей.

А как он мог поступить иначе? Притом что у него под охраной было несколько членов царской семьи? На его людей напали? Пусть даже по ошибке, но ошибки — они разные бывают.

Попробовать остановить схватку и начать мирные переговоры?

Поверить, что те, кто в отряде, идут к нему на подмогу?

Вот уж чем-чем, а доверчивостью Ежи никогда не страдал. А потому…

Ночной бой получился жестоким, кровавым и достаточно коротким. За луки и мушкеты никто схватиться не успел, все решили сабли и кинжалы. А уж ими в его отряде владел каждый, да и людей в отряде было куда как поболее, чем налетчиков.

Закипела сеча, за которой с выражением страха на лице наблюдали из кареты прижавшиеся друг к другу царевны Татьяна и Анна.

Сабля к сабле, конь к коню, хрип, крики, кое-где взблеск факелов… страшно-то как, ой, маменька!

А ежели Соня?..

Она ведь раньше ускакала…

Господи, защити и оборони!..

Пану Ежи понадобилось не более сорока минут, чтобы размазать нападающих ровным слоем по дороге, а потом и обыскать их.

И появившиеся на свет вещи не порадовали.

Факелы, оружие, причем как пищали, так и самострелы, и масло… а зачем им, собственно, масло? Дорога тут только одна, к Дьяково, к школе… и? Что могли делать эти люди? Что они хотели сделать?

С маслом и прочей снастью поджигателя?

Двери смазывать? Ночью?..

Живых, жаль, почти нет, кто сразу не сдох, тот долго не протянет, ночью пленных брать не получается. Ежели кто и удрал… На одного-двоих можно и внимания не обратить, они в Дьяково нанести вред не смогут. Там и патрули стоят, и секреты… и все равно…

Ежи представил, как вот эти тати в ночи подбираются к Дьяково, как летят стрелы с огнем, как безжалостно уничтожают выбежавших в панике людей… и Бася ведь там!

Его аж шатнуло от ярости.

Сейчас — да, именно сейчас, он готов был убивать. Жестоко и немилосердно. Всех, кто подвернется под руку.

Царевна сказала, что война все спишет?

Богом клянусь… она еще и не то спишет!

Отряд продолжил движение, но теперь уже Ежи нещадно гнал людей, тоже боясь не успеть. Недаром, ой недаром царевна так сорвалась. Боялась чего?

Почувствовала что?

Все одно — ей решать, ему за спиной стоять, чтобы никто не то что руки не поднял — рта не открыл! И с этим он справится!

* * *

Патриарх стоял на красном крыльце, чуть пошатываясь от слабости.

Возраст, болезни…

Народ смотрел на него и волновался.

— Православные! Государь наш, Алексей Михайлович умер! Теперь государь наш — Алексей Алексеевич!

Чего ожидал старик?

Согласия, в крайнем случае легкого ропота… но уж никак не дерзкого свиста и криков.

— Не люб! — заорал, надсаживаясь, кто-то. И другие голоса подхватили: — Не люб!!!

— Не хотим романовского щенка! Давай настоящего государя!!! Хованского давай!!!

Случайные люди, оказавшиеся на площади, начали расползаться, словно тараканы, отлично понимая, что ничем хорошим это не закончится.

Патриарх побледнел:

— Православные, одумайтесь! Государю его сын наследует…

Бесполезно!

Будь на его месте Никон, тот же Аввакум — иначе бы было! Те могли увлечь толпу за собой, могли затянуть… Питирим же, хоть и был человеком неплохим, но лидером не был. Не те годы, не та порода…

Его перекрикивали, свистели, едва что не закидывали дрянью… и что тут сделаешь?

— Хованский люб!!!

— Здесь я, православные!

На площадь медленно въезжал князь Тараруй. Питирим воззрился на него бараном, глядящим на новые ворота. И потерял инициативу окончательно. Иван Хованский спрыгнул с коня, взлетел на крыльцо к патриарху…

— Вот я, православные! Люб ли?! Хорош ли?! Все для вас сделаю, всю жизнь на благо народа служу…

Иван Хованский разливался соловьем на жердочке. Люди смотрели, слушали, а что еще Тарарую надобно? Век бы так говорил, тем паче, что и в толпе его поддерживали криками, подбадривали, стрельцы свои тоже кричали — любо! Хованского на царство!..

Питирим медленно бледнел на крыльце, из окон смотрели бояре, хватались за голову преданные Романовым люди…

Еще немного, и ситуация окончательно выйдет из-под контроля…

— Не дело ты творишь, Иван!

Ордин-Нащокин не мог не выйти. Его сын женат на одной из царевен, его внуки наполовину Романовы, если сейчас династия сменится… что тут скажешь?

— Алексей Алексеевич хорошим царем будет, а ты сейчас, коли на престол сядешь, в крови по уши замараешься. В детской крови! И никто тебя от нее не отчистит!

Но если у Хованского были и помощники, и подстрекатели, то у Ордина-Нащокина был только его опыт. Даже на Милославских сейчас рассчитывать не стоило — разыскать их в Кремле и то было сложно. Помнили они Медный бунт!

Над площадью разнесся заливистый свист.

— Гнать!!!

— В шею!!!

— Не любо!!!

В боярина полетела грязь, мусор… Афанасий что-то пытался говорить, но куда там! Да и где ему, старику, было управиться с Хованскими.

— На копья его!!!

Толпа ревела и ворочалась, как опасный дикий зверь. Она еще только просыпалась, эта толпа, только ощущала запах и вкус крови, но уже была опасна. Уже неуправляема…

Ордин-Нащокин побледнел. Но уйти он уже не мог. Андрей Хованский, мигом взлетев на крыльцо к отцу, ухватил Ордина-Нащокина за ворот роскошной шубы.

— Православные!!! Ловите!!!

Но столкнуть мужчину с крыльца он не успел.

Выстрел прогремел неожиданно для всех. Во лбу младшего Хованского расцвел алый цветок. Кровь брызнула вокруг вперемешку с мозгами — заднюю часть черепа мужчине просто снесло.

Замолк Иван Хованский. Осел, схватившись за сердце, Ордин-Нащокин.

И в абсолютной тишине прозвучало злое:

— Кто-то еще хочет высказаться?

* * *

Софья едва пробилась к площади. Помогало то, что она ехала во главе отряда. На царевну в настолько неподобающем виде народ реагировал очень однообразно. Либо пучили глаза и разбегались по домам — разносить сплетни. Либо — пучили глаза, отходили с дороги и потихоньку следовали за отрядом. Но ни в том, ни в другом случае — не мешали. Себе дороже выйдет.

И к Кремлю Софья выехала как раз, когда толпа заволновалась.

Пара секунд у нее была. А пистоли и пищали ее отряд заряжать начал, стоило им в Москву въехать. Чтобы схватить за рукав ближайшего казака и указать цель, Софье хватило одного слова.

— Убить.

Мужчина понял ее правильно. Миг — и голова Андрея Хованского разлетелась гнилой тыквой. Все замерли. Софья оценивала обстановку.

Так, народ пока не подняли, но смутьянов тут хватит.

Хованский… удастся ли?

А если нет?

Выбора все равно не было. Если сейчас она отступает — ее все равно убьют. И не только ее.

Если она принимает бой — ее, может быть, убьют. Но только ее и сейчас. Для остальных она выиграет время.

Выбор был очевиден.

Толпа молчала в ответ на ее реплику, и Софья тронула коня. Спокойно, словно перед ней не толпа была, а так — поле с ромашками.

— Стрелять только по моей команде, — приказала она сквозь зубы.

Спутники кивнули.

Народ расступался. Пока — молча. Но Софье и того хватило. Она спокойно доехала до красного крыльца, смерила обстановку взглядом.

Афанасий вроде как жив. Кажется, сердце прихватило, но разбираться некогда. Потом, если выживем.

Хованский приходит в себя. Иван. Андрея и Страшный суд уже не поднимет!

Патриарх… не зря она не хотела Питирима.

Стоит, трясется, как козел на случке! Ты ж сейчас таким глаголом должен разразиться… а ты?!

Говорить с толпой бессмысленно. Надо устранять причину.

— Ты, Ивашка, никак бунтовать вздумал? — с изрядной змеиной ласковостью обратилась Софья к Хованскому. И мужчина даже шагнул назад.

Смерть, глядящая из темных глаз царевны, знала, что не останется сегодня без поживы. И приговор был утвержден.

— Отец мой умер, брат мой отечество защищает, а ты народ взбунтовать решил?! Как мило…

Софья шла прямиком на боярина — и тот невольно отодвигался. Люди не видели ее лица, да и видели бы… Кто бы сказал Софье, что она словно на тридцать лет постарела. Что сейчас лицо ее было не девичьим, нет. В этот миг из-под девичьей внешности проглянула ее истинная душа — и это было страшно. Словно смерть-старуха с яростными глазами надвигалась на Хованского.

— А ответь мне, Ивашка, своей ли смертью отец мой умер? Али ты его ядом заморским отравил?

Софья била наугад, но попала в точку. Иван не травил, но знал. И это отразилось на его лице. Он открыл рот, что-то вякнул, но вот тут Софью понесло. А взбешенная женщина страшнее любого цунами:

— Цареубийство, значит? Что, православные, слушаете? Гордитесь собой! На вас на всех грех великий! Этот негодяй батюшку моего убил! Царя вашего богоданного, коего вы сами на царство кричали!

— Рот заткни, девка наглая! — вызверился Хованский, понимающий, что если он сейчас не перехватит инициативу…

Зря он.

Что в руках у Софьи было, тем и полоснула поперек холеной морды. А была камча.

Хорошая, крепкая, кожаная плетеная косичка… Такой в умелых руках волка насмерть с седла забить можно. Вот ею и пришлось — поперек гладкой морды.

Хованский с воем схватился за лицо.

«Глаз ему не спасти», — с каким-то ледяным хладнокровием отметила Софья.

— Взять негодяя. В кандалы его!

А вот это толпе не понравилось. Пошел ропот, шум…

Казаки, приехавшие с Софьей, привычно перехватили пистоли на изготовку. Ежели сейчас кто кинется — умирать придется. Но не просто ж так свою жизнь продавать?

— Кто-то возразить пожелает?!

Софья развернулась тигрицей. Кажется, сейчас с крыльца кинется. И настолько лицо ее было гневным и яростным, настолько сейчас она…

Сейчас не царевна стояла пред толпой, а та самая, почти безумная от ярости женщина из девяностых.

Тогда у нее отняли мужа — и она не смогла помочь. Не защитила. Тогда от нее ничего не зависело.

Но сейчас ей дали шанс — и она его не упустит. Сейчас за ней стоят ее любимые и родные. Софья не заходилась в бабском крике, она не плакала, не билась в истерике, нет. Даже голос у нее сел, словно где-то глубоко в груди девушки рождалось глухое тихое рычание.

— Покамест брат мой Русь православную защищает, я никому не дам тут бунтовать!

— Не много ль на себя берешь, девка?!

Михайла тоже не удержался. На крыльце ему уже места не было, но чуть поодаль он с удовольствием наблюдал, как Хованский идет к своей цели. А вот сейчас, когда все намеревалось рухнуть…

Даже стрельцы не рисковали кричать за своего предводителя.

Одно дело — когда его права попираются. Это как-то и надо отстоять! А вот ежели он государя отравил…

А тут — извините. Такое не прощается.

Второй выстрел разорвал тишину. Михайла оборвал крик и утробно завыл, схватившись за живот.

Патрик Гордон не стал ждать команды, понимая, что Софья может и забыться от ярости.

— Кто желать… еще ругать… царевен?!

Нервничая, Патрик позабыл все русские слова, коверкая их как попало. Но народ понял. Глухо заворчал, но было уже видно — бунт не состоится. За отсутствием лидеров.

Один валяется с простреленной головой, другой глаз оплакивает, третий… откачают ли? При отсутствии антибиотиков… ежели только лично Богородица припожалует. Но это вряд ли. Зато воет, хватается за живот, кровью плещет, кишки ползут из раны — оч-чень убедительное зрелище, знаете ли. В любые времена — страшно.

Сейчас надо бы сказать им что-то доброе, устыдить… только вот Софья таких слов и чувств не находила. Хотелось пулемет. И жать на гашетку, пока не кончатся патроны.

Софья вытащила из-за колонны Питирима.

— Ну!

Хотя с каким удовольствием она бы и его огрела плетью! Судя по творожной физиономии и трясущимся коленям — под рясой видно было, — на патриарха рассчитывать не приходилось.

Помощь пришла, откуда не рассчитывали.

— Да что ж вы творите-то, православные?!

Едва не разнеся ворота, загоняя коней и людей, Ежи тоже поспел вовремя. А с ним и протопоп Аввакум. Который выбрался из возка — и вовсю пользовался преимуществами роста и голоса.

Особенно последнего. Чего уж там — отбитые бока болели безудержно, так что взвыть хотелось. И весьма нехристиански убить всех виновных.

— Царя убили мученической смертью, а вы его убийцу отстаиваете? Каина на царство хотите? Как же вам не совестно-то?!

Перебить протопопа не рискнул никто. А Аввакум медленно двигался к крыльцу, поддерживаемый под руки двумя царевнами. И — стыдил всех. И ведь действовало.

— И как вы можете, и что вы — глупее баранов, что вам первый Тараруй уши-то затоптал, и своей головой думать надобно, Русь и так плачет, а вы еще горя добавляете, а вам горе — супостатам радость, и царевич сейчас православных людей у нехристей отбивает, а вы его в спину ударить хотите…

Да, в толпе были и специально нанятые крикуны и подстрекатели. Но казаки уж больно нехорошо поглядывали по сторонам, пистоли явно были готовы к бою, а стать третьим никому не хотелось.

Толпа распалась на отдельные личности, не успев сформироваться в голодного хищного монстра. И жить этим личностям хотелось. Очень.

А Аввакум, дорвавшийся до народа, продолжал стыдить, проповедовать и отечески увещевать.

Софья, понимая, что она тут и даром не нужна, кивнула казакам.

— Тараруя в допросные подвалы, крикунов тоже.

А сама опустилась на колени рядом с Афанасием. М-да…

С таким здоровьем в политике не место, вон, губы синеватые, как бы инфаркт не хватил…

— Все в порядке. Лежите и не двигайтесь, сейчас вас перенесем в покои, будем лечить. Иначе дядя Воин мне в жизни не простит… Да, все хорошо. Бунт не состоится.

И перекрестилась. Выдохнула.

Сама бы тут улеглась, ей-ей…

Летела, как сумасшедшая, а ведь опоздай она, растерзай толпа Ордина-Нащокина… она бы в жизни себе не простила. Да и толпа…

Как тигр-людоед, эта зверюга становится по-настоящему опасна, отведав крови. Вот тогда могли и в Кремль ринуться, и Милославских повытаскивать, и Любаву растерзать…

Могли.

Не случилось — и ладно.

Пальцы девушки сжались на рукояти камчи.

— Они мне за это ответят, — поклялась она, еще не зная кто. — Кровью ответят, до последнего человека. Никому не спущу…

За неимением времени слуги переносили Афанасия в покои к самой Софье, звали Блюментроста, а сама Софья медленно шла по коридорам Кремля. И плеть так и была зажата в пальцах.

Алешка до осени не вернется.

Я здесь практически одна.

Я выстою. Богом клянусь — я справлюсь!

— Сонюшка!!!

Софья вздохнула и крепко обняла за плечи царицу. Та хоть и стояла на ногах, но видно было, что ее чем-то дурманным опоили. И сзади ее поддерживали Софьины девушки, серьезно глядя на царевну — ладно ли?

— Любавушка, ты в порядке? Володя как?

— Сонюшка, Алеша умер…

Софья, насколько могла, мягко отстранила царицу от себя.

— Я знаю, маленькая. Мне тоже плохо и больно.

— А… там что?

— Там все в порядке. Покричали и разошлись. — Софья даже попробовала улыбнуться. Получилось.

Правда, глаза оставались заледеневшими, но до того ли было сейчас вдовой царице?

— А…

— Любавушка, милая, послушай меня. Ты сейчас должна сделать то, чего от тебя хотел бы муж. Больше всего на свете.

На заплаканном личике изобразилось внимание.

— Ты сейчас идешь к Володеньке и остаешься с ним. Ты не можешь бросить сына. И не можешь потерять ребенка. Ты поняла?

— Сонюшка…

— Ты же не хочешь предать мужа?

Любава замотала головой.

— Вот и чудненько. Иди к ребенку и не думай ни о чем плохом. Я здесь, я рядом, а значит, с вами ничего страшного не случится. Все будет хорошо.

— А ты…

— А я сейчас дела улажу и приду.

Любава кивнула. Софья бросила взгляд на девушек за ее спиной и поманила пальцем Феню.

— Чуть что — к Блюментросту. Казаков пришлю для охраны и чтобы никто и ничто… Всех в шею гнать, кроме меня и царевен!

Феня кивнула. Усмехнулась:

— Вовремя вы, государыня. Они б нас растерзали…

Своим девушкам Софья такие вольности спускала.

— Да и вы не подвели. Умницы, девочки. Благодарю за службу!

Признательные взгляды стали ей ответами. Она не говорила о награде, ни к чему. Девочки без того знали, что их не оставят милостями. И Софья продолжила путь.

Перед дверью на миг замешкалась, а потом толкнула ее — и вошла.

Да, там они и были. Бояре, ближники, даже Милославские вылезли, как только опасность миновала. И Иван кинулся к царевне:

— Племянница…

Софью так и потянуло повторить подвиг. То есть — камчой бы ему по наглой морде, и посильнее, и пожестче. Нельзя…

Здесь и сейчас другая драка будет, не руками. Словами придется.

— Почему царицу одну бросили? — волчицей зарычала девушка. — Народ шумит, бунтует, а на крыльцо только Ордин-Нащокин вышел? Только он один не предал?

Милославский отшатнулся, упал на колени.

— Не вели казнить, государыня!

Софью вдруг посетило чувство дежавю. Хоть и не похож был Иван на обаятельного Жоржа! Ей-ей, еще минута — и она бы себя почувствовала Буншей. «Ты что же, сукин сын, самозванец, делаешь? Казенное добро разбазариваешь?»

И это помогло ей взять себя в руки. Шла сюда — кипела от гнева, боялась рот открыть — такого бы наговорила, что держись. А сейчас заулыбалась. Чуть отпустило.

— Значит, так, бояре. Пока мой брат не вернется — я никому бунтовать не дам. Кто из вас Хованскому споспешествовал, я еще разберусь. Одно обещаю твердо — невинные не пострадают. Ежели кто мне захочет на виновников намекнуть — выслушаю. Кто недруга своего огульно оговорит — казню. И ежели думаете, что я не разберусь… думайте… Государя похоронят, как и положено, в Архангельском соборе. А сейчас все вон отсюда. Пока во всем не разберусь, дворца никому не покидать. А ежели уйдет кто — посчитаю изменником и казню сегодня же.

Бояре чуть поворчали, но комнату очистили. Поняли, что сейчас сила не на их стороне. Да и то сказать — если б полыхнуло…

Не один ведь раз уже вспыхивало, хорошо всем были памятны последних лет бунты, один Медный чего стоил…

Софья подошла к телу отца. Посмотрела грустно. Духовник молился рядом.

— Государыня?

Софья сделала жест рукой. Мол, не обращай на меня внимания. А сама — смотрела.

Как же люди меняются после смерти. Вот он жил, говорил, двигался… а сейчас его — нет. Вообще. И нигде не будет.

Но она — есть. И она обязана дождаться брата.

Софья перекрестилась, опустилась на колени у тела отца. И вдруг ей пришла в голову простая мысль.

Именно сейчас она… может… Может стать императрицей.

У нее есть войска, есть верные люди, есть… да много чего есть. Она может и захватить власть, и удержать ее…

И править долго. Почти как Елизавета Английская. Братья и сестры ей не помеха. Алексей?

Даже если он и вернется… да кто сказал, что на него нет ни яда, ни клинка? Милославские ее поддержат, Стрешневы, Морозовы, да много кто — всех перечислять до завтра достанет.

Она может и сесть, и удержаться, и править.

Власть.

А… зачем?

Софья чуть улыбнулась, произнося слова молитвы. Губы действовали сами, независимо от разума.

Вот для чего ей эта власть? Власть одинокая, несчастная и ненужная, по большому-то счету? Чтобы жить, как захочется? Так она жить в любом случае не сможет. Над царем столько всего властно — даже Елизавета так и осталась королевой-девственницей, зная, что замужество лишит ее если и не всех прав, то очень многого.

Чтобы править?

Власть ради власти? Бесплодная власть?

Наверное, кто-то скажет, что это наслаждение. Управлять чужими судьбами, чувствовать себя Богом… Как же это жалко…

Софья усмехнулась еще раз.

Власть ради самой власти бесплодна, как бриллианты в пустыне. Они там просто не нужны. Там другая ценность — вода. А для нее…

Она никогда не зарабатывала деньги ради денег, не искала власти ради власти. Она всегда старалась ради чего-то еще. В девяностые — это был азарт, веселье схватки, игра ума, состязание, победа. Но мало того — она боролась за достойную жизнь для своей семьи. Боролась вместе с мужем. Это — иное.

Сейчас же… она делала все, чтобы не оказаться в клетке. Воспитывала брата, строила, учила, искала, развивала… но ведь не ради пустой власти?

Нет. Ради родных и любимых. Тех, кто таковыми стал за эти годы.

Ей один шаг до власти. И эта власть ей просто не нужна.

Софья договорила молитву, перекрестилась и поднялась с колен.

— Делайте, что должно.

— Похороны…

— Я все устрою.

Софья еще не знала как, но она наведет тут порядок. Все двери перекрыты людьми Гордона и Володыевского, змея не проскользнет — и не выскользнет. А значит, стоит начать с допроса господина Хованского. Хоть узнать, кого еще хватать.

* * *

Есть ли в Кремле пыточная?

Обижаете! Если есть Кремль — есть и пыточная. Факт.

В данном случае она была в подвале Тайницкой башни. Вот там и приняли Ивана Хованского с распростертыми объятиями. Туда и заявилась Софья.

Палачи… ошалели. Дьячки, которые записывали показания, — тоже. Да и стражники…

Своим поступком царевна растоптала все существующие нормы поведения и правила приличия. Но сейчас ей это было безразлично.

— Что с Хованским?

Палач повел головой в сторону — и Софья увидела.

Висит, голубчик, пыточная — так получилось — освещена не слишком хорошо, но на дыбу его уже вздернули, хоть пока и не растянули. Ну да всему свое время.

— Готов супостат, государыня, — пискнул один из писцов.

Софья удовлетворенно кивнула. Не была она кровожадной, но сколько этот скот наделал, а сколько еще хотел… да его бы на клочья рвать! Медленно!

— Занимайтесь. Чтобы все рассказал, от и до. Да не сдох раньше времени.

— Исполним, государыня, — прогудел один из палачей — здоровущий, косая сажень в плечах, мужик. — Приказ бы нам…

— За приказом дело не станет.

Софья самолично присела к столу, повертела в пальцах корявое гусиное перо и быстро набросала пару строчек на пергаменте. Подписала, капнула сверху воском и приложила свой перстень.

— Делайте что потребно. Мне нужно знать, кто убил моего отца, кто подбил его на бунт, кто участвовал вместе с ним…

— Да, государыня царевна.

— Как узнаете — сразу же мне все несите. Я брату отпишу.

— Дык… ночь ведь, государыня…

— А хоть бы и глухой ночью, — усмехнулась Софья.

Хованский что-то мычал сквозь кляп. Софья не поленилась, встала, подошла к нему. М-да, то еще зрелище, морда опухла, один глаз закрыт, второй едва открыть можно — и будет ему еще веселее, это точно.

— Что, князь, допрыгался? Советую рассказывать все, как есть, не упрямиться. Моего отца убили, меня убить пытались… так что пощады тебе не будет. Расскажешь все как есть — пойдешь на плаху неизломанный. Солжешь — и до костра своими ногами не дойдешь. А лучше — до кола. Подыхать ты у меня до-олго будешь. И мучительно. И род твой пресеку. Весь.

Она не лгала, ни капли не лгала. И, судя по лицу Тараруя, он понял.

Не испугался бы Иван Хованский просто так. Но вот несоответствие формы и содержания… Царевна ведь! Ей бы по садику гулять с цветами диковинными, яблочки кушать с золотого блюдца да шелками шить, а она?

Таких и в древности-то единицы встречались, а уж сейчас! Темные глаза царевны в полумраке светились красными огоньками. Конечно, это отражался огонь жаровни, на которой калились инструменты, но Хованский сейчас этого не понимал. И чудилось ему в полумраке, что не царевна то, а нечистая сила, от коей не спастись. И потел он так, что от вони ничего не спасало.

Страшно.

Софья молча развернулась и пошла к выходу. За ней неотступно следовало двое девушек и два охранника. Мало ли кто? Мало ли что?

Софье предстояло многое переделать.

Узнать, что толпа уже разошлась, и отправить соглядатаев — пусть разведают, что и как. Кто был, кто бунтовал… эти полки потом расформируем и разошлем к чертовой матери! От Сибири до Крыма! Пусть на передовой искупают вину.

Приказать Патрику Гордону занять Москву своим полком и патрулировать улицы.

Переписать всех стрельцов, которые не предали. Из них отдельный полк создадим, им и на Москве дело найдется.

Поставить Ежи Володыевского военным комендантом Кремля. Алексей Алексеевич вернется — тогда сам решит, что и как, а у нее доверия ни к кому нет. Где были охранники, жильцы, рынды и прочая шелупонь, когда тут бунт назревал? Под кроватями прятались?

Так в слуги их и разжаловать, пусть и далее пыль вытирают!

Повидать патриарха и сухо поставить его в известность, что он не оправдал царского доверия. Пусть теперь хоть на похоронах не опозорится. А пока — шагом марш в храм и настраивать священников. Пусть прихожанам объясняют, что в то время, как государь ведет кровопролитную войну, стараясь, чтобы та к ним в дом не пришла, отдельные подонки развязывают братоубийственную рознь… И с оными подонками надо поступать оч-чень решительно. За это никакого наказания не будет.

Слово и дело — и на правеж их!

А ежели так не дойдет… В принципе война ж дело ненужное, пока не на твоем огороде — надавить, что не просто так государь воюет, а с нехристями за веру православную. И точка.

Повидать Ордина-Нащокина и чертыхнуться.

Анна сидела рядом со свекром, и лицо у нее было… опрокинутое.

— Что?

— Соня, все плохо. Пока…

Софья покосилась на Афанасия, который был в сознании и явно их слышал.

— Блюментрост?

— Запретил Афанасию даже говорить… мол, малейшее усилие…

Софья вздохнула. Прикинула… ну да. Сейчас ему порядка шестидесяти восьми лет. Даже для XXI века серьезный возраст, а уж тут…

— Значит, так, тетя. Письмо напишешь сама, я гонца пришлю. Отца более нет, брат пока еще не приехал, так что моя власть. Хватит тебе с Воином Афанасьевичем по углам прятаться. Слышите, дядька Афанасий? Анна официально будет опекать своих детей, пока Воин сражается в Крыму. А как вернется — так пусть кидается Алексею Алексеевичу в ноги и просит о свадьбе. Брат разрешит. А коли не… — голос у Софьи все равно дрогнул, но она только сильнее выпрямилась. — Так вот. Коли брат не вернется или что с сыном вашим случится, тетка Анна все равно будет детей опекать, им все имения рода перейдут, никто к ним лапы не протянет, никакие родственники. Так что лучше поправляйтесь. И еще. Я прикажу сегодня ваших мелких в Кремль перевезти. И сама сюда переберусь. И учтите — вы все сделали правильно. Народ разошелся, а если бы не вы, могло бы не хватить времени. Так что вы — герой. Вы сегодня нас всех спасли.

Афанасий чуть моргнул ресницами в знак благодарности. Софья видела, что даже это усилие ему дается с громадным трудом. Перенапрягся дедушка.

— И Блюментроста не слушайте. Я бы на вашем месте из принципа выздоровела.

Еще одно движение ресницами. Софья коснулась пергаментной сухой руки мужчины.

Холодная. Да и…

Что-то подсказывало Софье, что от этого удара Афанасий уже не оправится.

Но ведь умрет он в своей постели! А не под ногами, кулаками и копьями разъяренных стрельцов.

Нет уж!

Хватит с нее этой вольницы! Анна смотрела серьезно.

— Сонюшка, так ведь венчаны мы уже, второй раз же нельзя…

— С этим пусть попы разбираются. Тетя, а как ты себе представляешь тайную свадьбу царской дочери? И я об этом объявить должна? Сожрут ведь! Блудом попрекать будут!

Анна поднесла руку к горлу.

— И то верно… так что ж теперь, Сонюшка?

— Сиди покамест с тестем, как оправится, там и думать будем. Но ты учти, что свадьбу будем играть широко и весело. Как говорится, не можешь спрятать — клади на видное место.

Софья поцеловала тетку и вышла вон. Хоть обдумать что и как… ага, размечталась! Не Кремль, а двор постоялый, проходной и провозной!

— Соня! — Тетка Татьяна.

— Все в порядке?

Тетка выглядела спокойной и довольной:

— Народ слушает Аввакума.

— И долго еще он будет метать бисер перед свиньями?

— Стыдить он их еще долго будет. А вот устыдятся ли…

— Если что — поможем. Тетя, на тебе весь этот бабский зверинец.

— Соня?

— Любава сейчас всем этим заниматься не сможет. Она в тягости, к тому же нерешительна, сама знаешь. А вот ты можешь всем объяснить, кто тут главный. Занимайся. Вся женская часть Кремля на тебе.

— А ты?

— А на мне будет мужская часть.

— Соня! Ты с ума сошла?! Это же…

— Попрание всех традиций. Размазывание моей репутации. Да и как еще меня слушаться будут. Знаю. А кто еще? Мальчишки, что ли? Феденька с Ванечкой?

Татьяна прикусила губу. А ведь и верно.

Некому. Сопливы еще племянники. Как ни странно признавать, но только у Софьи хватит и сил, и решимости, и… ведь по трупам пойдет, коли надобно. А и… пусть пойдет! С Татьяны хватило ночного боя. Куда только и милосердие делось?

— Справишься?

Софья усмехнулась. Зло и насмешливо.

— До Алешкиного возвращения. А там пусть сам разбирается, ежели кого успеет помиловать.

Это она уже решила. Пусть она будет плохой, а Алексей — добрым и хорошим. У нас же вечно так! Человек может быть хорошим только при сравнении. А сама Софья может продержаться до осени, только если будет рубить головы направо и налево. И — продержится.

— Вернулись бы, — отвечая ее мыслям, вздохнула Татьяна.

Софья сделала два шага вперед.

— Тетя, — попросила почти шепотом, только чтобы Татьяна слышала. — Отпиши Степану. Расскажи о ситуации, я тоже Алешке отпишу, надо, будет, как Степан приедет, замуж тебя выдавать. Жизнь не кончается, а тебе семья нужна, дети, дом свой…

Татьяна запунцовела так, что алым даже по шее метнулось.

— Сонюшка…

— Отпиши, тетя. И начинай гонять всю эту бабью свору. Будет что вспомнить замужней женщиной.

Татьяна усмехнулась:

— Ох и лиса ты…

А Софья того и добивалась. Скорбеть не время — потом поплачем. Жизнь продолжается, и ей не плакальщица над братом нужна, а союзница. Что и получится в результате.

Софья подмигнула тетушке и решительно направилась распоряжаться насчет похорон.

* * *

Анфим Севастьянович смотрел на крепость Кинбурн.

Да, высокая. Но…

Пушечный выстрел в качестве «здравствуйте, к вам гости» вполне подошел. Ядро громыхнуло в стену. По ней забегали, засуетились. Можно бы вступить в бой. Сделать насыпи, размолоть стены в труху.

Можно. Только — не стоит.

Кинбурн слишком близко к планируемой границе. Эта крепость им самим нужна как русский форпост. И гарнизон тут будет значительный. Ее укреплять, а не разрушать надо.

Так что пришлось поднимать белый флаг для переговоров и ехать поближе к стене.

Там парламентеров заметили и тоже махнули белым полотнищем — мол, давайте поговорим. Не прошло и получаса, как на стене появился турок.

Ферхад-паша, комендант Кинбурна.

Хитрово смотрел на него с безразличием опытного мясника, разглядывающего сотого барана. Резать? Пустить на племя? Нагулять жирок?

Кажется, турок это почувствовал. По полному, лунообразному лицу под чалмой струился пот.

— Почь… чем пожаль…

Кажется, это было «почто пожаловали?». Ну-ну…

Анфим Севастьянович кивнул толмачу. Кстати — одному из царевичевых воспитанников, именем Филимон. Мальчишка открыл рот и разразился длинным приветствием, которое сам Анфим понял с седьмого на десятое. Кажется, паренек восторгался храбростью и удалью паши, желал ему всего самого наилучшего и призывал на него и его семью благословение пророка. Как-то так. С другой стороны — война ведь не повод хамить противнику?

Паша, чуть пришедший в себя после приветствия, тоже открыл рот. И тоже выдал ответную речь не короче. Минут десять они просто переговаривались, обмениваясь любезностями. Воин не торопил парня. Пусть так, если принято…

Но наконец они перешли и к делу. И паша поинтересовался, что привело храбрых русских воинов под стены его ничтожной крепости.

Юноша перевел это боярину — и мужчина кивнул:

— Скажи, что мы пришли с войной. И предлагаем ему почетную сдачу. Мы выпустим его со всеми людьми — и пусть уходит в Очаков. Мы можем взять Кинбурн. Но нам не хочется сначала рушить, а потом восстанавливать крепость и зазря класть людей. Я знаю, их тут тысячи полторы. Нас же более пяти тысяч. Они погибнут без чести и смысла.

Филимон послушно перевел туркам сие рассуждение. Паша задумался — и принялся что-то говорить.

— Не соглашается.

— А ты еще раз скажи, что мы их перебьем.

Филимон кивнул. Торговаться его учить не надо было. Уже обучили. Причем — по самому жесткому методу. Голландскому. Так что следующие полчаса под стенами крепости шли переговоры. Турок сначала сомневался, что крепость возьмут, потом прекратил юлить и согласился, что — да, сопротивляться глупо.

Но где гарантии?

Честное слово Анфима Севастьяновича убеждало мало — турки пока с ним не сталкивались настолько тесно. Хотя лгать мужчина не собирался.

Пусть оставляют крепость и уходят с тем, что могут утащить на себе.

Казна? Пес с ней.

Рабы? Вот рабов извольте оставить. Мы, православные, в этот поход и пошли, чтобы их освободить.

Лошади? А к чему вам там лошади? Да и не ваше это, скорее татарское. Так ведь? Вот, а какое вам, паша, дело до татар? Вас еще и похвалят за сохранение гарнизона.

Паша в принципе соглашался с этим. И, поломавшись, все-таки согласился сдать Кинбурн.

Анфим Севастьянович довольно кивнул:

— Молодец, Филимон.

Парень довольно усмехнулся. Ну да. Сначала турок требовал, чтобы их не просто выпустили из крепости, но сделали это со всеми рабами, пушками, казной, и вообще — чуть ли не на руках донесли до Очакова. В отместку ему парень требовал, чтобы турки оставили в крепости все. Разве что кроме нательного белья — а то стирать его неохота. И шли сами пешочком… к Очакову. Сошлись на вполне приличном варианте — и со следующего утра началась сдача крепости.

Без единого выстрела. Без единой потери.

Собственно, и по дороге-то сюда потерь не было. Разве что татары налетали. Но с башкирами шутки были плохи. На всякое действие есть свое противодействие, на вашу легкую конницу — есть другая. Решили на войско налететь? Пока вы доскачете, мы уже луки изготовим и стрелами вас утыкаем. Налетали татары и на обоз — решили пограбить. Ну, по ним и жахнули из пистолей, лучников-то там не было, а обоз комплектовался серьезно. Результат — двадцать дохлых татар, одна сломанная нога у обозного мужика — из телеги неудачно шлепнулся, у двоих раны от стрел. Всегда бы так воевать.

Хитрово назначил комендантом крепости капитана Голотвина — и решил с четырьмя тысячами человек идти дальше. А Петру Голотвину и тысячи хватит. Тем более, здесь пятьдесят пушек есть да четыреста рабов, которых никто не пустит просто так шляться по степи…

И коней около двух тысяч.

А еще в окрестностях нашлось несколько стад коров, голов так в триста. И бараньи стада общим числом более пятнадцати тысяч.

Ну и что еще надо, чтобы пересидеть в крепости хоть десять лет?

Петру хватит, а ему надо идти вперед. И догонять Алексея Алексеевича.

* * *

Симеон в ярости бегал по комнате.

Ну где же, где все разладилось?!

Где и когда полетела под откос колесница хитроумного замысла?

Долгоруков убит, все его приспешники теперь так затаятся, что их и тараканы не найдут. Хованские… Андрей — мертв, Иван — в пыточных застенках. И молчать он там точно не станет. Все выложит. И про Симеона, и про Долгорукова… за такое наказание лишь одно — смерть.

Вот тут и пожалел «старец», что живет в Кремле. Из города куда как легче удрать было бы. Но это надобно раньше было делать, а не сейчас, когда царевна своей волей закрыла все ворота…

Впускают сюда всех. Не выпускают никого.

А мог бы, еще как мог! Уже когда бунт проваливался, на крыльце, но ведь его там не было! Царевна Евдокия в него вцепилась не хуже репья! И оставить ее было никак нельзя, она старшему Хованскому предназначалась, так что уцелела бы в любом случае. И те, кто при ней, — также. Был бы он на крыльце, успел бы удрать. Но Симеон оставался во дворце, желая держать руку на пульсе!

Все ж таки Хованский не настолько умен, чтобы самому все без ошибок сделать. Был…

А как могло бы все хорошо получиться.

Царевна…

Да, главная беда именно в ней. В Софье.

Симеон отлично видел ее лицо, когда стреляли в Хованского, видел, как она наводила порядок, да и потом в Кремле видел ее. Как она шла по коридорам, даже лица не прикрыв, в сопровождении пары девиц и казаков — срамота! Как распоряжалась, как говорила с боярами…

Царская дочь, что тут еще скажешь?

Волчица. Хищница, стерва…

Шестнадцатилетняя соплюшка? Да, в этом возрасте замуж выходят, но…

Чтобы его переиграла… вот эта?!

Поверить в такое Симеон просто не мог. Но пришлось. А как иначе? Может, в Дьяково кто-то и оставался, но здесь и сейчас была только Софья. Сначала — лишь она. Потом уже появились ее тетки, потом Аввакум…

Симеона снова затрясло.

Да что ж такое, как все было рассчитано! Никон вносит изменения в канон, переписывая книги. Аввакум начинает ему противостоять, из него было так удобно сделать мученика, расколоть Церковь на две половинки, а далее — кто знает! — свернуть в католичество, а что в результате?

Аввакум, так и не став мучеником, становится героем в глазах своих единоверцев. И не бунтует почти десять лет! Только увещевает, мирит… со всей доступной ему кротостью. А кротким он никогда не был. То есть кто-то держал его на цепи.

А сейчас, когда патриарх так обгадился, — вылез! И поди ж ты! Тут не то что Русь к католичеству привести — тут ноги б унести! Ох, не любил протопоп иезуитов. Да и смычка появляется вовсе не та — Марфа замуж за Корибута вышла, так что дети ее…

Есть шанс, конечно, воспитать их в верном ключе, можно и королеву отравить, да не вышло бы, как сейчас.

А сейчас получалось, что ноги б унести.

Ладно. Авось да удастся.

Симеон быстро собрал самое необходимое — деньги да пару нужных вещиц, сложил все в карман рясы и быстрым шагом направился к выходу из дворца.

Авось да не задержат духовное лицо. А уж где и у кого спрятаться в Немецкой слободе — он найдет.

* * *

Семен и Павел сидели неподалеку от несущих охрану казаков. Собственно, караул на всех воротах выглядел так. Два казака, два стрельца, два солдата из полка Гордона да пара воспитанников царевичевой школы. Здесь — Сенька и Пашка.

Сидели, истории травили о царевичевой школе, о своем житье-бытье.

— …есть у нас один парень, вот он всякой живности до ужаса боится. Мы однажды приходим на речку, а там лягушек — видимо-невидимо. Ну, наловили десятка два да ночью ему в постель и выпустили! Ох, как же он кричал!

— Не выдрали вас? — поинтересовался со смешком один из стрельцов.

— Нет, дяденька. Но лягушек мы ловили, и комнату потом мы отмывали…

— А надо б выдрать!

— Так царевич хуже придумал. Сказал, что ежели мы так лягушек любим, то он от нас работу ждет. Где в природе сия тварь живет, что ест, как размножается, почему квакает… кажный день вместо игр на пруд бегали и наблюдали. Чуть сами не заквакали…

Сенька скорчил жалобную рожицу. Мужчины хохотнули.

— Да, нас за такие проказы бы по-простому, хворостиной. А тут мудрит царевич, — усмехнулся один из казаков.

— На то и царевич, чтоб мудрить, — отозвался солдат. Но мирно, без малейшей подковырки. Сенька облегченно выдохнул. Да, чтобы в одну упряжку свести ужа, ежа и бабочку, надобно много сил и терпения. Не перегрызлись бы — и то ладно.

— Стой!

Бердыши скрестились пред носом невысокого седобородого человечка в черной рясе.

— Полоцкий, — шепнул Пашка.

Сенька поверил. Сам-то он больше к воинским делам склонялся, а вот Пашка хотел для себя стезю подьячего выбрать, так что всех и обо всех, кто при царе, знал.

Симеон остановился.

— Пропустите, мне в город надобно.

— Царевна приказала никого не выпускать.

— Так я вернусь вскорости.

— Царевна приказала, — с каменным лицом повторил стражник.

Он бы и пропустил, будь один, но еще почти десяток свидетелей? Не-ет… таких неприятностей никому было не надобно. Так и в допросных подвалах окажешься, за царевной не заржавеет. Уже весь Кремль знал, что Хованского она приказала пытать нещадно.

Симеон еще покрутился, да и ушел. Пашка толкнул приятеля:

— Я к царевне, а ты здесь будь. Понял?

И умчался. Сенька кивнул. Чего ж тут не понять? Ежели кому так выбраться надобно, так ведь не зря? О таком царевне всяко сказать стоит!

* * *

Известие о Симеоне Полоцком царевна приняла без особой радости. Пашку допустили к ней сразу же, царевна выслушала — и задумчиво покусала кончик пера.

— Спасибо, Павел. Я запомню. Я теперь отправляйся обратно на пост. Дмитрий!

В комнату заглянул еще один из выпускников царевичевой школы, только старший — лет уже двадцати пяти от роду.

— Звали, государыня?

— Приказываю Симеона Полоцкого схватить и доставить ко мне. Вежливо.

Софья пока сидела в кабинете своего отца. Сидела, разбирала пергаменты, удивлялась количеству кляуз и прошений, но сортировала упрямо. И в том ей помогали двое ребят — Пашкиных ровесников. Это ж прочитать надобно, отложить в нужную кучку, пометить, кто и от кого или на кого, ежели донос…

Полоцкий…

Софья сдвинула брови. Неужто без этой гадины не обошлось? Хованский покамест молчал — из злости и ненависти. Палачи клялись и божились, что за пару дней его сломают, но сколько его сообщников скрыться успеет?

Из Кремля она пока, конечно, никого не выпустит, все посты расставлены, тайные ходы… откуда б Симеону их знать?

Хотя при местной вольнице…

Только за последний час в кабинет шестеро бояр заявилось, а за дверью царских покоев куда как более толкаются. Неуютно им. Маетно…

Ничего, помучаетесь со мной, так Алешку на руках носить будете…

Ох, братец, ты только выживи да вернись!

Софья отчетливо понимала, что такой бунт не может вспыхнуть сам по себе. Вернулся бы Алешка — головы полетели бы вмиг. Отсюда вывод — что-то да сделано, чтобы он не вернулся.

Легко ли на войне несчастный случай подстроить?

Очень легко. Для солдата. А вот царя все-таки охраняют. К тому же, ежели там кто и есть — сотовых-то здесь нет, по времени не согласуешь. Даже ежели отца и отравили — все равно точную дату предугадать не могли. Так что в идеале — написать брату.

Только вот о чем?

Отца отравили, берегись?

Неубедительно.

Значит, надобно расколоть Тараруя и допросить, а лучше исповедать Долгорукова, пока еще не сдох. Но это она уже распорядилась, к нему Аввакум должен направить кого, а заодно пару ребят спрятать за дверью, пусть подслушают. И таинство исповеди соблюдем, и дело сделаем.

И вот тогда писать брату.

— Государыня, Долгоруков преставился.

— Как…

Заглянувшая в дверь девица вздохнула:

— Рана серьезнее оказалась, чем думали, ему становой хребет перебило. Как переносить начали, думали вроде и ничего, а кровотечение открылось вмиг. И исповедаться не успел…

— Твою же ж… — не сдержалась Софья. Девица запунцовела — не привыкли на Руси к восьмиэтажным сложносочиненным конструкциям. — Свободна. Сходи, погляди, как там Хованский, да скажи, чтоб не уходили ненароком. Больше у нас никого нет.

Девица исчезла. Софья рассерженно прикусила кончик пера.

Вот о чем тут писать брату? Вызывать его сюда, под удар врага?!

А пока еще письмо дойдет?

Он же не сидит в одной точке и о себе не сообщает, он где-то в Крыму…

А если он уже…

Так! Молчать! И нечего о таком думать!

Алексей вернется и коронуется, обязательно! Он жив, он проживет еще долго и будет великим государем. Точка.

* * *

Алексей Алексеевич тем временем смотрел на землю Крыма с корабля. Его часть отряда шла на Керчь морем. Сначала — казачьи чайки, потом все корабли, которые были в гавани у Ромодановского.

Рядом удобно устроился Иван Морозов.

— Сколько ж нам тут дел предстоит!

Алексей кивнул:

— Да уж, захватить просто, но надо ж еще удержать, надо обжить… чтобы и духу тут всей этой турецкой нечисти не было!

— А татары?

Алексей сдвинул брови:

— А что с ними?

— В степи пахать нельзя, лучше скот водить.

— Надо что-нибудь придумать. Найдем, кто, кого… Софья придумает, кого сюда переселить так, чтобы и люди были верные, и выжить здесь смогли.

— Как-то она там…

— Зная Соню? Она справится! Что бы там ни было!

— Две галеры справа по борту!!!

Крик вахтенного матроса разнесся по судну. Алексей пригляделся.

— Действительно. Обнаглели турки. Как бы там ни сложилось — но в Азовском море их больше ноги не будет!

Галеры тоже заметили противника. Но прежде чем они решились сделать что-то — к ним устремилось два десятка чаек.

А и то! Чего их отпускать? Чтобы другие галеры привели?

До ближайшей турецкой крепости еще плыть и плыть, ни к чему тут нападения. А лучше чаек ничего не придумаешь. Вместе они не то что галеру — фрегат заклюют!

А им воевать пока никак нельзя. Взрывчатка на борту, пушки дальнобойные… дойти бы к Керчи по морю, не встревая в серьезные стычки, а уж потом…

И это Алексею Алексеевичу таки удалось.

Ни турки, ни татары не ждали такой откровенной наглости от русских. Потому, видимо, отряд и прошел невозбранно вплоть до самой крепости Керчь. А девять галер отловленных по пути, — не в счет. На них и чаек хватило. Для казаков это дело было привычное, а остальные смотрели и учились.

Когда-нибудь Русь станет великой морской державой, но первые шаги надобно делать уже сейчас.

* * *

— Государыня, вот он.

Симеон Полоцкий здорово напоминал затравленную крысу. Кто другой не увидел бы в нем этого, но Софья, с ее опытом, подмечала и слабо подрагивающие пальцы, и слишком резкие жесты, и даже опасливый взгляд на нее…

— Надеюсь, вы никуда не спешите, Самуил Емельянович?

Вот теперь старец вздрогнул, услышав свое имя-отчество. Не принято такое было, но в устах царевны… Уж лучше б ругалась — безопаснее было бы.

— Государыня… я к вашим услугам.

— Тогда, полагаю, вы на меня и не обидитесь. — Софья криво усмехнулась — и кивнула казакам: — Обыскать!

Симеон дернулся, но куда там! Обыскивать казаки умели, так что через пять минут на столе выросла горка предметов. Софья принялась перебирать их.

— Кинжал. Да интересный какой, почти мизерикордия… — Действительно, тонкое, игольно-острое лезвие было предназначено не для резки мяса. А вот вонзиться между ребер — в самый раз. Потаенное оружие. — А что у нас еще? Деньги, просто отлично. А почему три кошеля? Так, ну тут золото и камни, это понятно. Не нищим убегаем. Здесь серебро и мелочь на мелкие расходы. А тут?

Симеон дернулся, но остался на месте. Софья вытряхнула на стол четыре монеты, покрутила в руках, полюбовалась на вырезы.

— А у кого двойники?

— Государыня? Не понимаю я, о чем вы…

— Ничего, палач поможет, — «утешила» Софья. Уж Александра Дюма читывали, и парные монеты секретом не были. У тебя одна — с определенными вырезами, у меня вторая… ключ, пароль, опознавательный знак для своих. Дело житейское, этим многие баловались. Просто подбирается оригинальная монета, можно с эмалью или камушком, делаются вырезы, отверстия, договариваешься до кучи о пароле — азы шпионской азбуки.

«Приедет… и или нашпионит, как последний сукин сын…» — вспомнился Софье незабвенный булгаковский Коровьев, он же Фагот. Ах, как же хорошо было работать свите Дьявола! Делай, что пожелаешь, а проблемы людей — это их проблемы.

И она б сейчас схватила Симеона, вздернула на дыбу, так нет же! Нельзя покамест, все ж уверены, что он добрый, хороший, чуть ли не святой. А она пока и так… шатко все, очень шатко. Нельзя ей рисковать.

— Государыня, нешто виновен я в чем?

Симеон смотрел невинно, но царевна не обратила внимания на честный открытый взгляд. Она смотрела дальше.

Пара склянок с непонятным содержимым ее заинтересовала больше остального.

— Это что?

— От сердечной боли, лекарь смешал, — отчитался Симеон.

Софья кивнула и отдала оба флакона Дмитрию.

— Отвезти Ибрагиму, пусть проверит.

— Да, государыня.

— А вы, любезнейший, расскажите мне, что у вас за нужда такая в городе объявилась. — Софья смотрела ласково, но от такой ласки морозцем по спине продирало.

— Да я к лекарю хотел наведаться в Немецкую слободу, — признался Симеон. — Переволновался я за сегодня, вот и…

— Нож взяли, потому что на улицах небезопасно. Монеты — чтобы заплатить за лекарство. Склянки — для сравнения. Чтобы знал, что делать, — Софья рассуждала вслух. — Ладно. А вот это вы как объясните?

Два кошеля — большой и совсем крохотный, мягко звякнули под ее рукой. Симеон, впрочем, уже успел найти ответ.

— Государыня, я тут немного людям помогаю, вот и сегодня решил. Беспорядки же, наверняка кто-то да пострадал, а я бы деньгами и помог.

— Как это мило с вашей стороны.

Софья разозлилась всерьез. Этот ухватистый угорь просто выскальзывал из рук. Она носом чуяла, что с ним нечисто, но… что?

И как?

Можно бросить его рядом с Хованским, пытать, но… нужна или причина, или повод. Под пыткой-то человек в чем хочешь признается. Лучше сейчас не волновать народ. Опять же, у Симеона настолько хорошая репутация, что точно — тварь. Порядочных людей обычно куда как меньше любят.

— Я лично попрошу вас никуда не уходить из дворца. — Софья мило улыбнулась.

— Да, государыня…

Симеон уже понял, что вывернется, и обнаглел:

— А ежели мне лекарство понадобится?

— А на тот случай я к вам приставлю… Дмитрий, кто у нас в приемной?

— Алексашка, государыня. Алешка еще, Любимка…

— Отлично! Вот Любима и приставь!

— Государыня?

Царевичев воспитанник влетел, поклонился.

— Тебе вменяется следовать везде за старцем Симеоном, — ласково сообщила Софья, — а ежели плохо ему станет, срочно звать лекаря. Понял?

— Да, государыня.

Судя по хитрому блеску серых глаз, понял парнишка намного больше. Вот и ладненько, Софью это устроило. Симеона — явно нет, судя по благочестиво-кислому выражению лица, но на всех же не угодишь, верно?

— А вот это, — Софья повертела в руках кошелечек со «странными» монетами, — я оставлю у себя. Дмитрий, выдать Самуилу Емельяновичу из казны четыре равные по ценности монеты.

Симеон скривился еще больше, но протестовать не решился. Раскланялся — и ушел, сопровождаемый Любимом. Софья проводила его злобной ухмылкой, смахнула в ящик стола кошелек и взялась за бумаги. Как царь умудрялся во всем этом разбираться?

Не-ет, надо здесь наводить порядок. Все равно ведь придется.

* * *

Симеон у себя в покоях в это время клокотал от злости. Да так, что стоять рядом с ним было небезопасно.

С-сука! Дрянь, гадина, девка непотребная!!!

Вот сейчас он точно знал, кто верховодит в Дьяково. Именно она! Она…

То, как царевна держалась, как говорила… не могла так себя вести соплюшка! Его просто провоцируют… и ведь он поддастся! У него нет выбора!

Из Кремля его не выпустят, но если не станет царевны Софьи… Остальные — нет. Не то. Слабы, глупы… а вот эта…

Симеон прикрыл глаза, вспоминая разговор. Софья смотрела на него, как кошка. Только вот она не играла, она всерьез была настроена его сожрать, как только появится хоть малейший повод. И сожрет.

И все вытряхнет.

Так что же делать?

Да ясно и что, и чьими руками… вот сейчас отошлем мальчишку за лекарем — и займемся. Набросать пару строчек в записке было несложно. Спрятать ее в рукав, чтобы долго не искать, как раз, пока он в свои покои шел, нужного человечка видел — и тот за ним последовал…

Симеон достал из шкапа пузырек с зеленоватой настойкой, глотнул, сморщился от мерзкого вкуса… Выветрится быстро. А теперь…

Мужчина вскрикнул достаточно громко, чтобы паренек заглянул в комнату, застонал, схватился за сердце и сполз по стеночке.

Мальчишка влетел, пощупал пульс, от волнения стучавший с дикой скоростью, взглянул в зрачки Симеону — и помчался за Блюментростом. Ежели Полоцкий помрет раньше допроса, царевна ему голову отвернет.

Этого времени Симеону как раз хватило, чтобы выглянуть из покоев и подозвать одного из стрельцов. Письмецо ушло к своему адресату.

Есть, есть еще в Кремле и яд, и кинжалы…

* * *

— Сонюшка, ты спать сегодня собираешься?

Царевна поглядела на тетку Анну совершенно шальными глазами. Спать? Когда куча бумаг…

— Тетя, тут еще работы…

— А ежели ты свалишься, кто ее за тебя выполнит?

— А ежели я упущу что? Тетя, бунт сегодня взаправду вспыхнуть мог.

— Ежели сегодня не вспыхнул, то до завтра всяко подождет. Я приказала к тебе в покои поужинать принести. Отправляйся спать, Сонюшка…

Любого другого Софья послала бы в дальние дали. Но тетку Анну? Которая ее вырастила, любила и вообще — дала возможность вырваться из клетки? На такое окаянство Софья была не способна. А потому встала, потянулась и улыбнулась:

— Хорошо, тетушка, уже иду. — И вышла, стуча каблучками.

В светелке, которая показалась вдруг такой маленькой, она бросила взгляд на подносы с едой.

Каша с медом симпатий не вызывала. Софья ее в Дьяково-то никогда так не ела. Фу! Сахар она в кашу могла положить, но не мед. Лучше уж тогда молочка налить…

В Дьяково все знали о ее привычках, но тут она чужая. А остальное?

Ветчина выглядела аппетитно, но мясо? На ночь? Равно, как и сыр, яйца… а тут что? Кисель?

Фу!

Последний продукт Софья ненавидела всеми фибрами души. Сбитень полюбила, квас здесь был выше всяких похвал, а вот кисель… не срослось!

Да и кушать особенно не хотелось. Переживания напрочь отбивали у девушки весь аппетит. Вот в прежней жизни Софья могла смести вагон с плюшками, когда нервничала. В этой же… ее реально тошнило от переживаний. Да и вообще — все тяжелое, жирное, сладкое — на ночь?

Сейчас бы простоквашки. И ягод. Простых, без всего. В крайнем случае — печеных яблочек. Это Софья съела бы. А остальное…

Не хочется — ну и не надо!

Поднос был отодвинут в сторону — вдруг ночью нападет жор, и девушка принялась готовиться ко сну. Протерлась влажным полотенцем, подумав, что надо себе будет обеспечить банные процедуры. Надела длинную ночную рубашку, подумала — и переоделась наново. Хоть постоянно она здесь и не жила, но кое-какие вещи были. Например, комплект — рубашка-шаровары, сшитый из тонкого льна. Специально, спать в некоторые моменты жизни. Вот не начались бы они от переживаний…

Одежда была выкинута за дверь, слугам. Пусть разберутся.

Теперь помолиться и спать…

Но почему словно струна звучит внутри? Словно кто-то дергает за нерв?

Софья честно пролежала почти час, пытаясь заснуть. Безуспешно.

Перевозбужденный событиями разум отказывался расслабляться — и средство было только одно. Работа. Утомить себя до такой степени, чтобы упасть носом в документы и уснуть.

Но ежели тетя узнает…

А ежели нет?

Софья быстро оделась и выскользнула в первую комнату. Там клевали носом две служанки и две ее воспитанницы. Девушка приложила палец к губам.

— Так… Марья, пойдешь со мной. Ты, — палец царевны уткнулся в одну из служанок, похожую на царевну телосложением и цветом волос, — как тебя зовут?

— Лушка, государыня.

— Лукерья, иди в опочивальню, раздевайся и ложись на мое место. Ежели моя тетка заглянет, пусть считает, что это я сплю. Вы двое покараулите. Ясно?

Служанки закивали, у воспитанниц в глазах нарисовался вопрос, но Софья тут же его разрешила:

— Я хочу еще поработать, а тетя Анна, ежели заглянет, спуску мне не даст. А к чему лежать, бока пролеживать, коли не уснешь?

Теперь проявилось и понимание. Лушка послушно направилась в спальню, Марья заняла свое место — на два шага позади Софьи. Оставшиеся девушки всем видом выразили желание послужить на благо родины. И Софья тихонько выглянула из покоев.

Ох рано встает охрана…

А если точнее — спит на посту. Дремали и стрельцы, и казаки… ну, это и понятно. Такой день любого вымотает, это у нее пропеллер в… копчике. Никто и глаз не приоткрыл, когда две тени скользнули прочь, к покоям царевича. В царские Софья соваться не рискнула, а вот к Алексею Алексеевичу — спокойно. А поработать там тоже было над чем. Вон хоть со Строгановым разобраться или почитать письма от иностранных ученых — о русских условиях становилось известно в Европе. И кто ж не захочет приехать на полное обеспечение, да с большим жалованьем, да всего при одном условии? Заниматься любимой работой, при этом обучая не менее трех учеников, которых оплатят из казны?

Так что писали царевичу многие. А еще доносы, челобитные, грамотки от выпускников Школы… Письма в Дьяково переправлять не успевали.

Вот сейчас и почитаем, и отсеем…

Софья удобно устроилась в большом кресле, кивнула Марье.

— Бери себе стопку и начинай. Что я требую — ты знаешь. Грифель слева.

Марья кивнула. Чего ж не знать… поработаем. Спать, конечно, хочется, но царевна бодрствует, а значит, и ей надобно. Конечно, государыня поймет, и спать ее отпустит, но…

Карьеризм у девушек был в крови, а кому не хватало — в тех Софья его тщательно воспитывала. И оказаться полезной государыне для Марьи было важнее, чем выспаться.

Поработаем…

* * *

Яков Федорович Долгоруков ждал.

Да, род Долгоруковых был обширен, силен и богат. А Софья не сообразила сразу приказать схватить их всех. Да и мало ли…

Ну, кричал один дурак, так не все же? И обидного ничего не кричал, просто надо было напутать людей… считай, жертва бунта.

Софья не знала, кто травил отца, Хованский покамест молчал, вот так и вышло, что Яков Федорович остался на свободе. А поскольку был он также стольником царским…

Так в царевнином ужине яд и очутился.

Увы — зря.

Царевна к нему не притронулась, особливо к каше с медом, в которой была его часть, и к киселю. Служанки бы не удержались, но не рядом же с царевниными воспитанницами!

Яков честно ждал несколько часов, понимая, что ежели царевне станет плохо… этот яд не мгновенный, успеют лекаря кликнуть… но все было тихо в Кремле.

Спать легла? Во сне умерла?

Нет, от такой рези в желудке мертвый вскочит!

Значит, не тронула, надо браться за ножи.

Беда в другом — наблюдать за царевниными покоями он не мог. Неоткуда. Не та планировка. А потому и ухода Софьи не заметил.

Равно как и охранники не заметили легкого снотворного в принесенном им кувшине кваса. Не так, чтобы усыпить глубоко. Но погрузить в дрему, которую сильный человек легко одолеет, — вполне. А там возьмут свое и усталость, и нервы…

Потому-то Софье и удалось легко выскользнуть из покоев. И неладного она не заподозрила.

Охрана тоже ничего не подозревала до последнего момента. Пока десяток людей не напал на них.

Казаки умерли первыми, за ними стрельцы.

Вскочили, заметались в покоях служанки, Аксинья, царевнина воспитанница, взметнулась, услышав за дверью голоса, ринулась за занавесь и притихла там мышкой.

Дверь просто выломали — и внутрь ворвались тати. Оставшаяся служанка заметалась, закричала, но мужчины быстро расправились с девушкой, ворвались в царевнину опочивальню, сгоряча прирезали вторую — и в недоумении замерли над трупом.

Царевны не было.

А где она могла быть?

Поздно!

Аксинья не зря воспитывалась у Софьи. Это сейчас ее проскочили, а спустя пять минут… она взглянула из-за драпировки.

Всего два человека, остальные в опочивальне.

И девушка скользнула мышкой в выломанную дверь.

Подвернулась деревяшка под ногой, на стук обернулись тати… но поздно, слишком поздно.

Девушка уже неслась по коридору, крича во все горло:

— Убийство!!! Тати на царевну напали!!! Убийство!!!

Удар ножа оборвал крик, но поздно, слишком поздно.

Уже услышали, уже засуетились, уже бежали люди… и заговорщики растерялись. Им бы смешаться с толпой, им бы крикнуть: ищи татя… Вместо этого Долгоруков приготовился обороняться, чем и подписал себе приговор. Что другое, а воевать стрельцы умели.

Татей уверенно загнали в покои, кого ранили, кого посбивали с ног, добавили бердышами, особливо увидев своих же мертвых товарищей…

Прибежала царевна Анна — и в ужасе вскрикнула, глядя на тела. Потом превозмогла себя, наклонилась…

— Сонюшки тут нет!

Толпа — и откуда только их натягивает на место происшествия? — зашумела, бояре переговаривались — мол, царевна-то по ночам где-то шляется, не блудит ли с кем? А с кем? Кто счастливец?

Причитали какие-то девки, злобно ругались тати, одним словом — все были при деле.

— Что тут происходит?

Софья не орала, нет. Но искусство говорить она освоила в полной мере. И говорила так, что ее слышали за версту. Бояре мигом замолкли и расступились, сверля царевну взглядами.

Но — нет.

Ни беспорядка в одежде, ничего… разве что пара пятен от чернил. Но это-то понятно, ежели ты пишешь что, а во дворце раненой выпью заорут! Тут не то что чернильницу — ведро опрокинешь.

Первым, как ни странно, прокашлялся Василий Голицын:

— Государыня, тут тати ночные хотели…

— На меня покуситься?

Софья насмешливо разглядывала всю картину.

— Так, татей мне не портить, оставьте палачу! И кто у нас тут? Ба, Долгоруков, радость-то какая. Так… Демьян! — Имя десятника Софья отлично помнила. — Давай, живой ногой к своим — и чтобы сегодня же все Долгоруковы в Разбойном приказе сидели. Вообще все. Жены, дети, девки дворовые… понял?

Демьян поклонился — и исчез с царских глаз. Принялись рассасываться и бояре, замешкался один Голицын, но после насмешливого взгляда Софьи стушевался — и бочком, бочком исчез в коридорах.

— М-да, не поспала ночь — и пес с ней. — Софья задумчиво откинула назад косу. — Тащим этих умников в пыточную, сейчас разбираться будем. Кто, за что… — и совсем тихо, — кому я еще куда не угодила…

* * *

На разборки ушла вся ночь. А утром, шатающаяся от усталости Софья, пропустив молитву, заявилась к царской трапезе. Царица, царевны и даже царевич Владимир встретили ее одинаковым выражением напряженного внимания. Софья сделала ребенку козу и устало уселась на свое место.

— Завтракать будем?

— Соня!

Тетка Татьяна сверкнула глазами. Племянница послала ей невинную улыбку.

— Без завтрака — не расскажу.

Пришлось всем ждать, пока девушка не наполнит тарелку и не проглотит хотя бы пару ложек. А уж потом…

— Что я могу рассказать. — Софья смотрела устало, под глазами залегли синие тени. — Имена сейчас перечислять не буду, но государь был убит.

— Как?!

В едином порыве ахнул весь стол. Да и слуги навострили уши.

— Вот так. Его отравил Михайла Долгоруков. Собственно, там почти все семейство в заговоре. Долгоруковы, Хованские, еще кое-кто по мелочи… Отца отравить, Алексея убить, на трон сел бы Хованский. А дальше… смуту все помнят?

И помнили, и не радовались.

— Это еще не вся интрига. Стоят за ними иезуиты.

— Как?!

Теперь удивлялась только тетка Анна.

— Тетя, милая, мы ведь их сюда не пускаем. Вот и лезут. Один Полоцкий чего стоит…

— Святой человек, — нахмурилась царевна Евдокия.

Софья только фыркнула на старшую сестру.

— Святой? Не будь легковерной, он гад лицемерный… Тьфу! Стихами тут уже заговорила! Он учился у иезуитов — и им же верен и остался. Идея была неплохая. Не пускают? И не надобно, они просто царей на свой лад воспитают… отсюда и академия… Симеону не удались его планы из-за Дьяково.

Женщины понимающе закивали.

— Но к царю он был приближен. А когда понял, что влияние потерял и его попросят в ближайшее время — решил, что просто надо найти нового царя.

— Сонюшка, это же ужасно…

Софья пожала плечами, глядя на Любаву:

— Ужасно было бы, ежели б мы вчера не успели, а тебя с ребенком бы стрельцы закололи. Вот тогда — да. Ужас. А сегодня уже все в порядке. Конечно, всех заговорщиков мы пока не выловили, но основных уже допрашивают, палачи у нас опытные…

— А потом?

Софья пожала плечами, отправляя в рот ложку красной икры. Вкусно… Это вам не соевый продукт из неясно чего слепленный.

— Дуняша, а что потом? Алешка казнит, как приедет — и все дела.

— Алексей? Не ты?

Софья пожала плечами.

Кое-кого она и сама, конечно. Но основные фигуранты пусть дождутся брата.

— Разберемся…

* * *

Алексей смотрел на стены Керчи.

Да, Керчь.

Какая она?

Величественная.

Внушающая уважение. А если уж более приземленно — с очень толстыми стенами и большим количеством пушек. И все они ориентированы на море. Острые скалы вздымаются вверх, словно хищные клыки, — и, продолжая их, вверх возносятся мощные стены.

Хороша! Восхитительно хороша…

Алексей смотрел на Керчь почти влюбленными глазами.

Как-то вот с суши Керчь еще ни разу не брали. Пытались, конечно, но даже не доходили до нужного места. Погуляй-ка по степи, с татарскими отрядами на плечах, да без воды. А они вот дошли. Высадились на берег в одном дне пути — и проделали марш-бросок.

И теперь перед ними лежала крепость. Как на ладони.

Местность гористая, сложная, пушки тут…

Да не нужны тут пушки. Сильно — не нужны.

Алексей ждал.

В этот раз они с Иваном Морозовым разделились. Иван должен был подойти к Керчи по морю — и открыть огонь. Пусть отвлекутся, пусть дадут им возможность подойти по суше. А дальше…

А что может быть дальше?

Это раньше были определенные сложности. Толщина стен — четыре-пять метров, пушками их продолбить — с ума сойдешь. К тому же защитники стены тоже дремать не станут и начнут сопротивляться. И потянулась волынка. Копать подземный ход, закладывать мину, потом еще как та стена обрушится…

Сейчас же проблем не было. Динамит, как назвала его Софья, мог снести стену без подземного хода. Прикрепил — и удирай. И никаких материальных затрат. Ну, дорогой, конечно, да время и жизни человеческие дороже стоят.

Взорвать стену, войти в город — и убивать всех на своем пути. Десять тысяч человек — это много или мало? В Керчи, конечно, ненамного меньше, но у них будет преимущество внезапности, будут еще кое-какие сюрпризы…

Главная проблема заключалась в другом. Как пройти к городу, не вызвав тревоги? Все-таки десять тысяч человек — не иголка. Пушек они с собой не взяли, и ни к чему, не в этой местности. Зато с собой у них взрывчатка, ручные гранаты, все, что может пригодиться для войны в городе. Они даже обоз не взяли.

Вперед ушли пятьсот человек, которые зачистили округу от татар, а за ними пошло и все войско. С запасом пищи на три дня для каждого. Да, не бог весть что, но вода здесь есть, а значит, ром, сухари, вяленое мясо…

Прожить можно.

Теперь надо было ждать сигнала.

И, словно отвечая мыслям Алексея, с моря донеслись выстрелы.

* * *

Иван Морозов смотрел на Керчь с моря. И ему она казалась очень неприступной.

С другой стороны…

У них были пушки нового образца. Это чего-то да стоит.

У них был греческий огонь.

И им не надо было захватывать город, им надо было продержаться. А если так…

В крепости их заметили, забегали, засуетились… И Иван ждать не стал:

— Огонь!!!

Первая пушка тяжело рявкнула, откатываясь назад. Ядро пролетело с диким воем, ударило в стену, оставило серьезную выбоину, но ведь надо-то больше! И следующий выстрел пушкари скорректировали. Новые дальнобойные пушки позволяли стрелять с хорошего расстояния, на которое не достреливали пушки крепости, так что корабли фактически уничтожали противника, оставаясь безнаказанными.

Несколько кораблей, которые были в Павловском заливе, русские даже расстреливать не стали — ими с удовольствием занялись казачьи чайки. Благо — легкие, быстрые, попасть в них сложно, а народу они могут нести много. Сам же Иван приказал прицельно расстреливать пушки Керчи.

Захватывать крепость он не собирался, этим займется Алексей Алексеевич.

* * *

Царевич честно ждал два часа. Только когда отдельное рявканье пушек перешло в сплошную канонаду, он дал отмашку своим людям.

Задача была не из сложных. Подойти под стены Керчи, закрепить бомбу, уйти. Ну где же обойдется без «троянских коньков»?

В частности — без вездесущего Петьки?

Мальчишка снова вызвался пойти во взрывной команде, как бы опасно это ни было. Хотя — опасно ли? Турки сейчас ничего не замечали, часовые отвлеклись, о тщательном патрулировании и речи не шло. Да и не приходило никому в голову, что кто-то может взять Керчь — с суши!

Потому-то сейчас все и прошло ладно да гладко.

Заложили бомбу, активировали взрыватель, сами успели отойти и укрыться — и тут жахнуло. Да куда как душевнее — в этот раз взрывчатки было еще больше. В стене образовался неплохой такой пролом, в который и пошли строем русские войска.

Сопротивление?

Помилуйте, о чем речь?

И не такой уж большой гарнизон был у Керчи, и сосредоточен он сейчас был на противоположной стене, там, где бесчинствовали пушки Ивана Морозова, да и когда рядом с тобой такое бухает… тут невольно будешь оглушен. Да и летящие осколки камней здоровья не добавят.

Так что сопротивления почти не было.

— Григорий — налево, Анфим — направо, я прямо, — скомандовал царевич. Войско поделилось на три части — и мужчины направились, куда указано. К казармам, к пороховому складу, к порту…

Надо сказать, что турки сражались — те, кто смог и успел. А в остальном…

Зачистка — дело привычное. Солдаты шли по улицам, проверяли дома, всех мужчин немедленно либо убивали при попытке сопротивления, либо связывали, так же поступали и с женщинами. С рабов тут же срывали ошейники, кое-кто хватал оружие — и дальше шел за войском.

Турки сопротивлялись бы куда как интенсивнее, но Керчь никогда не брали с суши. Неудобно, не подойдешь, не поставишь пушки, чтобы обрушить стену, да и татары — надежные сторожевые псы.

Не было ранее взрывчатки подобной мощности, да и возможности у русских не было. А сейчас, при соединении одного и второго, получались замечательные результаты.

Столкнулся с организованным сопротивлением Анфим Севастьянович — у казарм. Ну как — организованным? Четыре сотни янычар — и почти тысяча русских?

Янычар положили почти всех, оставшихся чуть ногами не затоптали. Хотя и у Хитрово потери составили чуть ли не пятую часть отряда. Зато пороховой склад удалось захватить без проблем — и Косагов твердо решил не отходить оттуда. Не дай бог, какая шельма факел кинет куда не надо!

Алексею Алексеевичу пришлось сложнее всех.

На стене, обращенной к морю, на тот момент была сосредоточена самая боеспособная часть керченского гарнизона. И приказа «на штурм!!!» русские войска ждать не стали. Они просто ринулись на врага с тыла, вопя что-то бессвязное, сливающееся в единое многоголосое «Ур-р-ра-а-а-а-а!».

Стоит отдать должное мужеству турок — они отчаянно сопротивлялись, но куда там! Посопротивляешься тут, когда с моря обстрел ведется уж вовсе нагло, а в гавань один за другим входят корабли, казаки высаживаются на берег и лезут штурмовать равелин, а отогнать-то их и не получается — с другой стороны тоже русские!

К вечеру Керчь была взята. Русским досталась богатая добыча — почти тысяча пленных турок и две тысячи освобожденных рабов. И несколько галер, которые так и не успели выйти из гавани. Слишком разленились экипажи.

Так что спать в эту ночь завоевателям не пришлось. Работали все, не покладая рук. В городе требовалось навести порядок, заделать стену, устроить ревизию, поставить всюду своих людей, проследить, чтобы никто никого не обижал… Турок в принципе и жалко-то не было, как и пленных татар, но… не уничтожать же рабочую силу?!

Ни в коем разе!

* * *

— Вань, ты тут комендантом останешься?

— И отпустить тебя дальше одного? Ни за что!

— А что в этом такого страшного? На полуострове уже наших больше, чем чужих.

— Лешка, хоть ты и царевич, но это не обсуждается. От несчастного случая никто не убережется, а как я Соне в глаза смотреть буду, ежели с тобой что? А меня и рядом не было? Она ж мне голову отгрызет!

— Не отгрызет. Она тебя любит.

— Э, нет. Любит она тебя, а меня… Я для нее как брат.

— Ой ли? — Алексей весело прищурился. — Вань, ты ее любишь?

— Люблю.

— Так женись!

— И кто мне даст?

— Так я и дам. Отец мой не вечен, так что… потом все в твоих руках будет. Да и смерти отца ждать не стоит. Вон, тетка Анна довольна-счастлива, детей прижила. Тетка Татьяна ее путем пойти собирается. Ежели что — неуж твоя матушка ваших детей не примет?

— Она-то примет, но мне Сонюшку неволить неохота.

— А поговорить с ней ты не пробовал?

— А ежели откажет?

— Я сам с ней тогда поговорю.

— Леш… давай мы сами разберемся?

— Год времени даю, потом помогать буду. Понял?

Ваня сверкнул на приятеля глазами. Ладно, вот придет время — разберутся. А пока…

— Так дальше мы куда идем?

— Вы — вдоль берега, мы — по берегу. Кафа, Балаклава, Бахчисарай… а там и с Иваном Сирко встретимся.

— Вот кому бы на Сечи быть…

Алексей покачал головой:

— Вань… воин он от Бога, да вот беда — характерник. Им править нельзя, не тот склад. Он за свою родину стоять счастлив будет, но править — Стенька должен. Да и лет уж Ивану сколько… пусть Степан сначала на него опирается, опосля уже и сам во всю мощь встанет.

— Не боишься, что потом отколется?

— Нет. Ежели уйдут они от нас — на них мигом хищники найдутся. Да и кровь не водица. Недаром мы за него тетку Татьяну отдавать хотим, привяжет она его крепче любой веревки.

— А Иван в пользу сына не начнет?..

— Так и дети у него… все в отца-волка. Им стаю водить, а не землю холить. Нет, Ваня, тут все верно рассчитано. Скажи, поведешь ты флот далее?

— Попробую…

— А я с войсками по суше пойду. С-степь…

— Не нравится тебе тут…

— Да и тебе ведь тоже. Домой хочется, на Русь-матушку…

Юноши переглянулись, давя тоскливый вздох. Сколь ты земель ни повидай, а все одно, ничего нет на свете краше родины…

* * *

На родине тем временем скучать не приходилось никому.

Софья лично спускалась в пыточную. Выходила белее мела, с черными кругами вокруг глаз, потом долго блевала у себя в покоях, терлась куском ткани, пытаясь убрать мерзостный запах, но ничего не помогало. Он ей всюду чудился.

Царская семья смотрела на нее с сочувствием, бояре — с ужасом, Софье все было безразлично.

Никто иной не мог сейчас взять в руки все нити и как следует цыкнуть на распоясавшуюся вольницу.

Алексея Михайловича Романова хоронили на следующий день после бунта. Молитвы читали и патриарх, и Аввакум, который таки стал народным героем. Софья подозревала, что следующего патриарха они вместе подбирать будут. Аввакума бы избрать, да не пойдет.

Вся царская семья — в том числе и спешно привезенные из Дьяково младшие царевичи, и все имеющиеся в наличии царевны — шла за гробом. И рыдали, кстати, от души.

Единственное, что Софья позволила сестрам, — это легкие вуали на лица. А в остальном…

Отца проводить надобно. А от своего же, русского народа закрываться? Глупость сие несусветная. Да и клетки ломать надобно, иначе так всю жизнь и просидишь, и не чирикнешь.

Конечно, Евдокия устроила бунт:

— Сонька, ты что?! Вконец с ума спятила?!

Софья зевнула, поднялась на кровати… пять утра? Шесть? И кто из них еще спятил?!

Вчера ее едва не убили, а сегодня эта дурища скандалы устраивает?

— Дунька, ты на себя в зеркало смотрела?

Царевна Евдокия замялась.

— А…

— Бэ! Только что петухи пропели, а ты тут ходишь верещишь? Дала бы мне хоть чуть поспать!

По мнению Софьи, она спала не более трех часов. Хорошо хоть молодой организм быстро восстанавливал силы.

— Ты распорядилась, чтобы мы готовы были к заутрене?! А потом отца пойдем провожать по Москве?!

Софья кивнула. Ну да, вчера распорядилась. И что?

— Грех сие!

— Отца проводить?!

— С незакрытыми лицами на люди! Срамота!

— Тьфу! Дурища!

Софья едва в сестру подушкой не запустила. Скандалы та закатывать будет, овца нестриженая! И из-за чего?! Можно подумать, ее, как леди Годиву, по Москве на лошади уговаривают проехаться в одной прическе. Так нет же! Тряпок накручено — на шестерых хватит, а если по XXI веку — то и на десяток девчонок. Но понтов!

Надо ж показать, что она старшая!

— Значит, так — Софья вылезла из-под покрывала и двинулась умываться, все равно больше чем полчаса подремать бы не удалось. — Мы. Все. Идем. За. Отцовским. Гробом. Ясно?

Евдокия невольно кивнула. Слова падали увесисто, не хуже бетонных плит. Даже жутковато как-то становилось. И от тона, и от холодных, слегка прищуренных глаз сестры:

— Если ты не идешь — значит, ты не Романова! Выбирай сама.

— А ежели чей глаз дурной?!

Куда тебе еще дурее быть? — хотелось спросить Софье. Проглотила. И вместо этого вежливо поинтересовалась:

— Ты что, сестричка, в сглазы веришь? Так с этим тебе к протопопу Аввакуму, он разберется.

И резко хлопнула в ладоши. Девушек долго ждать не пришлось, мигом одна в дверь заглянула.

— Проводи сестрицу мою к Аввакуму, — приказала Софья. — А мне чашку кофе и отчет. Дуня, если батюшка скажет, что неприлично мной задуманное — можешь не идти.

Евдокия кивнула и отправилась к Аввакуму. Оно и правильно, еще бы минут десять — и Софья б ее пинками выгнала, а сие урон царской чести. Вот ведь… что бывает, когда ребенком не занимаются! Могла бы быть, как Марфа, а так… полная Дунька! С кикой!

Отчет был прост. Народ горюет о государе, преступники пока не раскололись, старец Симеон еще два раза пытался выйти из дворца…

— Взять и к преступникам, — решила Софья. — Пока не пытать, а там посмотрим.

— Старец же…

— Они с моим отцом в один год родились. Не рано ли Симеона старцем назвали?

Девушка хлопнула ресницами и ушла исполнять приказ. А Софья допила кофе и направилась одеваться.

Сегодня будет длинный день.

* * *

И он таки был длинным. Софья помнила все, как сквозь воду. Отпевание в церкви, сочувствующие лица людей, Любава, которая едва раза три не упала в обморок, но и увести ее не представлялось возможным, заплаканные лица младших…

Да, вот так и становятся старшей сестрой — осознав свою ответственность за других.

Хоронить Алексея Михайловича предстояло в Архангельском соборе — и вся его семья шла за гробом. Софья вела за руки младших детей — Ивана и Феодосию, и так же поступили царевны Анна и Татьяна. Дети жались к ним, словно осиротевшие птенцы, да так ведь оно и было.

Мать, теперь вот отец…

Романовы плакали, не стесняясь — и так же плакал народ. Никто не вспоминал о приличиях в этот миг. Алексея Михайловича любили.

Софья шла.

Разум работал словно бы отдельно от нее…

А будут ли так любить Алешку? Что надо для этого сделать? Хотя и так ясно. Белое особенно бело на фоне черных клякс. Неужто мне придется стать такой кляксой? Тяжко…

Ладно, ради брата я и не на то пойду. Я — сильная. Я — справлюсь.

Плакали, не скрываясь, бояре, рыдали плакальщицы-черницы, плакал народ на улицах… Когда гроб занял свое место, Софья с красного крыльца обратилась к людям:

— Люди добрые! Осиротели мы с вами сегодня! Злой рукой отравлен мой батюшка! По обычаю надобно нового царя на царство провозглашать, да только брат мой старший, Алексей Алексеевич, в чужих землях ноне воюет! Как только вернется он, так и шапкой Мономаховой увенчается, а до той поры обещаю, что сберегу для него трон. Никто из супостатов на него не сядет, а порукой в том моя жизнь и мое слово! Царевны Софьи Алексеевны!

Ее слушали молча, глядели подозрительно. Софья выдохнула. Ежели сейчас она это не переломит…

— Что скажете, люди добрые?! Хотите ли себе в правители Алексея Алексеевича?!

— Хотим! Любо! Романова на царство! — взвилось в разных концах площади несколько голосов — и словно стронувшись с места, площадь загудела, заволновалась…

Любо!

Софья отвесила поясной поклон.

— Тогда быть по вашему слову! Как только брат мой с басурманами погаными разберется да домой вернется — сразу же коронован будет! Покамест же его нет, не могу я Русь православную доверить боярам! Вчера только бунт поднять пытались! Ночью меня убить хотели, а ну как далее на братьев моих или сестер покушаться будут? Не позволю! Родные мои еще малы, царица в слезах, по мужу любимому убивается. — Тут Софья даже и не преувеличила. Идущая за гробом Любава так заливалась слезами, что даже плакальщицы поглядывали уважительно. Естественно, народ это заметил.

— Я вами править не буду, я лишь брата дождусь.

Вот теперь был гул. И был он явно одобрительным. На том Софья развернулась и ушла с крыльца.

Предстояло работать, работать и работать…

Кадры! Полцарства за кадры, все равно с умными людями я его обратно пригребу!.

Так мало было выпусков из школы! Их бы в десять раз больше… да и тогда еще мало было бы!

* * *

Вильгельм Оранский ехал по главной улице Амстердама.

Ветер доносил с моря запах соли и водорослей, оседал на лице мелкими капельками.

Как же он любил эту страну!

Его дом, его родина, которую чуть не разнесли в клочья по глупости своей и честолюбию подонки де Витты…

Нет, Вильгельм ничуть не жалел о том, что отдал их на растерзание толпе, не жалел и что наградил их убийц вместо того, чтобы предать суду… поделом. Много таких тварей!

К тварям Вильгельм относил большую часть своего окружения, отлично понимая, что пока они служат не ему, а своим интересам. Ну так что же?

Любую тварь можно использовать в нужное время и на своем месте.

Вильгельм еще раз глубоко вдохнул соленый воздух.

Хорошо…

— Господин!!!

Под копыта коня бросились несколько нищих. Вильгельм поморщился. Вот ведь расплодилось, но кивнул стражнику — мол, брось им пару медяков.

Ничего особенного не случилось, просто на миг он остановился. Задержался. И — стал доступен для выстрела.

Загудела негромко тетива арбалета. Глухо свистнул короткий болт.

Попасть точно в цель не требовалось. Достаточно было всего лишь царапнуть.

Впрочем, убийца справился со своей работой.

Вильгельм вскрикнул, схватился за бок, где расплывалось пятно… его тут же закрыли, ощетинились оружием во все стороны, самые рьяные замахнулись на нищих и даже успели зарубить одного. Остальные, со свойственным им крысиным опытом, успели удрать.

Убийцу это уже не интересовало.

Он ушел, бросив на полу чердака арбалет. Отличное, между прочим, оружие.

Высокая точность стрельбы, хорошая пробиваемость — кольчугу пробьет и не задумается, легкий зубчато-реечный взвод…

Естественно, на улицу никто не вышел. У убийцы хватило ума подготовиться и уйти по крышам. На одной отклеилась и убралась в карман борода, на второй был стащен с головы парик, на третьей — отклеены брови, которые отправились в потайной карман к уже имеющемуся. Теперь вывернуть плащ наизнанку.

Вот так.

Нищих нанимал человек в коричневом плаще, с черной бородой и усами, щербатый спереди, лет тридцати на вид, а под гримом оказался молодой мужчина не более двадцати пяти, русоволосый и светлоглазый. Уже потом, на соседней улице, он вышел из дома и быстро смешался с прохожими. Самый обычный человек в плаще серого сукна и широкополой шляпе. Вот только что зубы оттереть от краски на улице не получится, ну это в комнате.

Пройдя два квартала до гостиницы «Зеленый заяц», он вошел внутрь и поднялся в свой номер. Сидящая там девушка встретила его вопросительным взглядом.

— Ранил, — отчитался парень.

— Отлично! Теперь подождать пару дней — и домой. Как раз наше судно отплывет…

— А может, пораньше?

— Ни к чему. Болты остались?

— Да. Я его первым свалил…

— Свалил?

— Поцарапал. Бок, наверное.

Девушка кивнула. Вот что умела Рада, то умела. А именно — готовить яды и противоядия. К этому у нее просто был талант, который и отметил Ибрагим. И царевна распорядилась учить ее как следует. За что девушка век была благодарна.

Ну, тут так вот… у кого к чему дар имеется. Рада была той еще авантюристкой, и выйти замуж и потом тоскливо доживать годы за мужем ее вовсе не устраивало. Это и подметила в ней царевна Софья. И предложила другой выход. Поработать на благо короны.

Как?

Да уж не в постели. По специальности. Яды, языки… мало ли куда поехать надобно, мало ли что узнать придется…

Да, полное прикрытие. Свое поместье, несколько деревенек… да, не сразу. За службу и награда будет. Но Рада знала, что царевна не обманет. А коли захочет она спокойной жизни, так ей и в том помогут. И мужа найдут, и детей, коли что, в царевичеву школу пристроят…

О своих людях на Руси завсегда позаботятся.

А уж такое поручение?..

Сплавать на корабле в Нидерланды, притворяясь супругой русского купца, и приготовить яд? А потом приехать домой и отчитаться?

Рада знала, для кого предназначается снадобье, но сожалений по этому поводу не испытывала.

Вильгельм Оранский?

И? Почему она должна его жалеть?! Кто пожалел девчонку, которая осталась одна на свете после смерти матери? Кто пожалел ее, когда отчим полез под подол?! Кто спас, когда очумевшая от ужаса Радка бросилась бежать на улицу да больше домой и не вернулась? Кто вытащил из сточной канавы? Вылечил, выходил, воспитал, одной из девушек царевны сделал?

Вильгельм?

Вот уж нет.

Преданность девушки принадлежала царевичу и царевне — и точка. Остальное ее не волновало. Попросила бы Софья, так Радка и все Штаты Гелдерланда перетравила бы.

— Значит, дня через три все будет кончено.

— А коли противоядие?

Васька, а это был именно он, посмотрел на девушку. Та покачала головой.

— Вот уж нет. Надобно в первые две минуты болт выдернуть, яд отсосать, да рану каленым железом прижечь. А коли то не сделано было — жди похорон.

— Царевна довольна будет.

— Вот и чудненько. Тогда закупаем все потребное и ждем, как наш корабль отойдет.

А то ж!

Убийство — убийством, но Софье нужно было много всего из Нидерландов. Кофе, шоколад, пряности, если получится — нанять специалистов, впрочем, на то были посланы другие люди. А Васька и Рада были просто семейной парой. Да, и такое бывает. Женился купчик и жену оставлять ни на минуту не хочет. Или она его. Благо в Нидерландах женщине в дому сидеть необязательно.

Васька стер с зубов краску, посмотрелся в зеркало и убрал еще пару морщинок, умело нарисованных утром.

Не все так просто было, нет.

Вильгельм имел основания опасаться за свою жизнь — и выслеживать его пришлось достаточно долго. И все же Васька за двадцать дней отметил его любимые маршруты, улицы — не так их много было, по которым штатгальтер мог проехать со свитой, удобные дома для засады…

Рада пару раз посплетничала, прогуливаясь по улицам Амстердама, Васька поставил несколько десятков кружек вина в тавернах местным пьяницам — и картина сложилась.

Да, и такому учили в царевичевой школе.

А как быть? Коли для войны ты слишком слаб, для бумажных дел… не то что не пригоден, нет. Просто с Васькой лично царевич говорил. Ну, к чему парню губить себя, занимаясь тем, что ему никак не надобно?

У него к иным делам талант. А раз он есть… что ж его не развить?

Вот и стали Ваську натаскивать на такое, что он сам удивился.

Вначале.

А потом подумал чуток.

А ведь и то верно, нужны такие, как он, еще как нужны! Это в сказочках правители добрые да чистенькие, а в жизни не получится своего добиться, рук не замарав. Ежели одного врага убить сейчас, так не придется его войско потом уничтожать.

Коли б кто тех разбойников, что Ваську родителей лишили, загодя перерезал, да разве плохо было?!

Васька б в ножки поклонился!

Опять же вот убрали боярина Матвеева — и куда как хорошо?

Царь спокоен в своей семье, царевич спокоен, никто не давит, никто отца с сыном друг против друга не настраивает…

Иногда смерть — это самый лучший выход.

Впрочем, есть и обратная сторона. Конечно, не все проблемы так решать надобно и не всегда. Но на то царевич есть, ему виднее. А Васька…

Он учился.

У Ибрагима, у Матвея, у доброго десятка наставников… Человек — самая хитрая дичь, и охота на него ведется по особым правилам.

Жестоко? Цинично?

Васька, дитя своего века, и слов-то таких не знал. А коли и знал, так к себе не применял, вот еще! Вот коли б он для своего удовольствия или за деньгу какую это делал — тут время встревожиться. А он — не просто так, он во благо государства!

По приказу государя своего, кому он присягу давал…

Нет уж, неправда ваша. Сие не жестокость, сие… чистка леса от волков! Вот!

Кстати, убивать Ваське уже приходилось. И именно что лесных разбойников. На них и натаскивали. И было на счету учтивого улыбчивого юноши уже двенадцать убитых. Вильгельму Оранскому грозило стать тринадцатым.

Оставалось подождать три дня — и собираться домой. Кое-что уже было закуплено и погружено, другое ждало своей очереди.

Домой… на Русь-матушку.

Васька коснулся кармана.

Там, на чердаке, остались несколько мелких монеток и кусок кружева на гвозде. И то и другое ему заботливо выдала Радка.

Французские монетки. И лионское кружево. Да и брошенный арбалет был из Франции.

Искать будут не исполнителя — виновного. Пусть найдут…

* * *

Алексей Алексеевич планировал покинуть Керчь через декаду — как следует отоспавшись и дав роздых войскам. Не успел.

Утром шестого дня на горизонте показался турецкий флот. Хотя сильный ли?

Нельзя сказать, чтоб слабый — три с лишним десятка галер, галиоты, мелкие фелюги… неприятности доставить может. Но…

Иван Морозов бросил взгляд на друга, получил кивок — мол, отпускаю — и помчался в порт. На корабль.

Алексей Алексеевич тоже отправился на стену, к пушкарям. И еще — отдал приказ. Сменить флаг!

На турецкий!

Бесчестье?!

Э, нет! Военный маневр! Бесчестье — это своих без малейшей помощи бросить. Понятно ж — коли турки поймут, что Керчь захвачена — они поодаль держаться будут. А коли не поймут — так, может, и удастся кого из нехристей ядрами достать?

Алексей Алексеевич и собирался это обеспечить.

Турки медленно приближались, часа через три-четыре они будут здесь. Благо, ветер им благоприятствовал, но в меру. То дул, то начинался штиль — и паруса кораблей обвисали.

За это время надо было собраться, выйти из-за удобного мыса — и встретить врага.

Благо команды искать не пришлось. Отдых — отдыхом, а на корабле люди всегда быть должны. Да и никакого вина или, не дай бог, грабежей в Керчи не было. Алексей Алексеевич туда пришел не за добычей. Он пришел присоединять Керчь к своему царству.

Так что на кораблях играли тревогу, канониры готовились к бою, моряки проверяли оружие…

— Справимся? — Ваня смотрел на Поля Мелье — и марселец кивнул.

— А то ж нет, принц? Справимся! Прикажете выйти им навстречу?

— А лучше…

— Там маневр осуществить можно, а здесь нас пушками могут прикрыть.

— А лучше что?

— Лучше б их сюда под пушки подманить, когда они обо всем позабудут, — ухмыльнулся мужчина.

Иван кивнул:

— Действуй.

И русский флот медленно начал выходить из природной Керченской гавани. Турки шли им навстречу, медленно выстраиваясь в линию, русские суда повторяли их маневр. Теперь уже можно было их подсчитать, хоть и в подзорную трубу.

Свои силы Ваня знал — десяток галер, шестнадцать мелких кораблей и полсотни чаек. А вот навстречу ему медленно и уверенно выходили…

Один, два…

Пятнадцать галер, более тридцати галиотов, с десяток всякой мелочи… Так, мелких кораблей у них почти нет. Это хорошо. А остальное?

Ваня мог бы сейчас отдать команду — уйти.

Он понимал, что это будет правильно. Наверное. Часть флота они здесь точно загубят, но разве можно уйти? Здесь уже пролилась кровь православная, это уже их крепость. Никак ее нельзя оставлять.

— Командуйте, принц!

Боцман подкрался кошкой, серые глаза смотрели с обветренного лица, Ваня глубоко вздохнул.

Командуйте!

Да, он тут старший — по титулу. И даже по званию. А по опыту?

А опыт — вот он, стоит рядом с неизменной короткой трубочкой во рту. И коли Ваня ему не доверится — дураком будет. Ведь не знает же ничего, а туда же! Нет урона чести в том, чтобы довериться более опытному или сознаться в своем незнании. Есть урон в том, что ты умным себя назовешь, а дураком окажешься. И вот этого Ваня не хотел.

— Месье Мелье…

— Просто Поль.

— Поль… принимай командование над кораблем! А заодно — командуй эскадрой!

Ваня смотрел серьезно. А что? Успел он уже оценить боцмана. И на учениях, и пока сюда шли… чего уж! Казаки, кои к иноземцам относились неласково, — и те не брезговали с ним чарку выпить, байки потравить, матросы слушались беспрекословно…

Поль прищурился:

— В уме ли ты, принц?

— Мы ведь этого не умеем ничего… а у тебя опыт есть, в сражениях участвовал, ты сам рассказывал.

— Я ж не офицер. Тут кто поумнее нужен, чтоб маневром командовал. Загублю корабли — что делать будем?

— Все на мне будет. Тебе приказ написать — или кровью подписаться?

Поль глубоко вздохнул. Посмотрел на небо, на море… Отплатить османам хотелось. И Морозова он узнать успел — такой не будет за чужую спину прятаться. Опять же по кораблям преимущество у османов, а вот по орудиям — пожалуй, что и у них… Не по числу, нет. По качеству, дальнобойности, скорострельности…

Есть шансы потрепыхаться:

— Помни свои слова, принц.

— Принимаешь?

Синие глаза встречаются с серыми:

— Принимаю командование. Идем на сближение!

Иван что есть мочи проорал команду, понимая, что сейчас нет времени объяснять всем. Пусть Поль командует под его лицом, там разберемся.

Корабли медленно сходились, турки выстроились в кильватер и принялись делиться на две части, обходя русский флот с двух сторон и пытаясь зажать его в клещи.

Поль, углядев сей маневр, скомандовал выстраиваться клином, чтобы ударить по центру, прорвать турецкий строй, разметать мелочь, казаки прянули в стороны своими чайками — им-то было куда как легче. Они ударят в спины…

Ветер, к сожалению, благоприятствовал туркам, но это не повод отступать! Пусть на русских кораблях матросы не так умелы, но старательности у них хватает. И желания драться — тоже. А иногда это бывает важнее.

Вот рявкнула первая пушка, пристреляться. Турки не утерпели первыми, русские ответили — и тут же осознали свое преимущество. Русские пушки достреливали туда, куда не добивали пока турецкие! Этим и воспользовались русские канониры, стреляя, что есть ядер. Пушки окатывали морской водой — и опять стреляли. И воздавали хвалу привезшему орудия царевичу. Так их, нехристей!

* * *

Командующий турецким флотом Пири-паша был весьма недоволен. А кто бы радовался на его месте? Азовское море — тихий и уютный турецкий кармашек, внезапно ощетинился чужими кораблями. То есть изначально-то это были турецкие корабли, определенно, но сейчас над ними реял белый флаг с косым синим крестом. Пири-паша не знал, что это Андреевский флаг, и уж подавно не догадывался, как, покатываясь со смеху, его рисовала царевна Софья, но что-то внутри нехорошо екнуло.

Ну, не был паша великим полководцем, далеко ему было до Хайреддина Барбароссы или даже до знаменитых Пири-реиса, Сейида Али-реиса… что поделать? Да, османский флот был велик и могущественен, но часто на ключевые посты назначали людей уже не по заслугам, а по протекции. А уж в такую глушь, где только и надо-то было казаков гонять, — тем более!

И откуда тут взялось такое количество чужаков?!

А главное — почему молчат пушки Керчи?!

Хотя… да, пока что эти неверные далековато для пушек. Но зачем они здесь?

Хотя понятно зачем. Хотят взять крепость… глупцы! Да их отсюда сейчас прогнать — и забыть! Ногами запинать!

Рявкнула турецкая пушка, но ядро шлепнулось в воду в пятистах метрах от чужаков. А в следующий миг ответили их пушки.

Аллах!

Пири-паша был поражен. Ядра летели пусть не всегда точно в цель, но дальность и скорострельность пушек противника превосходили те, что имелись на его кораблях. Они еще не достреливали до противника, а тот уже палил вовсю. Вот начала уходить под воду фелюга, пробитая ядром. Над головой паши бухнуло — и он обнаружил здоровущую дыру в парусе.

Ситуация становилась… неприятной.

Хорошо, что он шел не в первых рядах, потому что головной корабль уже потерпел урон от этих детей иблиса, на палубе галеры «Жемчужина халифа» черным дымом чадили костры… что у них с ядрами?!

Почему никак не потушат огонь?!

Что верно, то верно, у турок до сих пор в ходу были каменные ядра, а вот Алексей Алексеевич и Софья не пожалели денег на оружие. В том числе и на обыкновенные бомбы…

А еще — книппели, зажигательные ядра, даже обычные кувшины с греческим огнем — пусть ими не выстрелишь из пушки, но… Десяток глиняных ядер, одно зажигательное — и о корабле можно не беспокоиться. Ему будет не до стрельбы, за борт успеть бы попрыгать, пока все не погорят! Великая вещь — брандскугели!

Русские выстраивались острым клином, собираясь то ли перекрыть ветер, то ли просто занять более выгодную позицию, то ли…

От обилия идей у Пири-паши ум за разум заходил!

Ну кто их поймет — этих неверных, не знающих истинного пророка?! Ладно, можно попробовать оттеснить их к Керчи, а там ими займутся береговые батареи.

Впрочем, Поль и не намеревался просвещать Пири-пашу. Он собирался сначала как следует расстрелять турецкие корабли, а потом вступить в схватки. Абордаж — штука такая… там выигрывают не более опытные моряки, а более умелые вояки. А уж таких на русских кораблях хватало!

Тем временем…

* * *

Может ли больно ужалить пчела?

Вполне. Укус может быть даже смертельным, ежели выбрать нужное место. Например, язык. Или гортань.

И этим собирались заняться две казачьих чайки. Когда турецкий флот начал перестраиваться, они, согласно приказу, направились в разные стороны, так, чтобы оказаться за крыльями турецкого построения. Так легче достать корабли.

Греческий огонь — штука такая… Скажите, а как поведет себя собака, у которой на хвосте загорится пламя?

Флагман узнать было несложно. Знамя, опять же размеры, украшения… но на всякий случай был выбран и еще один корабль. И казаки спокойно и серьезно готовились.

Готовились вместе с ними и два «троянских конька», по одному на каждую чайку. Павел и Илья. Казаки чертовски не хотели брать мальчишек в бой, тем более, на брандеры, но выбора не было.

Чайки, конечно, было жалко. Но с них давно сняли все оружие, оставили только бочки с дьявольским снадобьем… ладно уж!

С турок втрое возьмем!

Пока перестреливались большие корабли, на мелочь мало кто обращал внимание. Турецкие фелюги, конечно, пытались подойти поближе, но не дураки ж русские — оставлять брандеры без защиты?

Отогнать противника было несложно. Павел смотрел на все громадными глазами. Сейчас им предстояло подойти поближе, в последний миг, за пару минут до столкновения, поджечь мину — и удрать.

Успеют ли?

Риск, как ни крути — риск. Но и выбора нет.

Благо нужный момент не надо было угадывать — надо было просто следить за сигналами. Флаги, вспышки гелиографа… «троянские коньки» умели их читать, а на мачте флагмана сидел такой же мальчишка. Который мог подавать сигналы по эскадре. Пусть у турок было преимущество в людях и кораблях, зато русский флот мог похвалиться согласованностью действий, которая в морском бою стоила дороже.

А вот и сигнал! Вспышка — и дубль флагами! Мало ли, не заметят!

— Ну, с Богом!

Все согласно перекрестились и принялись занимать свои места.

Пашка устроился на носу, у взрывчатки. Чайка медленно, бочком обходя уже кипящие схватки — то там, то тут казаки набрасывались на фелюги, а занятые русским флотом турки не могли помочь своим, — поползла к флагману.

* * *

— Стреляйте по ним, шакальи дети!!! Стреляйте!!!

Пири-паша был в бешенстве. Пока они подходили к этим детям шайтана, русские уже успели их обстрелять — и нанести серьезный урон кораблям. Чуть ли не половина галер выбыла из боя еще до его начала — на палубах разгорался огонь, который просто нельзя было потушить водой. Неужто русские свиньи узнали секрет греческого огня?!

Секрет, которым и османы не владели?

Паша поежился.

А если это попадет в его корабль? Конечно, он предусмотрительно держался в центре линии, но мало ли?..

Не стоит ли выйти из боя?

Русские, впрочем, таких стремлений не проявляли. Вот начали сближаться два корабля, с русского полетели веревки с абордажными крюками, притягивая их вплотную…

Пири-паша был занят.

Так занят, что брандер увидел минуты за две до столкновения. Сначала турки даже не поняли, что это такое. А потом, при виде мальчишки с факелом на носу корабля, при виде сосредоточенных лиц казаков…

Вот тут Пири-паше стало страшно.

— В сторону!!! В сторону, дети шакалов!!!

Это были последние его слова, не считая грязной ругани.

Налегли на весла рабы, засвистели бичи надсмотрщиков, но — поздно. Чайка, идя под ветер, развила неплохую скорость — и врезалась в незащищенный флагманский бок ровно за пару секунд до взрыва.

Грохнуло так, что на миг все даже прекратили перестрелку.

Флагман турецкого флота горел свечкой, через борта в воду сыпались турки — кто успел, конечно, в строю возникло замешательство — и тут с другой стороны донесся такой же взрыв.

Конечно, ничего сверхъестественного в этом совпадении не было, просто флажковая азбука, которую отлично знали все «троянские коньки» — два на брандерах и третий в «люльке» на мачте русского флагмана. Один просигналил, два прочитали — и вот она, синхронность, плюс-минус пара минут.

Турки… оторопели.

Иного слова и подобрать было нельзя. Вот они вели перестрелку с противником, никоим образом их не превосходящим, а вот уже убит командир, взорваны брандерами два корабля… А если там есть еще брандеры?

Строй рассыпался, словно по карточному домику ногтем щелкнули. Русские корабли еще пытались преследовать противника, но разве их догонишь против ветра? Страх за свою шкуру — лучший ускоритель всех времен и народов.

Иван Морозов смотрел с мостика корабля — и не верил себе.

Неужели — все?!

Кое-где еще кипела схватка, еще дрались на нескольких кораблях, но рядом уже крутились казачьи чайки, забрасывали крючья, лезли через борт на турецкие суда…

— Победа? — спросил он у Поля, который все это время стоял рядом.

И получил утвердительный кивок головой:

— Победа, принц!

А в следующий миг Иван просто крепко обнял боцмана. Снял с руки перстень с рубином, протянул…

— Спасибо, друг. За нами не забудется!

Поль усмехнулся, но перстень взял. Примерил на мизинец — остальные пальцы не подходили, кивнул.

Впрочем, если он надеялся, что этим благодарность и закончится, — зря.

Этим же вечером Поля Мелье не стало.

Был Поль Мелье, а стал русский дворянин Павел Мельин. Царевич Алексей Алексеевич написал ему жалованную грамоту на две деревеньки и обещал еще денег, как домой вернутся.

Принимайте награды и командование Азовским флотом, адмирал Мельин.

* * *

Бояре смотрели ошалелыми глазами, иначе и не скажешь. Не бывало еще такого на Руси православной. Чтобы собрали Боярскую думу, да в тронный зал вошел не царь, а царевна, да как…

Софья шла молча. Ничего нового в царевне не прибавилось: ни дорогих украшений, ни изукрашенной одежды — простое черное платье. Два кольца на тонких пальцах да — новшество — тонкий венец на непокрытой голове. Темная коса змеится по платью, а голова не опущена, глаза скользят, словно бы ненароком, по боярским лицам, губы стиснуты и выражение лица у нее… такое…

Не подобает такого порядочной-то девице.

И… что это у нее в руке? Плеть, не иначе. Не та ли, которой Тараруя?..

Впрочем, осудить царевну не рискнул никто.

Ибо шли за ней рука об руку патриарх Питирим и протопоп Аввакум — и глядели так, что пропадала всякая охота спорить. Стало быть, патриарху хорошо, а тебе, боярин, неладно? Не многовато ли на себя берешь?

Софья шла молча. Да, знать бы им, толстомясым, сколько она усилий приложила, убеждая обоих священников. Убедила. Из шкуры вывернулась. Хотя протопоп и так ее поддерживал, видя, что не во зло сие. Просто иначе никак с ней не управиться, с боярской-то вольницей. Да и бунт, едва не вспыхнувший, был хорошим аргументом. Для Питирима же иные доводы нашлись, тому Софья больше на чувство вины давила. Когда брата чуть не свергли — молчал? Вот и сейчас молчи! Алексей ведь вернется и все припомнит…

И с этим спорить никто не решался. Любому, кто усомнился бы в возвращении по осени царевича, Софья бы глаза выцарапала.

Свита? Рынды, сенные девушки, боярыни… никого. Вся свита за дверью осталась. Родные хотели пойти с Софьей, но она запретила. Ни к чему сейчас, в следующий раз тогда…

Вот и трон… неужто?

Нет, на это Софья не пошла. Могла бы, но не сочла нужным. Заранее все продумала. Уселась на ступеньки, ведущие к трону — и бояре чуть да перевели дух. Все ж таки не окончательно мир с ума сошел, не командует еще девка государством!

Из-под темной одежды показался носок башмачка, коса на пол спустилась, церковники места по обе стороны от царевны заняли, как бы показывая, что верой крепко́ государство.

— Что скажете, мужи честные? — Софья смотрела прямо.

И первым — кто б сомневался? — выскочил Милославский:

— Государыня… позволь узнать, что значит сие? Не бывало на Руси подобного!

Что верно — то верно. Но Софья и не собиралась править.

— Неуж не ясно тебе, дядюшка? Отец мой умер, брат мой далеко, остальные в нашей семье не в силах справиться с горем. А потому, покамест Алеша не вернется, править буду я.

Вот тут Боярская дума взволновалась. Зашумела, загомонила… одно дело — ответа требовать, это царевна еще может, но чтобы так?

— А не тяжко ль будет сие? — поднялся боярин Шереметев.

Софья взглянула на него темными глазами.

Петр Васильевич, умный мужчина, в годах уже, ну да ладно. Вот Милославских недолюбливает и вполне взаимно. А стало быть — и ее.

— Коли бояре помогут мне, как это пристало слугам отечества, — тяжко не будет. А коли нет…

Пальцы Софьи выразительно легли на плеть, стиснули рукоять… к чести Шереметева, он не испугался:

— Не к лицу бы царевне и речи такие, и поведение…

— Не к лицу бы боярам вечор под кроватями прятаться да друг на друга наушничать, — съязвила Софья. — А коли поступили, как подлые люди, так и разговор с вами иной будет, и спрос тако же…

— Не много ль берешь на себя, девка?!

Софья прищурилась на мужчину. Нехорошо так, серьезно:

— Князь Голицын, надо же… Нет, не много беру. Ты же до сих пор не повешен, хотя Тараруй тебя упорно оговаривает.

Князя оказалось не так легко запугать:

— Повешен? А за что это? За наветы пустые?! Верный я слуга царю, а вот тебе б, царевна, сидеть у себя в светлице, а не ходить простоволосой, как девка непотребная…

Софья недобро усмехнулась, трижды в ладоши хлопнула — и дверь распахнулась. На золотом подносе внесли бумажные листы, поставили у ног царевны с поклонами.

— Вот показания Тараруя. Известно ему, что государя, отца моего, хитрым ядом травили — и делал это стольник его, Долгоруков Мишка. А ты, Алешка, ему способствовал в том, и не единожды. Кто захочет — читайте, копий наделано более чем достаточно.

Софья недаром назначила это собрание на полдень. Хованский действительно начал колоться, так что доказательства у нее были.

Голицын побледнел:

— Сие гнусный оговор, государыня.

Угу. Уже государыня. Повинуясь кивку Софьи, служанки принялись с поклонами подавать боярам листки допросов с нужными выписками. Как угроза дыбы и плахи повышает вежливость!

— А вот мы и посмотрим, оговор или нет. Домашних твоих опросим, дом обыщем, очную ставку устроим… Не всех змей я еще выловила, не всех…

Голос Софьи сорвался на шипение, глаза горели, она чуть подалась вперед — и как-то ей это удавалось? Сидя на ступеньках трона, в простом черном платье, с мраморно-бледным лицом — она была похожа на тварь из тех, что не упоминают к ночи. И впечатление это только усиливали священники в простых же черных рясах. Три пятна тьмы среди позолоты и ярких солнечных тонов, которые так любил Алексей Михайлович, били по глазам, привлекали к себе внимание… на что и было рассчитано.

— Стража!

Стрельцы, из оставшихся верными, ждать себя не заставили — и в палате осталось на пять человек меньше, чем пришло. Голицын, Соковнин, Лопухин, Одоевский, Троекуров — все было проделано так быстро и ловко, что никто и пискнуть не успел.

— А теперь поговорим серьезно.

Софья взяла с другого — и когда успели заменить? — подноса свиток бумаги, встряхнула…

— Прочтите, бояре, указы — и будем их в жизнь проводить.

Вот теперь, когда они были приведены в должное состояние, Софья могла работать спокойно. Теперь можно было обсудить письма к иноземным правителям с предложениями брака, теперь можно было сообщить, что надобно направить рудознатцев под Липецк — Софья отлично помнила, какое там было металлургическое производство, теперь можно было положить проект приказа о том, что ни один человек на государеву службу без образования более не попадет…

Можно потребовать, чтобы не только сыновьям, но и дочерям учителей нанимали. Нечего на Руси дур плодить, всякому известно, что от глупой жены умных детей не дождаться. Уж сколько это Софья в своем времени видела!

Теперь можно будет поговорить и о налогообложении, и о приказах, и о крепостях на границе, и о пушках, и о кораблях с каналами, и о всяком прочем…

Конечно, пугать их придется все то время, пока Алешки тут не будет, но не срывать же брата?

Софья отлично знала: дойди к нему письмо о смерти отца — он быстрее ветра помчится в Москву. А — нельзя. И войско бросать нельзя, и войну на этом этапе — тоже, и одному ехать опасно — нет уж!

Он — там. Она — здесь. И победа будет за ними.

* * *

Только в пять часов вечера Софья оказалась в своей горнице. Ненадолго, конечно, сейчас надобно идти к семье…

Царевна вошла в комнату, скинула с ног туфли… вот почему так бывает?

Хоть и из тончайшей кожи их шьют, и точно по мерке, но ежели туфля новая — то хоть где-то да натрет. Это, наверное, в любом веке так.

Тайный заговор тапочек против людей.

Девушки захлопотали вокруг, молча, но уверенно. Стерли с лица Софьи полкило косметики, наложенной с расчетом произвести впечатление, расплели косу, принялись массировать виски.

Царевна несколько минут сидела, откинувшись назад, потом нарушила молчание:

— Ну, кто что увидел?

Благо потайных отверстий в тронном зале на десяток девушек хватало. Вперебой, впрочем, не заговорили, начали по старшинству.

— Патриарх, хоть и молчал, но не по нутру ему все это. Он на бояр так смотрел, словно умолял прекратить…

— Воротынский явно смотрел одобрительно.

— Милославский выгоду искать будет…

Софья внимательно слушала, сравнивала со своими наблюдениями. Ну да, сегодняшнее выступление было постановочным. Отсюда и черное платье, и лицо, ставшее чуть ли не мертвенно-белым, и подведенные глаза, и подчеркнутые губы — нарочитый стиль, нивелирующий личность, но создающий ведьму. Отсюда и непокрытая голова — с образом не вязалось. Зато коса и венец куда как лучше смотрелись по контрасту со спокойным лицом. Другое дело, что зализывать волосы пришлось без всякой жалости, так, что теперь в висках ломило.

И арест…

Сложно было схватить мерзавцев с утра?

Да ничуть. Но — не так страшно. А вот сейчас… когда только что этот человек сидел рядом с тобой, а теперь его нет — он в пыточном приказе и может оттуда не выйти, несмотря ни на боярство, ни на княжеский титул… и это ведь главные. А есть, как и в любом заговоре, мелкая шушера, и ею тоже предстоит заниматься. Сорняки не по крупности пропалывают, а в принципе. Иначе через два дня опять грядка не тем заколосится.

Пусть ее назовут кровавой царевной, пусть. Но Алешка получит благодарных ему бояр.

— К вам, царевна, царевич Федор.

Софья кивнула девушке:

— Проси. А вы выйдите пока.

Рокировка была произведена мгновенно — и вот стоит мальчишка, смотрит ей прямо в глаза.

— Что случилось, братик?

— Соня… ты править хочешь?

У Софьи глаза стали квадратными:

— Федя, ты с ума сошел? На кой черт мне этот хомут?!

Брат мгновенно успокоился, словно с плеч тяжесть скинул.

— Вот и я подумал, что тебе это не надобно. Но спросить должен был… после сегодняшнего.

Софья кивнула на кресло:

— Садись, поговорим. Почему ты решил, что мне нужна власть?

— Ты сегодня пошла одна. Никого не позвала с собой…

— Так было надо. Если бы со мной пошли ты или Ванечка — это можно было бы потом счесть… нет, не как бунт против брата, но… вас могли бы попробовать на прочность. А вы ведь этого не хотите. У вас свои призвания. Наука, церковь…

— А Любава?

— С ее слезами? Она замечательная девочка, и нашему отцу повезло, но она — не воин. А я сегодня сражалась, разве что не оружием.

— Про теток и сестер не спрашиваю. Понимаю, — усмехнулся подросток.

— А раз понимаешь — должен и другое понять. Сейчас все мы будем… ждать. А ожидание — тягостная штука. И к тебе будут искать подходы.

— О чем я должен сообщать тебе. Верно?

— Абсолютно.

— Хорошо, что ты можешь копаться в этой грязи. Я бы с ума сошел.

— Феденька, а куда мне деться? Грош цена государству, где без государя все разваливается на глазах. Нам еще эту постройку крепить и крепить…

— Своей кровью, — мрачно закончил подросток.

— И детей, и внуков… Тебя через пару лет надо будет женить. У Жуана Браганского есть дочь, на год или около того младше тебя…

— Соня, ты это всерьез?

— Вполне. Мы можем взять неплохое приданое за девочкой, да и сами найдем, что дать взамен.

— А… я не хочу жениться! Я еще слишком молод!

— Речь пойдет и не об этом. Пусть невеста приедет к нам, поживет с нами, поглядим на ее воспитание, а там… либо ты, либо Ванечка.

— А почему не Алексей?

— Не знаю. На его выбор. Но для королевы… не знаю. Надо подумать, но вообще-то короля надобно повыгоднее продавать.

— Он тебе что — мясо на рынке?

Федя был искренне возмущен. Софья усмехнулась краешком губ. Эх, братик…

— Не мясо, но все мы товар на брачном рынке. И ты не представляешь, Федя, насколько ценный. Старый род, в родстве с Рюриковичами, не связанный до сей поры ни с кем… громадная территория, богатство, чистая кровь…

— Чистая кровь?

— Они в Европах так между собой перероднились, что в каждом втором браке уроды рождаются. А у нас пока родства с ними нет…

— А надобно ли при таком раскладе нам свою кровь их кровями портить?

— Так и мы ж не лыком шиты, плохих не возьмем.

— А Алексей одобрит?

Софья пожала плечами:

— Не знаю. Но неужто сложно посмотреть на принцессу? Чай, кусок не отвалится?

— Ох, Соня… хитрюга ты!

Софья усмехнулась:

— Федь, я ведь не для себя. Мне оно сто лет не надобно, я и вовсе замуж не хочу. И власть мне не нужна. А вот чтобы моя страна, мой дом, моя родина были сильными и выстояли и тысячелетия простояли…

— А по силам ли ты дерево рубишь?

Софья покачала головой:

— Нет, Федя. Одной мне оно не по силам. А вот ежели все мы, Романовы, навалимся — тогда справимся. Но только все. Подумай над этим…

— Я подумаю. Куда ты теперь?

— К палачам, узнать, что новенького. К патриарху.

— До ужина успеешь?

— Постараюсь.

Софья поцеловала брата в щеку, и Федя ушел. А девушка принялась собираться.

Опять в этот бой с головой, и сердце трепещет в груди…

* * *

Каждый день, как в бой. Каждый. И нет нам покоя. Гори, но живи… так может, так и стоит жить?! В огне — и отдавая всю себя без остатка?

Нет ответа…

* * *

В Нидерландах царило отчаяние.

Несколько дней назад умер Вильгельм Оранский. Умер от горячки, вызванной раной. Стрелявшего так и не нашли, но настроение в Нидерландах было то еще.

Проклятые французы!

Они, точно они! А кому еще это было выгодно?!

Мерзавцы! Все этот гнусный Людовик Четырнадцатый! Негодяй, мерзавец!!!

Нидерланды мечтали о мести.

Но вот проблема — кто должен был мстить?

Вильгельм был последним в своем роду, после его смерти династия Оранских обрывалась. Права на трон имели Нассау-Диленбургские, Нассау-Зиген, но последний был слишком стар и бездетен.

Нассау-Диленбургские? Тоже не выход. А есть ведь еще и принцесса Луиза, вышедшая замуж за Фридриха Гогенцоллерна. Но… как-то вот последнего не хотелось. Слишком уж он был… великим.

Возможно, кто-то из его детей? А пока править будут Штаты?!

Нидерланды бурлили, словно кипящий котел. А войска противника бесчинствовали на суше и на море. В одной из морских битв погиб великий де Рюйтер, после чего положение на море у Нидерландов стало уж вовсе грустным.

Впрочем, Васька с Радой успели выбраться. И ничуть не сожалели о сделанном.

Был приказ? Был.

Выполнен? Да.

Софья осталась довольна.

Весточку из Нидерландов она получила достаточно быстро и теперь потирала руки. Надобно отправить туда людей для вербовки — скоро начнется отток мозгов в соседние страны. Те, кто поумнее, побегут только так. Почему бы и не на Русь?

Голландцы прекрасные мореходы, инженеры…

А у нее верфи, корабли, шлюзы, канал, дороги, дамбы… все надо строить, надо торговать, надо…

Жестоко?

Нет уж. Жестокость — это когда получаешь удовольствие. А для нее сейчас есть экономическая целесообразность. Пусть она будет проклята, но Русь на ноги встанет! И начнет — при ней. И никто, никогда не сможет угрожать ей на суше или на море.

Не будет Вильгельма Оранского — не будет сильных Нидерландов и сильной Англии. Зато свои куски урвут Кельн и Мюнстер.

И она.

А то, что подозрение пало на Францию… ну что ж. Судьба такая… Не все Людовику радости, надо немножко гадости. Даже если он догадается, кто ему так напакостил, все равно доказательств не будет.

К тому же ее ребята привезли чай, кофе, пряности — для Школы все подойдет. И — да, десятка два луковиц тюльпанов.

Нидерланды переживали тот самый тюльпановый бум. Софья только фыркнула. Подумаешь…

Но тюльпаны распорядилась высадить в царской оранжерее. И как следует наградить ребят. Заслужили. Еще как заслужили!

Есть в этом какая-то циничная справедливость. Вильгельм наградил убийц де Виттов, она награждает его убийц….

Да, теперь у Якова есть непристроенная дочь. Принцесса Мария… но надобно ли на Руси такое добро? Нет. Свататься к ней Софья не собиралась. Тем более — для Алексея, единственного, кто подходил по возрасту.

Перебьются. Пусть вон за испанского Карла ее замуж выдают! Его все равно не жалко. С Францией он породнился, теперь еще и с Англией…

Впрочем, король Яков и не подыскивал супруга для дочери на Руси. Он прикидывал, кто может послужить заменой Вильгельма Оранского, и выжидал. Не в его же стране война? Можно и посмотреть, чем дело кончится.

* * *

Крым агонизировал.

Точнее, агонизировало вольное татарское житье-бытье. Их чесали с трех сторон, лупили без малейшей жалости и милосердия, поджигали стойбища, освобождали рабов, угоняли в плен тех, кто вчера еще мнил себя господином…

По землям Крыма двигались три войска.

Первое — вдоль побережья, царевича Алексея Алексеевича. Параллельно с флотом, продвигаясь к Бахчисараю, вырезая все на своем пути, время от времени принимая бой с некрупными силами противника — не было у турок в этом районе серьезного флота. Вроде как и ни к чему.

Кто ж будет боевой корабль держать в болотце на заднем дворе? Османы и не держали.

Чорбаскары, Кафа, Судак… города ложились им под ноги. Угроза с воды, угроза с суши… повоевать всерьез пришлось только в Кафе. Да и то сказать — в Кафе были крупнейшие рабские рынки, а потому обычное предложение о сдаче — вон отсюда с тем, что на себе унесете, было встречено без энтузиазма. Рабов же на себе не унесешь, а какая прибыль теряется!

Нет, так дело не пойдет!

После отказа Алексей Алексеевич взбеленился — и приказал штурмовать.

Пусть крепки были стены Кафы — одиннадцать метров в высоту, два в ширину, но это был не город воинов. Отнюдь.

Торговцы, и только они заполняли улицы. В гавани стояли десятки, едва ли не сотни купеческих кораблей… и по ним без всякой жалости прошелся пушками адмирал Мельин. А сражаться?

А чтобы сражаться, надо сначала выйти из порта, развернуться к врагу… да кто ж дал бы им этот шанс?!

Ежели сначала на горизонте появился флот, а уж потом…

Сейчас захваченных кораблей хватало для перевозки войска — чем и пользовался Алексей Алексеевич. Разве плохо? Часть войска идет по суше, часть на кораблях, раненые только на корабле, да и провиант перевозить удобнее, и воду…

Да, вода.

Вот где была главная проблема. Зная от Софьи, что не так страшен поход, как его последствия, Алексей особое внимание уделял гигиене. Воду — только кипятить, в крайнем случае мешать с вином, уксусом, брусничным, клюквенным соком. За нарушение приказа — палкой по хребту, все безболезненнее выйдет. Продукты хранить со всеми предосторожностями, ничего гнилого в пищу не класть, нужники устраивать не рядом с палатками, а чуть поодаль — сразу десяток на все войско…

Что-что, а элементарные азы гигиены Софья брату вбила в голову накрепко — и потому удалось избежать в войсках приступов кишечных инфекций.

Что у русских, что у казаков…

Кто сказал, что война — это с саблей на лихом коне? Это для гусар так было! А для полководца — это всегда тяжкий каторжный труд, иначе и не скажешь. Куча мелких дел, которыми приходится заниматься, вплоть до донесений о заболевшей лошади. Казалось бы — подумаешь, лошадь заболела! Авось не сдохнет…

А если?

От болезни еще ни одного коня не застраховали. Вообще пока страховых компаний не было. Пара эпидемий — и останешься ты без войска. Легкой конницей были башкиры, казахи, и без них куда как тяжелее станет отбиваться от татарских налетов.

Да, не привыкла татарва воевать. Вот налеты, прийти, пограбить, пожечь — это их, это влегкую. А вот когда война приходит к ним…

Главное богатство кочевого народа — это его стада. И как их спрятать в степи? Да никак. А по следам стада легко найти и стойбище. А зачистка…

Жестоко?

Гуманисты тоже еще не родились, а те, кто родился, тщательно маскировались, ибо жестокий век не признавал никаких доводов в пользу человеколюбия.

И даже попытки татар поджечь степь не давали результата. Хорошо поджигать, когда врагу спасаться некуда. А ежели рядом корабли? И есть где переждать опасность?

Алексей, впрочем, не расслаблялся. И Кафа показала, что он прав.

Сначала город приготовился к сопротивлению. Сначала…

Войско, как и положено, подошло к стенам города. Алексей Алексеевич пожелал говорить с командиром гарнизона — и на стену явился Юсуф-паша. Кстати — дальний родич прославленных Кепрюлю, мужчина умный и серьезный. Абы кто в таком городе наместником султана не станет, просто не сможет все это держать в узде. И вежливо поинтересовался: чего желает русский царевич?

Царевич желал город. Турки могли погрузиться на галеры и проваливать к себе, татарам предлагалось остаться. Да, и рабов тоже оставить. С собой можете взять то, что унесете на себе. Да, городская казна тоже остается. Расходы на войну надо как-то окупать.

Юсуф-паша в самых обходительных выражениях уточнил, отдает ли русский царевич себе отчет в происходящем. У него десятитысячный гарнизон, у него почти сотня кораблей, в городе есть и провизия, и колодцы. К тому же должен подойти флот Пири-паши…

Ах, уже не должен?

Жаль, очень жаль. Но ведь он не один, этот флот! Османы такого не простят! Нет, ни за что не простят!

Алексей Алексеевич так же вежливо разъяснил, что Османы ему не указ. Ибо они — далеко. И у них свои войны. С Венецией, Персией, Австрией, опять же на море турок теснят, на чем свет стоит — одним словом, товарищи раньше надорвутся, чем сюда примчатся. Тем более так скоро, как того требует ситуация.

Юсуф-паша вежливо напомнил, что стены Кафы крепки и могущественны. Более десяти метров в высоту… и царевич рискует долго просидеть под теми стенами.

Царевич пожал плечами. У него хватит отрядов, чтобы блокировать выход из Кафы — и сделать ее ловушкой. Сам он пойдет дальше, а вот вы останетесь здесь.

Без подкрепления, без помощи, без продовольствия… ах да, и без кораблей! Потому что последние просто сожгут.

Да и насчет стен — еще вопрос, так ли они неприступны. Наука — великая штука. Или шутка… одним словом — в Керчи и Азове тоже думали, что их стены прочны, но пали ведь…

Юсуф-паша опечалился. И сделал то, что и должен был сделать умный человек.

Попросил время на размышление.

* * *

Поль Мелье сидел на палубе корабля, посасывал трубочку, в которой не было табака, и размышлял о жизни. Вот ведь она как оборачивается-то!

Вырос на кораблях, прошел путь от юнги до боцмана, бывал ранен, попадал в плен — и в последний раз думал уже, что жизнь кончена.

Ан нет.

Павел Мельин, изволите ли видеть…

Закурить, что ли? Или просто табачку пожевать?

Мода на курение пошла не так давно, но моряки к ней пристрастились быстро. В том числе и Поль. В плену у турок такой возможности, конечно, не было. А вот на Руси…

А на Руси не любили табак, считая его диавольским зельем. Ну, Поль и не стал его употреблять. А иногда хотелось, очень хотелось. Но…

Русский дворянин.

Обычный мальчишка из Марселя.

Русский адмирал.

Обычный боцман на французском корабле.

Франция, милая любимая родина… вернуться туда? Когда-то доведется? А вернуться обязательно надо, хотя бы чтоб семью забрать…

Да, именно так! Забрать семью и попробовать поехать на Русь. Царевич уже обещал, что адмиральского места Поля не лишат, но желательно в таком случае было бы, чтобы он принял русское подданство. Хорошо бы еще и веру, но тут уж — по желанию.

Вот на этом месте Поль в свое время споткнулся. Он-то был добрым католиком и не имел никакого намерения менять веру отцов, но тут уже широту души проявил государь.

Поль, Бог един. А то, что придумали люди, пусть для них и остается. Мой зять — католик, а моя сестра никогда не забудет веру предков, но они счастливы. Разве этого мало? Проявляйте уважение к обычаям страны, где вы будете жить, — и этого будет довольно.

Так, может, стоит съездить на родину, перевезти сюда родителей, жену, детей… им здесь наверняка будет хорошо…

— Адмирал, слышите?

Не просто так Поль предавался размышлениям, ой не просто. Обговорив все с царевичем и с Иваном Морозовым, они были более чем уверены, что часть турецких кораблей постарается под покровом ночи выскользнуть из гавани. И — ждали.

Так оно и вышло.

Шесть галер и несколько фелюг попытались сквозануть в темноту…

А зря.

Казачьим чайкам они были на один зуб, но требовались не просто казаки с их абордажем, о нет! Требовалось напугать!

А потому…

Казаки просто обнаружили беглецов и подали сигнал, а уж Поль распоряжался дальше. И именно он скомандовал — огонь! И следил, как по правому борту расползаются два громадных костра. Стреляли-то сначала «греческим огнем», а потом зажигательными снарядами. Так что…

Две галеры горели свечками, кто успел — прыгали за борт, оттуда доносились истошные крики рабов…

Еще четыре окружили и брали на абордаж. Эти выжили, те умерли… почему?

Как говорят сами турки — кисмет.

Из мелких суденышек не ушло ни одно. Да и те четыре галеры не сильно сопротивлялись. Зрелище ужасной гибели идущих впереди парализовало турок и — как надеялся Поль — тех, кто смотрел с высоких стен Кафы.

И — да, на следующий день переговоры прошли гораздо более продуктивно для русских. Юсуф-паша представил себе, что могут наделать в его гавани «греческий огонь» и новые пушки русских, которые достреливали туда, куда не доставали турецкие, ужаснулся — и согласился на капитуляцию.

Через десять дней Кафа перешла в руки русских.

* * *

Софья смотрела в стену остановившимися глазами.

Вот так вот, дорогуша. Этого хотела? Получи и распишись! Ты в своей жизни много чего делала, а списки на казнь утверждать как-то не доводилось. А надо…

Придется…

Хованский, наконец, разговорился, начали каяться и Долгоруковы, но истинное удовольствие Софья получила, читая признания старца «Полоцкого».

Все верно, куда не пускают, туда и лезут. Вот протестанты как-то на Москве были — в Немецкой слободе, а вот католиков… они тоже были! Но иезуитов не было! А хотелось.

Идея была неплоха — воспитать царское потомство в культуре Запада. Воплощение подкачало — и тогда, как это уже не раз бывало, они решили пойти через кровь.

Да, не раз.

Не первый раз случались странные и необъяснимые смерти государей, их жен, их матерей, вспыхивали необъяснимые бунты, предавали и били в спину самые, казалось бы, верные…

Сейчас она встала на пути этой силы. Именно она.

Софья прислушалась к себе. Да нет, гордости не ощущалось, ощущалось желание… танцевать!

Да, именно так! Встать с кресла, пройтись по кабинету в вальсе… видит Бог, если она будет жива — она обязательно научит всех танцевать вальс! Великий, бессмертный вальс — и его король да будет бессмертен вовеки!

Ничего удивительного в ее реакции не было — организм, получивший сильный стресс, защищался всеми средствами. Переключал разум… но ненадолго, совсем ненадолго. Софья в любой из своих жизней была воительницей — и большей радости, чем схватка с достойным противником, для нее просто не существовало. Да, в этой битве победительницей она не выйдет, но иногда ничья — более чем достойный результат. Только представить себе — орден иезуитов, который, говорят, и в XXI веке отлично себя чувствует, и одна-единственная соплюшка против них. А ведь они сейчас в силе, сожрут и облизнутся…

Софья чуть поежилась.

Пусть попробуют!

Не будем слишком самонадеянны, но на ее стороне играет расстояние — и обычаи. И то и другое не даст иезуитам спокойно шляться ни по Москве, ни по Руси. Тем более, Симеон, оказавшийся недостаточно крепким, чтобы выдержать пытку, и достаточно сильным, чтобы не сдохнуть — берег себя, нечисть иезуитская, небось следил за здоровьем! — закладывал всех, кого мог вспомнить.

Два десятка иноземцев, которые весьма уютно чувствовали себя в Немецкой слободе.

Софья подержала лист кончиками пальцев, быстро поставила росчерк и печать.

Арестовать их поручим Патрику Гордону — это его территория.

Бояр будет арестовывать… м-да… а хоть бы и Ежи Володыевский! Он сейчас здесь, он знатный шляхтич, так что урона чести тут нет никакого. А вот остальное…

У него нет преклонения перед боярами, он не привык с детства шапку гнуть. Скажут — тащить и не пущать, так он и сделает. А кто сопротивляться будет, так и в зубы можно…

Бояр?

Так не царя ведь! За такие выходки Алексей Михайлович об них бы посох обломал! А она девушка хрупкая, нервная, она посохом не может. Придется уж по-простому…

Второй росчерк занял свое место.

Далее…

Стрелецкие полки надо расформировывать — и переделывать в другие. Разослать по дорогам аналог «летучих отрядов» — чистить страну от татей и шишей. Расплодились, понимаешь! Стрельцам объяснить. Что они себе так прощение зарабатывают, самих татей — на строительство, там и так татары, лишняя сотня сволочей погоды не сделает.

А еще…

Вот последний список был самым неприятным. Но — необходимым. Примерно двести человек, которые в той или иной мере знали, что и как будет, которые мутили народ и подбивали стрельцов…

Двести. Человек.

А ведь они не на елке выросли. У них есть семьи, жены, дети, которые останутся без кормильца… И брать таких детей в царевичеву школу — губительно. Самой волка растить, который тебе в глотку вцепится?

Но и…

Как же быть, как быть? Помиловать? Народ не поймет. Да и потом, они ведь опять начнут бунтовать, думая, что мягкость — признак слабости. Только доделывать придется Алексею, а она это брату не оставит. Пусть у него будет поменьше таких кровавых приказов.

Казнить, нельзя помиловать. Запятая была проставлена.

Но все-таки девушка взяла перо и принялась чертить дальше.

Значит, так. Казнить. Имущество на Москве отобрать в казну. Это однозначно. Жен и детей… куда?

Что-то мелькало в голове у Софьи, кажется, Петр Первый когда-то вешал стрельцов чуть ли не тысячами? Но что случалось с их родными потом?

Она не помнила…

Итак. Женам предоставлялся выбор. Либо их принимает обратно их семья — еще одна проверка на вшивость. Ведь ежели стрельчиха в замужестве, позабыв про родню, вела себя не по-божески, кто ее обратно примет? Причем родные стрельчих должны были прийти к царевне и подать челобитную. Поставим для такого случая ящик или кого из учеников посадим, пусть учатся…

Это первый вариант.

Второй же…

Монастырь.

Безоговорочный.

А дети?

Опять-таки ничего лучше Софья не могла придумать. Значит, будем расформировывать семьи. Младших детей — к царевне Ирине, в ясли. Старших же…

Мальчикам дать возможность искупить свою вину на службе короне. Девочкам дать приданое и выдать замуж. А до тех пор распределить их по одному человеку, по разным семьям. По разным городам, по деревням… Да, ненавидеть будут. Но и выбора у нее нет.

Самый простой вариант — на Соловки или на все четыре стороны, но это — убийство. А тут…

Софья выдохнула — и решительно завершила лист своей росписью. Поставила печать.

На Алешку она такое не взвалит. Она-то — огонь и воды прошедшая баба, которая в XXI веке перестройку видала, путчи, демократов и прочую шушеру — и то ей тошно и гнусно. А мальчишка?

Пусть хоть как потом назовут, переживу.

* * *

Второе войско под командованием Яна Собесского двигалось навстречу царевичу Алексею. Они шли по берегу Азовского моря мимо Миуса и Молочной, к Арабатской косе, затем по косе до устья Салгира, и в глубь Крыма.

Мужчине было тяжело воевать с татарами, но ведь ему многого и не требовалось. Вода была, а ему надо было всего лишь разорять их поселения — и с этим он справлялся, бесчинствуя между Кадскими и Молочными водами.

Что было богатством кочевников?

Скот. А потому войско Яна не испытывало нужды в пище. Вода также была, с налетами татар справлялись силами польских гусар. Легкая конница, вооруженная копьями, саблями, кончарами, успешно гоняла таких же легковооруженных татар, не подпуская их на достаточное для выстрела из лука расстояние, патрулировала окрестности вокруг войска — и отлично справлялась со своими обязанностями. Благо пока для коней вдоволь было и еды и воды.

Самой большой неприятностью для Яна становились кишечные инфекции, от коих страдали люди. Но потом, мешая воду с вином, постепенно преодолели и это.

Третье войско под командованием Ивана Сирко шло от Перекопа вдоль берега. Оставив в крепости для ее защиты изрядную долю своего войска, они, тем не менее, не испытывали нужды в людях, полагая, что воюют не числом, а умением. Пусть не родился еще тот полководец, который это произнес, — эта истина была ведома всем, просто мало кто мог применить ее на деле.

Стычки, налеты, подожженные татарские селения, освобожденные рабы, которых отправляли в крепости…

Агония была очевидна всем, и в том числе — Селим-Гирею.

Татары вообще вояками не были, чего уж там! Шакалили при турецком войске, стараясь урвать кусок добычи и не подставить шкуру под пинок, но быстро теряли боевой дух и стремились удрать в сторону, пограбить, поозоровать на чужой земле. А уж тут…

Бесплодное сидение под Азовом могло продолжаться сколь угодно долго, тем паче что русичи не давали заскучать гостям, то совершая вылазки, то травя колодцы. И это начало давать свои результаты.

Мало того, по реке совершали рейды корабли, наплевательски обстреливая татар, которые выли со злости, но поделать не могли ничего. Разве что обстрелять в ответ?

Но у русских пушек было преимущество в дальнобойности. Хоть небольшое, но его хватало, чтобы оставаться безнаказанными.

Селим-Гирей пожелал вступить в переговоры с Ромодановским.

На этот счет Григорию были оставлены не только инструкции, но и Воин Афанасьевич.

Это случилось очень просто. На шестьдесят второй день осады, в полдень, к Азову подъехал татарин с белым флагом и сообщил, что хан, великий и солнцеподобный, могучий и грозный и т. д. и т. п., желает поговорить с презренными врагами, проявляя к ним невиданную до той поры милость.

Враги в свою презренность не поверили, но поговорить согласились. Видимо, поняв, что три дня были явным преуменьшением — тут на годы бы считать, крымский хан решил попробовать еще раз предложить сдачу.

И ровно через два часа Селим-Гирей подъехал к мосту, на который ради такого случая со стены спустили Григория Ромодановского, Воина Афанасьевича и еще пятерых воинов — случись что, они дадут полководцам время уйти.

Но хан не собирался мошенничать, да и со стены за ним наблюдали.

Первым, как и полагалось вежливому человеку, заговорил Ромодановский:

— Мое приветствие и почтение блистательному хану, чья слава дошла до всех концов Руси!

По-турецки он говорил не слишком бегло, но достаточно чисто — нахватаешься тут. Селим-Гирей кивнул толмачу и медленно заговорил.

— Великий хан, — титулы Ромодановский привычно пропустил, — приветствует достойных противников. К сожалению, сердце его омрачила печаль, потому что ваши братья разбойничают на его земле…

На это мог ответить любой русич — и Ромодановский не стал исключением:

— Сотни лет подданные хана угоняют наших людей, словно скот, грабят, режут, насилуют… мы пришли за своими людьми — и не уйдем без них.

— Если вы будете продолжать бесчинствовать на чужой земле, султан уничтожит вас.

Ромодановский усмехнулся, привычно огладил бороду:

— Коли султан пожелает уничтожить нас… так мы уничтожим султана.

Селим-Гирей гнева не сдержал, рука сама к сабле потянулась, но потом опамятовался. Бесчестье — на переговорах руку поднимать.

Небрежным жестом отослал подальше и толмача, и охрану. Видя такое дело, и Ромодановский кивнул своим людям. При нем остался один Ордин-Нащокин.

— Что хочет русский царь, чтобы уйти с моей земли?

По-русски Селим-Гирей говорил достаточно понятно. Картавил, конечно, глотал окончания слов, но Ромодановский его понимал. И даже смотрел с сочувствием. А как тут правду скажешь? Но и лгать не стоило, все равно это уже ничего не поменяет:

— Мы пришли навсегда. И не уйдем.

Селим-Гирей потемнел лицом. Сбывались худшие опасения. Не набег, нет. Завоевание. И… он был умен, этот крымский хан, которого современники уже не назовут «Мудрым».

— Вы умрете.

— За нами придут другие.

Селим-Гирей смотрел на него и понимал, что иначе — никак. Эти люди готовы стоять до последнего — и готовы здесь умереть. Он может уничтожить их, но вслед придут другие.

А его земля стонет под копытами коней захватчиков. И есть только один выход — захватить мятежную крепость, сровнять ее с землей — и идти, догонять русичей уже в Крыму. Тогда есть возможность победить.

— Мне жаль. Вы умрете.

Ромодановский усмехнулся:

— На все воля Божья.

На том и кончились мирные переговоры. Мужчины разошлись в разные стороны, Селим-Гирей поскакал к своим войскам, а Воин Афанасьевич тронул Ромодановского за плечо.

— Григорий… дозволь…

Ромодановский внимательно слушал его, пока поднимали их на стену на веревках, слушал на стене… и наконец — кивнул.

— Бесчестно сие…

— Грех на мне будет. — И вдруг выплыло оттуда, из вечеров в царевичевой школе, из споров и разговоров: — В войне изначально чести нет, так что не стоит и горевать о ее утрате.

Ромодановский был не согласен, но и не спорил.

Селим-Гирей, конечно, обратил внимание на то, что что-то вспыхивает яркими искрами на башне Азова… но что? И для чего?

Гелиограф работал. Почтовых голубей перехватили бы, сокола, гонца тоже, а вот гелиограф, отчетливо видный на сотню километров окрест — благо день был ясным, — ни перехватить, ни расшифровать не получилось.

Воину Афанасьевичу того и надо было.

* * *

Приступ начался с рассветом. Татары лезли на стены, словно бешеные муравьи, подтаскивали пушки, стремились завалить русских числом, но Ромодановский пока держался. И держался, видит бог, неплохо. На татарские пушки отвечали пушки русские, подкопы закидывались ручными гранатами, а лезть на стены…

Ну, лезь. Посмотрим еще, как долезешь.

Селим-Гирей командовал с пригорка. Выбора у него не было. Уничтожить врага здесь, вернуть себе Азов — либо сровнять непокорную крепость с землей — и идти обратно, в Крым. Впервые он узнал, каково это — когда земля горит под ногами. Твоя, родная земля. Впервые не татары ушли в набег на чужую землю, а кто-то пришел к ним. И степная трава щедро поливалась татарской кровью.

Азов не сдавался. Казаки тут четыре года сидели, а Ромодановский вообще намеревался навсегда крепость Руси оставить — и потому пушки палили в ответ, проделывая широкие борозды в рядах нападающих и снижая их боевой дух.

Этот день так и закончился вничью — разве что убитых татар было в несколько раз больше. Русских-то защищали стены Азова, а татарам надо было туда влезть.

Самое интересное началось ночью.

Да, у реки теперь были выставлены караулы.

Да, корабли не могли спуститься вниз, не попав под обстрел.

Но кто решил, что они не могли подняться? Каланчинский остров потому так и назывался, что — остров. Окруженный с одной стороны Доном, с другой — рекой Каланчой. Ну что поделать, ежели татары были сухопутными. Всадники, кочевники — беды они теперь ждали от Дона, его и стерегли. А то, что можно пройти и по другой реке, дойти до нужного места и высадить десант… Даже не особо скрываясь, средь бела дня. Татары, между прочим, это направление даже не патрулировали. Ждали ворогов с казачьей стороны, с верховьев Дона, но никак не со стороны моря. Чем русичи и воспользовались. Еще ранней весной, когда Алексей Алексеевич раздавал новинки, привезенные из Дьяково, и указания, все обговорено было не по разу и сейчас претворялось в жизнь.

На коней? Кстати — захваченных у татар.

А откуда…

А вот оттуда.

Крепость Лютик, что стояла на Мертвом Донце.

Ромодановский не стал сосредотачивать все свои силы в Азове. Часть людей ушла на кораблях, а потом просто подождали, пока татарское войско пройдет мимо Лютика.

Захватывать готовились Азов, туда и ушло все войско. А Лютик — что? И крепость небольшая, и гарнизона там нет… ну и не тронули. Оставили человек двести татар — и ушли вперед.

Конечно, эти двести человек помехой не стали. Вообще.

Русичи просто высадились на берег, вырезали их в одну прекрасную ночь и позаботились, чтобы никто не ушел.

А получив сигнал от Азова, приготовились.

В условленном месте ждали люди, ждали кони… далеко ли расстояние?

Далеко, да делать нечего. Для бешеной собаки семь верст не крюк, для людей пять верст — мелочь. Прошагать — и обрушиться.

Бить там, где не ждут, и тогда, когда не ждут, — вот главное правило победоносной войны. Бить безжалостно и наотмашь. Казачьи чайки причалили там, где было наиболее узкое место между Каланчой и Доном, высадили десант, вытащили кораблики на берег и отправились следом.

К Дону.

Переправиться, пользуясь заготовленными заранее плотами, переправить коней — и вперед.

Только вперед.

* * *

На стене Азова в эту ночь не спали. Казалось бы, день был тяжелый, но…

— Придут ли?

— Должны прийти.

Ромодановский сомневался, чего уж там. Не верил он все же до конца в придумки царевичевых воспитанников. Хотя Софья бы сильно оскорбилась за гелиограф. Воин Афанасьевич хоть и не оскорблялся, но был уверен:

— Эту игрушку в хороший день за сотню верст видать. Кому надо — и увидели, и услышали…

— Да знаков не подали.

— Нечего татарву на них наводить.

— Коли не придут, так мы не более трех дней тут выстоим. Хан ровно как озверел…

— Кто б на его месте не озверел? На его землю в первый раз война пришла…

— Поделом шакалу…

— Пойду я готовиться.

— С Богом.

Воин Афанасьевич усмехнулся и отправился вниз. К своим людям. Когда все начнется, они ударят татарам в спину. Тут уж либо пан, либо пропал — сегодня все решится.

Селим-Гирей назад не повернет, им же отступать некуда. Сейчас многое решится. Воин Афанасьевич смутно понимал, что сегодня ночью творится история, но до размышлений ли о судьбах человечества? Лишний раз проверить зажигательные бомбы, гранаты, пушки — и приготовиться.

* * *

Не спал и Селим-Гирей, тоскливо было на душе у крымского хана. Где он ошибся? Как попустил?

Вроде бы все правильно, султан позвал — татары пошли. Но…

Пока они гуляли в польских землях, захватили их родной, личный, можно сказать, Азов. И отдавать назад не собирались.

Тоже ничего удивительного, он из рук в руки переходил чаще, чем кубик в нардах. Но…

То, что творилось на его землях…

Селим-Гирей шкурой чувствовал неладное. Русичи в этот раз пришли не баранами, а волками. И уходить не собирались. Они резали, рвали, жгли… мог бы хан — взвыл бы.

Это неправильно!

Это в корне, жестоко неправильно! Так не должно быть!

И не радовали хана ни послушные наложницы, ни сладости, ни драгоценности. Тяжко было у мужчины на душе… Потому и бился он сейчас за Азов, понимал, что ежели выбьет он отсюда русичей, то остальным перекроет выход из Крыма — и устроит кровавую баню. А коли нет…

Неужели — конец?

Неужто он будет последним крымским ханом?

Размышления оборвал шум снаружи.

Штурм?!

Но КАК?!

А дальше размышлять было некогда. Все вокруг закрутилось в бешеной горячке боя.

* * *

Бить неожиданно, бить сильно, бить всем вместе — вот основные правила маленькой победоносной войны. Почему маленькой? Так в большую она переродиться и не успеет, коли все правильно сделать. Ромодановский, хоть правил для себя и не формулировал — сие баловство одно, — да сделал все правильно.

Когда ночью в татарский тыл ударили конница и картечницы, перевезенные на телегах, шум поднялся знатный — и русские, которые вышли подземным ходом, не стали мешкать.

Под стенами никого не было, татарский же лагерь атаковали с двух сторон.

Что такое ночная атака? Ну, для начала — это сумятица. Да, были часовые, но они полегли первыми. Казаки, между прочим, тоже не лаптем щи хлебали, по тяжелой жизни на Дону снимать часовых становилось почти искусством. А потом…

Да, сила татарского войска — это его конница, но она же и слабость. Кони, между прочим, боятся огня, шума, криков боли… вот это им русские войска и обеспечили. И сколько ни говори, что лошадь — милое, умное, обаятельное животное, которое никогда не бросит своего хозяина…

Это верно.

С другой стороны — это милое животное, вставая на дыбы и лупя копытами по воздуху, любому способно обеспечить тяжелые травмы.

К тому же при штурме крепости конница не нужна, коням по лагерю свободно бродить тоже никто не позволит, так что все они содержались в одном месте. Вот по этому месту и пришелся первый удар русских. Снять часовых, факелами, саблями, волчьими шкурами, воплями и картечью придать коням нужное направление — и пусть бегут. Разве что еще десятка два всадников с ними пустить, чтобы с пути не сбились.

И вся эта конная масса налетела на татарский лагерь.

Конь никогда не наступит на спящего человека?

Безусловно! Но ведь и людям несвойственно топтать и калечить друг дружку. И однако же, в толпе, в возбуждении, в истерике…

Больше всего нападающим было жалко коней.

Ночь наполнилась криками боли и ярости, конским ржанием, а потом и предсмертными хрипами. Потому что за конями шли люди. И уж они не знали ни пощады, ни сострадания. Татарский лагерь брали в клещи, нещадно вырезая всех, кто попадался на пути. Пленные?

О них никто не думал.

Здесь и сейчас решалось, быть Крыму татарским или русским. Именно здесь и именно сейчас.

* * *

Селим-Гирей смог-таки совершить чудо. Сбить в отряд своих телохранителей, какую-то часть войска — его шатер не попал под обезумевший табун, — и теперь хан сам взялся за саблю.

И был воистину смертоносен.

Любой, кто налетал на ханский отряд, ложился навзничь, чтобы уже никогда не подняться. Но о серьезном сопротивлении хан сейчас не думал. Ему надо было прорваться к краю поляны, уйти, чтобы вернуться потом с новыми силами. Вернуться, отомстить…

Распахивались ворота Азова — и оттуда шло войско. Русские не бежали, они словно на крыльях летели, слышались громкие крики… Они торопились вцепиться в горло исконным врагам.

О, если бы ему ночью не ударили в спину, если б они осмелились выйти днем — он встретил бы их! Они бы кровью умылись, они бы все здесь полегли, но сейчас в темноте, когда стрелы не находят свою цель и стреляют только пушки…

Да и пушки какие-то странные. Не те, турецкие, что стояли на стенах крепости, вовсе не те. Легкие, удобные для перетаскивания, для мобильной стрельбы… откуда?!

До чего еще додумались эти дети шакала?!

Враги находились и в темноте. Кто-то же ударил ему в спину, и это были не корабли, нет. На Дону были дозоры…

Но кто?!

Как?!

Откуда?!

Эти вопросы стали последними в жизни Селим-Гирея. Перед лицом что-то полыхнуло — и мир исчез в ослепительной вспышке. Обнаружив очаг сопротивления, русские, не мудрствуя лукаво, забросали его гранатами. Боеприпасы восстановить можно. Жизни вернуть нельзя.

А потому взрывчатки не жалели.

Двух десятков гранат хватило, чтобы очаг сопротивления превратился в толпу охваченных страхом бегущих людей. И рассвет Ромодановский встретил уже за стенами Азова, обходя бывший лагерь и оглядывая пленных.

Их было не так много, не более пары тысяч из всего войска. Потери татар были страшными. Кони, картечь, взрывчатка…

— А главный их где?

Воин Афанасьевич, морщась, повел головой в сторону реки. Двигаться ему было не слишком удобно — ночью он получил сильную рану в плечо, и рука двигалась с большим трудом. Ромодановский уже приказал ему отдыхать, но отослать насильно не решился.

Посмотреть на труды рук своих, на свою победу — это привилегия каждого воина. Некоторые, говорят, ради такого и из гроба вставали.

Ромодановский пригляделся.

И верно, на берегу реки лежало несколько тел и одно из них…

— Точно ли он?

— Он. До последнего дрался, говорят… Опознали его…

Ромодановский кивнул. Уважительно.

— Надо будет его похоронить.

— И где же?

— Так, чтобы всем видно было. Чтобы все знали…

Ромодановский смотрел на тело, потом подошел поближе…

Смерть не пощадила крымского хана. Разорвавшаяся неподалеку граната сделала свое дело — и мужчину сильно посекло осколками. И все же его можно было опознать. Не по богатой одежде, нет. Но по чему-то такому, сложноуловимому, чем наделены только истинные правители…

Мужчины подошли. Сняли шапки, отдавая последние почести мертвому. Если бы все сложилось чуть иначе, он стоял бы над их телами. Кто знает, как поступил бы Селим-Гирей. Но русские не стали отступать от правил чести, даже в отношении врага.

— Пусть эти басурмане хоронят своих мертвых в одной могиле, — разомкнул губы Ромодановский, — а его…

К вечеру под стеной Азова вырос курган. Под ним, к вящему удивлению татар, которые не преминули бы скормить труп врага собакам, покоился Селим-Гирей.

В вершину кургана воткнули копье. Потом, уже несколько лет спустя, здесь поставят обелиск.

Белую стелу, словно вонзающуюся в небо. И на ее четырех сторонах будет выбито одно и то же — на русском, турецком и латыни.

Здесь лежит последний хан Крыма.

Селим из рода Гирей.

Да пребудет его душа в мире и покое.

Будут проходить годы, сливаясь в десятилетия, будут поливать дожди и щебетать птицы, будут зеленеть поля и смеяться дети. Обелиск будет стоять, напоминая о достойном враге.

Пусть побежденном враге, но Селим-Гирея стоило уважать.

Он умер, да. Но умер — сопротивляясь до последнего. Умер — непобежденным.

Тот, кто не имеет уважения к достойному врагу, и сам его не заслуживает.

* * *

— Что ты с ними делать будешь?

— Казнить. Есть варианты?

Софья выглядела так, что краше в гроб кладут. Ей-ей, для детского — ну пусть уже почти девического — тела бунт оказался тяжелой нагрузкой. И круги под глазами, и запавшие щеки, и землисто-серый цвет лица, и сурово сжатые губы…

— Но…

— Федя, Богом прошу…

На этот стон брат не мог не откликнуться. А что оставалось Софье?

Триста четыре человека.

Триста. Четыре. Человека.

Пока еще живых, но ее волей… Ее, черт возьми, волей!!!

И самое страшное…

— Налить тебе твоей заморской гадости?

— Налей.

Кофейник стоял тут же, укутанный в шерстяной шарф, чтобы не остыл. Рядом примостился кувшинчик с молоком. Царевич Федор ругнулся сквозь зубы, но сестре плеснул в небольшую чашечку кофе, щедро разбавил молоком. Предосторожность была нелишней — цвет у кофе был, что тот деготь. Два глотка — и сердце зайдется в бешеном беге.

— Это который кофейник по счету?

— Пока еще первый.

— Да неужели? Ты спала-то сегодня сколько, а, сестрица?

Софья задумалась. Кажется, часа четыре. Или даже пять?

Она точно помнила, что много. Раньше она себе и того не позволяла, просто сморило — и наглые девчонки решили ее не будить. Розог бы им за это всыпать по тому месту, которым думали! Поганки!

— Сонь, я насчет завтра.

— Слушаю.

И настолько тоскливыми были ее глаза — хоть волком вой.

На Болоте готовились плахи. Двадцать штук. Точились топоры, палачи потирали руки…

Триста четыре. Человека.

Из них более пятидесяти русских стрельцов. Православных, черт их дери! А ведь еще и…

В Немецкой слободе выцепили почти десяток резидентов от ордена иезуитов. Народ поднял шум, но авторитет Патрика Гордона был непререкаем. Его, кстати, как истинного шотландца, страдания иезуитов не трогали. Пусть он был и католиком, но достаточно своеобразным. Слишком уж доставалось Шотландии, чтобы люди там покорно слушали священников.

Москву лихорадило.

Старец Симеон оказался человеком не слишком стойким морально. Что сдохнет — Софья не боялась. Не настолько уж он стар, это первое, и второе — такие не дохнут. Такие живеют, жиреют и наглеют на глазах. Но не на дыбе.

Жестоко?

Нет, жестокостью было бы отдать его царской семье. Царевны, как узнали, кто отравил брата, покушался на них и планировал их смерти, слегка озверели. Разорвали бы на сотню маленьких симеончиков, не иначе. Препарировали бы не хуже студентов биофака.

Причиной покушения оказались иезуиты.

Еще бы! Русь, понимаешь ли! Они тут всю Европу накрыли, в мусульманские страны загребущие лапки протянули, а тут вроде как христиане — и упс! А у нас тут православие, проваливайте, откуда пришли! А страна-то богатейшая! А хотелка-то жжет!

План был прост.

Сначала посеять рознь в самом народе, для чего надобно подсунуть Никону харо-ошую идею! Конечно, святые книги надо унифицировать, кто б спорил, но кем и как?! Впрочем, потом Никон попер в дурь и половину сделать не успел, но заделки остались. Новая вера с «троеперстным кукишем», старая «истинная» вера… чуть не хватило до драки! Из Аввакума начали лепить героя и мученика, кстати, Симеон этому поспособствовать не успел, но хотел.

Вмешалась Софья.

В Дьяково до Аввакума было не добраться, а подбирать кого другого на его место… Он-то добирался до кого угодно из своей паствы! Так что…

Пришлось временно прекратить работу над религией и начать обработку царской семьи.

И снова споткнуться на Софье.

То есть тогда-то Симеон думал, что на царевиче Алексее, но это — прошлое. Сейчас он знал, кого ненавидеть. Зубами б глотку перегрыз, только дай дотянуться. Но кто же даст?

А еще те, кто по доброй воле работал на иезуитов, те, кто подбивал стрельцов на бунт, те, кто мутил народ… одним словом — завтра с жизнью должны были расстаться триста четыре человека — и Софья знала о каждом. О каждом читала, спускалась в допросные подвалы, в глаза им глядела, протоколы допроса кое-где наизусть выучила…

Легко ли подписывать приговоры?!

Софья вообще не знала, как живут политики в XXI веке. Или когда отправляешь на верную смерть во всякие Ираки и Ираны толпу мальчишек — ты не понимаешь, что стоит за твоим росчерком пера? Статистика — это ведь не живой человек, статистике не больно, она не плачет под стенами Кремля женскими и детскими голосами…

Пощади, царевна… пощади, голубушка, век за тебя Бога молить будем…

Софья тряхнула головой.

Выйти за стены Кремля не представлялось возможным. Стрельчихи, притащив с собой детей, просто караулили ее — и избавиться от них не мог никто. Не плетьми же разгонять… Или стоило бы?

— Ты и правда собираешься их казнить?

— Да.

— И присутствовать на казни?

Темные глаза были непроницаемыми. Федя вдруг подумал, что Софья совершенно не похожа на отца. У всех у них так или иначе проявлялась романовская кровь. Или голубизна глаз, или светлые волосы — Алексей так вообще был копией отца. Да, было что-то и от Милославских, но Софья не походила ни на кого. Темные — не черные, скорее коричневатые, словно соболиная шкурка, — волосы, темные глаза — тоже между карим и черным… И когда они светлели, как сейчас, казалось, что в них танцует алое пламя. Ясное умное лицо, серьезное и задумчивое. Красивое?

А вот это сложно было определить.

Софья была слишком личностью, чтобы просто быть красивой или смазливой.

— Собираюсь.

— Смотреть, как казнят триста человек…

— Триста четыре человека. И?

— Соня, ты же душу свою навсегда загубишь.

Темные глаза еще чуть посветлели:

— Ты не поверишь, Федя, но я это знаю. А разве у меня есть выбор? Если сейчас я отпущу тех, кто хотел нас всех вырезать, они ведь вернутся. С саблями вернутся — и ты одним из первых на них повиснешь. А когда Лешка вернется? Я должна эту ношу на его плечи перевалить? Самой чистенькой остаться, а ты, братец, пожалуйста, кричи по ночам от кошмаров, кусай подушку, проклинай себя… это я брату отдать должна?!

Федор даже на шаг отступил. Оправданий он ожидал, объяснений, но чтобы его же и атаковали?

— Сонь, ну прости…

— Ты за них просить пришел? Поди вон к царевне Анне! Она уж который день у Афанасия сидит, молится… Они его хотели с крыльца скинуть, чтобы толпа разорвала. Не успели, так это не их вина, это их Патрик остановил! Ежи со всех ног сюда летел, земли не чуял… Ты за них просить будешь?

Царевич посмотрел на Софью.

— Соня, а как ты потом с этим жить будешь?

— Выживу.

— Соня…

— Феденька… — Софья смотрела такими злыми глазами, что царевич даже назад шарахнулся. — Почему бы тебе не пойти сейчас в пыточную и не послушать, что должны были сделать с тобой, Катенькой, Машей, Ванечкой, Володей? А вот как послушаешь, почитаешь — так и…

— Но ведь есть же кто-то, кто был обманут?!

— Немного, но есть. И что?

— И завтра ты их тоже казнишь?

— А на кой черт мне те, кто своим умом жить не может? Бороды отрастили, а с мозгами проблема?! Не выращиваются?!

— Тебя народ проклянет.

— Так то меня, не тебя ж…

— Соня…

Софья вздохнула. Потерла лоб. И верно, кое-кого она бы помиловала. Пинка под копчик — и проваливай, дурак, но не в Москве же их оставлять?! Нет уж, кто на власть покушался, исчезнуть должен! Обязан!

— А сослать их нельзя? — Царевич словно мысль прочел.

— Можно-то можно, да сложно. Знают кто, знают что… Я сейчас не могу быть милосердной, Федя, иначе при следующем бунте нас просто сметут. Эти же и придут с копьями…

— А ежели…

Идею Софья выслушала со вниманием. Покачала головой, но потом смягчилась:

— Хочешь? Сам и пробуй. Сейчас прикину… но учти, многих я тебе не отдам. Сейчас выберу тех, кто сможет пользу принести. Кто за тридевять земель пойдет и их освоит. Да не слишком запачкался. Чтобы пахать, быки нужны, то верно.

— Иногда мне кажется, что ты не человек. — Федор даже поежился.

Софья смерила его насмешливым взглядом:

— Болван ты, братец. На то я и такая, чтобы ты в людскую доброту верил. Оно куда как легко за спиной у старших и сильных. А ты вот в жизни попробуй…

И Федор подумал, что она в чем-то права. Легко быть добрым за чужой счет. А вот так, как сестре? А Алексею, когда приедет?

Нет уж!

Никогда и ни за что не хотел бы он себе короны. Не вынесет.

Сломается.

* * *

Болотная площадь бурлила. От народу было черно и темно. Сновали разносчики, продавая пироги, покрикивали продавцы кваса и сбитня, скользили в толпе карманники…

На площади возвышались два десятка эшафотов — и палачи ждали. Ухмылялись.

Туман лениво скользил между людьми, касался лиц холодными пальцами, словно злорадствовал…

Отдельной группой собрались родственники казнимых — все, как один, в простых белых рубахах… еще хоть раз попробовать умолить царевну.

Да, именно царевну.

— Ой, Луша, ужас-то какой…

Лукерья прищурилась на подругу:

— Мотря, не след бы тебе сюда идти. Непраздна ведь…

— Да срок-то ранний. А событие какое! Говорят, царевна смертью лютой приказала тысячу людей сказнить!

— Пару сотен, не более. Да и не просто людей — тех, кто бунтовать задумал.

— Так бунта ж не было…

— Так это потому, что царевна вовремя в Москву успела.

Лукерья говорила хорошие и правильные слова, а пальцы нервно перебирали кончик косы. М-да… вот ежели бунт начался бы, ежели остановить его не удалось бы, тогда — да! Тогда все бы царевну поняли. А сейчас…

Народ шептался — и шептался нехорошо. Все чаще слышалось «кровавая царевна». И переломить это мнение никак не получалось.

Луша честно донесла о том в Кремль, девочкам, но… Что-то сделает царевна? Что тут вообще можно сделать? Хотя это же государыня Софья! Она обязательно что-нибудь придумает.

Но вот толпа заволновалась:

— Едет! Едет!!!

И верно, к Болоту двигался легкий открытый возок, в котором сидела царевна Софья. Без платка, с простым золотым венцом на голове, в алом платье, она смотрела прямо пред собой, холодно и надменно.

Темная коса змеей стекала по яркому шелку. Венец поблескивал алыми камнями.

За ней ехали конники, шли обережные стрельцы…

Других Романовых в возке не было.

— Милославское семя, — прошипел кто-то в толпе.

Царевна спокойно вышла из возка, который остановился рядом с самой высокой платформой, простучала каблучками сафьяновых сапожек по ступенькам, развернулась к народу.

— Слышите ли меня, люди добрые?!

Голос был звонким и отчетливым. И народ замер, стараясь не потерять ни единого слова. Тем временем всадники окружали помост.

— Сегодня за попытку бунтовать, за умышление на жизнь царской семьи будут казнены триста четыре человека. Для каждого будет оглашена вина его и приговор. Судите сами, сколь справедливо это.

И замолчала, опустилась в заранее приготовленное кресло, положила руки на подлокотники и замерла ледяной статуей. Стрельчихи качнулись вперед, в ноги броситься, умолять, но замерли, потому что на площадь принялись въезжать телеги.

Одна, две… пятнадцать, двадцать… и в каждой — люди. Все простоволосые, также в белых рубахах, в цепях, со свечами в руках — Софья не собиралась давать кому-то возможность сбежать.

Палачи приготовились. Родные и близкие бросились к своим, осеклись, натолкнувшись на охрану…

Стражники потащили на помосты людей из первой телеги… но почему-то за них никто не вступился?!

И то верно — Софья подобрала людей так, что в первых двух телегах сидели люди из Иноземной слободы, а за них просить никто не пришел. Патрик Гордон несколько дней проводил там большую разъяснительную работу, объясняя, что иезуитские шпионы — это, собственно, вовсе не добрые протестанты. И заступаться за них — себе дороже.

Тем временем по знаку Ежи Володыевского охрана у телег чуть раздалась, пропуская родных к стрельцам. Там начались крики и стоны.

Софья терпеливо ждала — и ее терпение было вознаграждено.

— Сестрица, прошу тебя о милосердии!

— Невместно царевне жестокосердие проявлять…

Откуда они появились — никто и не заметил. Высокий седовласый мужчина с гордой осанкой, с окладистой бородой, в простой черной рясе — и рядом с ним отрок в белой одежде. Ладный кафтанчик, светлые волосы… да что у них может быть общего?

Это Софья знала, с каким рвением царевич учился, как внимательно слушал Аввакума — ему б точно священником быть!

Глядишь, и патриархом еще станет.

На площади наступила тишина. Софья выпрямилась:

— Ведомо ли вам, за кого просите?! За татей, зло умышлявших! Чудом не совершили его, да хотели! Всех Романовых хотели извести, покамест брат мой с татаровьями злобными воюет!

Стало так тихо, что Софья едва не рассмеялась. Беден этот мир на зрелища — ни телевизора, ни даже театра толкового… Станиславский ее бы вмиг со сцены смел. Насчет своего актерского таланту Софья не обманывалась. А тут… даже детям рты заткнули!

— За людей прошу! Православных людей, с толку сбившихся, злыми латинянами обманутых!

— Сестрица, не карай их за глупость-то!

— А коли б кровь пролилась? Твоя кровь, Феденька?!

Роли были расписаны заранее и даже слегка отрепетированы у нее в кабинете.

Аввакум напирал на нехристианский поступок, Федор — на милосердие, Софья упиралась, отказывая потому, что «они же еще раз придут». «Они ж не помилуют!»

И — да. Таланта у Софьи не было. А у зрителей не было опыта парламентских дебатов. А потому…

Поддерживать накал страстей Софье пришлось минут пятнадцать. Потом какая-то кликуша не выдержала, выскочила из толпы стрелецкой родни, бухнулась в ноги царевне и заголосила так, словно ей в попу вилами тыкали:

— Царевна, заступница наша, не попусти, век за тебя Бога молить будем, один он у нас!! Кормилец!!! Пропадем ведь, голодные да холодные…

Софье того и надобно было. Истерика одной бабы будто спустила с цепи всех родственников казнимых, которые присутствовали на площади, — и те все падали на колени рядом с царевичем и Аввакумом, глядели то на них, то на Софью, как на последнюю надежду, рыдали, стонали, умоляли, размазывали сопли…

Софья наблюдала острым взглядом — и, дав народу выкричаться, подняла руку.

Все умолкли — и в этой тишине все увидели, как протопоп Аввакум опускается на колени, а рядом с ним царевич Федор.

— Коли казнишь их, царевна, руби и мою седую голову, ибо они стадо, а мы — пастыри духовные и моей вины в том бунте более, чем их!

— И моей! — Царевич Федор бухнулся в грязь рядом с учителем и наставником. — Мы должны были того не допускать, сестрица…

— А те, кто отца нашего отравил?

— Так ведь не стрельцы же! Их самих злые люди с пути истинного сбили…

Софья глубоко вздохнула. Задумалась на пару минут, еще нагнетая обстановку.

И наконец…

— Ладно же, батюшка! Ради тебя, ради просьбы брата моего, коего эти тати на копья поднять хотели, — пусть и не хотели, но могли же! — слушайте мое решение!

Слушали. Муха пролетит — услышали бы.

— Стрельцы. Приговор мой будет таков вам — вы отправитесь в изгнание. Возьмете с собой семьи, кто поехать с вами захочет, подворья ваши в казну отойдут, а вы поедете туда, куда я скажу. И жить будете там, где я скажу. Тогда живыми останетесь. Иначе… Либо смерть — либо постриг.

Вот тут Софья и поняла, что такое — народное ликование. Смело восторгом! Залило восхищением.

Кровавая царевна?

Милосердная!

А уж что обрушилось на Аввакума и Федора…

Когда те поднялись с колен, народ на них уставился, ровно на святых.

Софья усмехнулась про себя. М-да, не знаете вы, что такое PR-технологии — и, даст Бог, никогда не узнаете.

А она сейчас цинично размышляла, что в казне прибыло — и очень неплохо. Это первое.

Осваивать земли на границе с Китаем надо — это второе. И эти — освоят, коли жить захотят. Конечно, голых и босых их не отправят, но сейчас, вот как есть, вывезут за город. Там подержат в монастыре недельку, пока не соберут все потребное — и проваливайте. Вместе с семьями.

И третье, самое приятное. Она сейчас помиловала человек пятьдесят. Остальных никак нельзя, а эти были выбраны, как самые неповинные. По принципу — все пошли, и я пошел. Я рядом стоял. Командир приказал. Но власть уже не будет кровавой. Такие поступки, как милостыньку подавать. Бросит царь грошик — никто и не вспомнит, что он налоги повысил. Общественное мнение формировать надобно, а то как же! Власть должны ценить и любить, а не бояться. Тот же Петр, Софья точно помнила, головы рубил, да бунты постоянно были. То один давил, то второй… и надо ли нам такое добро?

Нет уж. Будем зарабатывать братишкам популярность.

Аввакум царевне поклонился, собирался было с площади уйти, но… куда там!

— Благослови, батюшка!

— Благослови, царевич!

Софья с ехидной ухмылкой посмотрела на брата. А что?

Что может быть лучше патриарха из царской семьи?

Вот только надо бы решить, как быть с целибатом. Софья еще в той жизни его не понимала и не принимала — ни к чему такие извращения. Ей-ей, пусть хоть сперму бы тогда сдавали, если естественным путем размножаться не хотят! Генофонд ведь пропадает!

А тут как?

А тут и не сдашь. Увы…

Да и Федька…

Было что-то такое сейчас в мальчишке.

Может, и правда его сделать патриархом? Идеализм проходит — и быстро. А наивность? Так у него ж пока щенячий возраст, вот через годик начнем его вводить в курс дела, тогда попроще будет. Постепенно вся эта шелуха с него и пообтрясется.

Но это потом. А пока…

Софья подозвала Ежи и тихо распорядилась. С площади двинулись телеги с тщательно отобранными стрельцами, толпа заволновалась, зашумела…

А тем временем, пока счастливые родственники обнимали почти воскресших стрельцов, палачи по кивку царевны принялись за свою работу.

Софья досидела до последнего. Досмотрела. Вымучила из себя.

И все же… с жизнью сегодня расстались не три сотни человек, поменее. Чуть более двух сотен. По ее воле. Правда — враги. Шпионы, двойные агенты, завербованные ими перебежчики, кое-кто из Долгоруковых, кого уже выпотрошили, да и те же стрельцы — та часть, которая приняла близко к душе посулы изменников…

Малоприятная публика.

Софья внимательно прислушивалась к себе, когда ехала обратно. Изменилось ли что-то?

Нет.

Примет ли она еще раз такое решение?

Однозначно. Для защиты своей семьи все средства хороши. Эх, где-то та семья сейчас?

* * *

«Та семья», а точнее, Алексей Алексеевич Романов и Иван Морозов, сейчас находилась под Бахчисараем вместе с примкнувшим к ним Яном Собесским. Он таки дошел, хоть и потерял почти двадцать процентов войска. И ладно бы — в боях!

Причинами послужили не татары, а кишечные инфекции, буквально косившие народ. Пока не догадались мешать воду с вином или, на край, с уксусом, полегла чуть ли не половина войска. Алексей только фыркал — правда, про себя. Ему-то Софья давно рассказала, что к чему и чем опасны кишечные инфекции. А заодно — и как их избежать.

И откуда только она все это знает? Умная у него сестренка…

Собственно, под Бахчисараем они еще не стояли. Столица Крымского ханства была окружена равниной, а та — холмами. Вот к этим холмам и подошли оба войска. Казаков пока еще не было, но скоро, скоро уже…

Никогда Иван Сирко себя ждать не заставлял, да и Степан Разин старался, зарабатывал славу.

— Что делать будем?

Алексей пожал плечами:

— Татары не дураки. Хоть и не готовились они тут обороняться, но укрепления на холмах у них есть. Да и дорога отвратительная.

— Если пойдем по ней — нас просто перестреляют.

— Могут, — согласился Ян Собесский. — И что вы предлагаете?

— Пока я послал разведку. Они вернутся, доложат, кто и где стоит, — и будем решать.

Ян одобрительно кивнул:

— Вы мудры, ваше высочество. Другой бы пошел в атаку…

— Мне не нужна воинская слава. Мне нужны мои люди. Живые и здоровые.

— Мало кто так рассуждает.

Царевич пожал плечами. Лесть ему была приятна, но в то же время…

Льстят? Подумай, чего хочет добиться этот человек. Мы с тобой — царские дети, то есть даже будь мы последними болванами, нам бы льстили…

Голосок Софьи всплывал в памяти, тревожил, не давал расслабиться.

— Скоро подойдут казаки.

— Государь, а что потом будет с этой землей? После окончания войны?

— Будет Алексей Михайлович, царь крымский. В числе прочего.

Юноша выразился более чем понятно. Глаза Яна сверкнули веселыми искорками.

— У вас большие планы, государь.

— Надеюсь, у меня хватит на них времени.

* * *

Разведчики вернулись к утру, доложив диспозицию.

Напуганные бесчинствами русских, татарские войска собрали всех, кого могли. Сейчас под Бахчисараем находилось не менее десятка тысяч татар. Утешало другое — не то войско, чтобы его сильно бояться. Да и место не то, хотя они могут доставить серьезные неприятности, поскольку засели так, чтобы простреливать дорогу. Опять же их главное оружие, легкая конница, в холмах не слишком полезно.

И все же русские не могут позволить себе платить двумя-тремя людьми за каждого татарина. Слишком им жирно будет.

Так что же делать?

Выход подсказали подошедшие спустя считаные часы казаки, точнее, Иван Сирко.

— Государь, — старый характерник был весел и бодр, словно и не было у него за спиной походов, боев, длительных переходов по степи, — так, может, скрытно пройти да им в спину и ударить?

Алексей задумался:

— Скрытно? Но сколько пройдет? Человек десять? Мало…

Иван Сирко пригладил густые седые усы, усмехнулся загадочно:

— Что вы, государь, пару сотен я в обход провести берусь, не в первый раз.

— По одной дороге? Под прицелом у татар?

Казак смотрел спокойно и внимательно:

— Ты мне, государь, поверь, чай, не впервые оно. Был бы я помоложе, я бы и больше провел, а сейчас только пару сотен. Не увидят они нас. Нас — не увидят.

И так это было сказано, что мигом вспомнились ходящие по Сечи байки — и про тайные способности Ивана Сирко, и про желтый глаз, и про оборот волком… да много о чем сплетничали. Алексей решительно тряхнул головой. А и поверить — что он теряет?

— Ежели ночью, а мы с утра начнем штурм?

— А мы как раз ударим в спину…

Мужчины переглянулись. Алексей кивнул:

— Кого возьмете?

— Своих, государь. Уж не обессудь, а только казакам скрываться, к врагу подкрадываясь, куда как привычнее. Твои-то так не умеют, а уж ляхи — и тем паче.

— Коли понадобится, так мои люди казакам не уступят, — обиделся Ян Собесский.

Казачий атаман усмехнулся, заставляя всех почувствовать себя мальчишками.

— Коли мне отряд вести, так мне и людей подбирать. Не то — не обессудьте — за результат не поручусь.

В синих глазах заплясали искорки:

— А ежели я с вами еще пару своих людей отправлю?

— И кого же, государь?

— А Степан не говорил о таких? Их еще «троянскими коньками» кличут?

Алексей с удовольствием пронаблюдал за пониманием на лице атамана.

— Говорил, государь. И что ж эти дети сделать должны будут?

— А вот это мы сейчас и обговорим.

Чего уж там, гранаты еще оставались. И грех было их не использовать на такое хорошее дело.

* * *

Федька осторожно шел за рослым казаком, стараясь даже ногу ставить след в след. Так, на всякий случай.

Мешок за спиной чуть оттягивал плечи, но сильной усталости пока не ощущалось. Гранаты поделили им на двоих — ему и Даньке, и сейчас друг тоже шел где-то среди казаков.

Когда царевичево войско начнет штурм, они должны будут атаковать татар с тыла. Шуметь, кричать, убивать — глаза у страха велики, а храбрость у татар, наоборот, весьма мала. В жизни им тут воевать не приходилось.

Так что должны они дрогнуть, а уж ежели гранаты добавить…

Точнее, сначала гранаты, а потом атака. Чтоб своих не задеть даже по случаю.

Удастся ли?

Должно. Государь знает, как лучше сделать. И сейчас он подчинил их Ивану Сирко.

Мальчишка невольно поежился. А все ж страшновато… и рука сама перекреститься тянется. Вот идут они, а старик впереди — и ведь не видят их татары. А еще… поблазнилось тогда Федьке али нет? Вроде как у атамана глаза горели желтыми волчьими огнями…

Или так отсвет факела лег?

Все же ночью, в холмах, плохо верится в обыденность. Воют где-то далеко волки, шуршит под ногами трава, обвивая щиколотки, вскрикивает какая-то степная птица…

Рука так перекреститься и тянется. Ишь ты, нечистая…

И не поговоришь ни с кем, не успокоишься… шуметь нельзя, разговаривать нельзя, все железо войлоком обернули, чтобы не блеснуло да не брякнула…

А вокруг что-то серое, так и вихрится — и кажется Федьке, что они идут, будто под пологом из паутины. Словно тень какая накрывает их, застит степь, гасит звезды. А старый атаман то тут, то там — он один словно в нескольких местах разом.

И голос у него спокойный:

— Идите, ребятушки, они никого не увидят.

А как не увидят, когда идут они прямо по дороге? Вниз поглядеть хоть одному — и вот они, как на ладони!

А атаман смотрит куда-то в темноту, и чудится Федьке на миг, что глаза его горят страшноватым желтым светом, и вытягиваются зрачки, заостряются клыки под седыми усами… миг — и встанет на лапы здоровенный седой волк, вскинет голову и завоет.

И, отвечая его взгляду, волчий вой раздается совсем рядом, совсем близко:

— Не увидят они нас.

А кого? Федька боится задать этот вопрос, но атаман чуть усмехается.

— Волков в холмах много…

И опять пропадает в тумане.

А туман страшноватый, серый, липкий, влажный — не степной туман, и видится в нем что-то страшное, чудятся чьи-то голоса, наречие чуждое, словно рядом татары, вот только руку протяни, чтобы коснуться. Горят неподалеку огоньки костров…

Страшно…

И мертвенный холод пробирает чуть ли не до костей, когда липкое влажное щупальце забирается под одежду, внутрь…

Мальчишка передергивается, стискивает зубы… да, много говорят о таких людях, и сам он слышал… вот, значит, как оно бывает. Лишь бы душу потом не попросили те, кого не принято поминать к ночи.

И опять хочется перекреститься, но Федька уже не поднимает руки. А вдруг тот, кого к ночи не называют, огневается — и снимет защиту? И увидят их сейчас татары?

Все здесь полягут…

Ничего. И не с таким справлялись — и сейчас справятся. И все же, когда туман рассеивается, над головой опять светят степные звезды, а Иван Сирко взмахивает рукой: «Дошли, ребята! Привал!» — Федька переводит дыхание.

Смотрит на атамана. И кажется ему — или клыки никуда не делись? И глаза у старого характерника горят желтыми волчьими огнями? Ну да ладно, сейчас и перекреститься можно.

— Вы оставайтесь, я пройдусь поодаль, огляжусь.

Иван Сирко исчезает прежде, чем кто-то хоть слово произносит, — и совсем рядом раздается громкий волчий вой.

Федька встряхивается всем телом, и один из казаков хлопает его по плечу.

— Сробел, малый? Оно и понятно…

Любопытство и гонор оказываются сильнее страха:

— И ничего я не сробел. А вот это… что было? Они ж нас должны были увидеть! Мы рядом шли!

Казак ухмыляется.

— А вот это… Знаешь, как нашего атамана татары с турками называют?

— Урус-шайтан.

— Именно. И не зря.

— А…

— А остальное — не твоего ума дело.

Федька насупился. Можно подумать, он совсем глупый. И так ясно, что врагам глаза отвели! Слыхал он о таком, просто тогда людей меньше было, но одному-двоим глаза отвести — несложно.

Деды говорили…

Но не хотят говорить? И не надо. Он тоже помолчит.

Теперь оставалось только ждать.

* * *

На рассвете русские и поляки принялись собираться. Сегодня их ждало сражение за Бахчисарай.

Там была столица ханства, а на высотах, впереди, их ждал Селямет-Гирей, калга и младший брат Селим-Гирея. Впрочем, блистательного ума старшего брата, говорят, ему Аллах не отпустил.

Алексей посмотрел на выстроившиеся полки, на решительные лица людей…

— Да благословит нас Бог, воины!

И первым, подавая пример, опустился на колени. Молитва была короткой, а потом войско быстрым маршем двинулось в сторону расщелины между холмами.

Сегодня и решится, чьей власти быть на земле крымской.

Татары встретили русских пушечным огнем. Первые ряды дрогнули, но не отступили. Падали, но шли вперед, упрямо, в «мертвую зону», куда уже не достреливали пушки. И все же…

Алексей находился сейчас в арьергарде. Он с радостью шел бы впереди, но кто ж ему разрешит? Наследник! Царевич!

Оставалось только ждать, сжимая кулаки, и смотреть, как падают люди. Его люди. Православные.

Где же Сирко?!

* * *

Федька даже чуток придремал, едва ли не в обнимку с Данькой, когда сильная рука встряхнула его за плечо:

— Вставай… «конек». Бой начался.

Сна как ни в одном глазу не бывало. Над мальчишками склонялся Иван Сирко. А глаза у него были желтые-желтые, волчьи, умные и хищные.

— Пора.

Федька подскочил, вытянулся, зная, что рядом так же вытянулся во фрунт Данька.

— Разрешите приступать?

— Разрешаю. Эти ваши игрушки далеко ли летят?

— Как добросим, воевода.

— А взрываются скоро ли?

— Погорят, покамест до десяти сосчитаешь, а потом жахнут так, что чертям в аду жарко станет.

Федька был уверен, что атаман все знает. Просто дает им время прийти в себя. Мало ли…

— Сейчас пойдете, куда я скажу, а с вами пойдут Петро и Оглобля. Они ваши штучки куда как дальше докинут.

— А…

— Мешкать они не будут, просто силы у вас пока детские. Обидно будет зазря такую мощь потратить.

Еще бы не обидно.

Федька кивнул:

— Разрешите начинать?

Желтые глаза одобрительно сощурились:

— Начинайте.

* * *

Селямет-Гирей смотрел вперед. В душе калги бушевал вихрь гнева. Наглые твари! Сволочи! Шакалы православные, не знающие Аллаха и истинной веры!

Да как посмели они?!

Селим-Гирей ушел в поход — и, как это часто бывало, его брат остался за старшего. И вот тут…

В столицу начали приходить плохие известия.

Русские появились в Крыму. То здесь, то там… Спасшихся было немного. Тех, кто смог добраться до столицы и сообщить обо всем государю, — еще меньше. К тому же Селямет-Гирей был не настолько умен, как брат, — вот и не принял все всерьез.

Забеспокоился он пару недель назад, когда прилетел голубь из Кафы.

Город был захвачен. И все чаще в Бахчисарае объявлялись беженцы…

Сначала Селямет не беспокоился. Ну, набег — бывает. Приходили сюда уже и казаки, и русские, да только убрались несолоно хлебавши. Селим же как раз под Азовом, вот возьмет он крепость — и пройдется победоносным маршем, захватывая неверных и превращая их в своих рабов, ибо на что они еще могут сгодиться?

Только в меру своих сил и умения служить правоверным.

Но…

Все складывалось не так хорошо. Селим молчал, а вскоре пришло и известие пострашнее. Русские шли к Бакчэ-Сараю. Шли уверенно, не останавливаясь и с понятными намерениями. И с другой стороны двигались поляки.

Это было уже серьезно.

Потрепать их стрелами издали не удавалось — у них была своя кавалерия, и посылать людей было бессмысленно. Все заканчивалось долгой погоней по степи.

А вот защищать…

Бакчэ-Сарай был окружен холмами — и в город вела дорога, петляющая между ними. Вот ежели занять позицию на холмах… что кал га и сделал.

Поставил пушки, расположил людей, устроил штаб… штурм не стал для него неожиданностью. А вот…

* * *

— Как только я гранату передам, так и бросай. Сразу же.

Казак, носящий говорящее прозвище Оглобля, кивнул. Весь нескладный, длинный, с руками чуть ли не ниже колен… понял ли?

А коли нет, так их всех сейчас тут разнесет.

Федька чиркнул кремнем, высек искру на трут — и быстро понес тлеющую тряпку к фитилю, пропитанная маслом веревка вспыхнула мгновенно.

Граната перешла в руки Оглобли, тот, не мешкая, размахнулся — и швырнул ее что есть сил.

Федька проводил ее взглядом.

А ведь хорошо пошла…

Стартовав на холме, в тылу врага — Иван Сирко выбрал идеальную позицию, татары отсюда были видны как на ладони, граната финишировала аккурат посреди большого их скопления.

БАБАХ!!!

Грохот донесся даже сюда. И сразу же…

ШАРАРАХ!!!

Данька тоже не мешкал.

Мальчишки переглянулись — и протянули к труту по второй гранате. Их всего десятка полтора, так что поспешать будем, пусть ни одна не пропадет…

* * *

Не заметить удар в спину татарам было бы сложно. Гранаты грохотали так, что эхо на день пути вокруг разносилось. Да и татары, которые только что стреляли, глумились над атакующими и были вполне в себе уверены, вдруг замешкались.

И вот тут русичи своего не упустили. Рванулись наперегонки с поляками, словно крылья на ногах выросли. Расстояние до холмов преодолели в несколько секунд, полезли вверх, словно за ними черти гнались…

И стоило замолкнуть гранатам, как откуда-то, за спиной у татар раздался грозный волчий вой. А потом и…

— За Русь-матушку!!! Ур-р-ра-а-а-а-а!!!

Казаки Ивана Сирко шли в бой. Они понимали, что, ежели татары сейчас на них развернутся, — не уцелеет ни один. Но их вел батюшка-атаман, впервые они бились за свою землю, впервые у них была поддержка и помощь…

Разве не стоит оно того, чтобы голову сложить?

Тысячу раз стоит!

Они и не колебались.

Не колебались и «троянские коньки», которые, отбросав гранаты, ринулись вслед за Оглоблей и Петро. Не оставаться ж им в стороне, когда тут такое. Казаки попытались было цыкнуть на ребят, но сразу же смолкли. Потому что сабли у мальчишек в руках были как раз под их рост, и кинжалы во второй руке тоже, и глаза такие…

Можно их остановить.

Так ведь не простят потом. Ни им, ни себе. Бывает бесчестье, которое пострашнее ножа режет. Авось да и уцелеют. Казаки переглянулись и положили себе приглядывать за мальцами. И отдались бою.

* * *

Федька уверенно отводил удары, как учили. Сил у него мало, да и ростом он не вышел, зато юркости и ловкости на десятерых хватит. Так и получается. Удар спустить либо по сабле, либо по кинжалу, отклонить в сторону, а другой рукой ударить. Бить ногами, подсекать врага, едва ли не на колени падать, когда надобно друга прикрывать — это не благородное фехтование. Это — бой, то есть свалка стенка на стенку, и здесь все против всех и все за всех.

Остаться на месте? Ожидать конца боя?!

Да никогда! Не для того царевич их с улицы забрал, чтобы они труса праздновали…

Удар, еще удар, рядом падает татарин с распяленным в диком крике ртом, Федька не замечает, что кричит и сам, выплескивая буйное хмельное безумие боя.

Сабля справа. Уклониться, парировать, ударить, слева его прикрыл казак, и еще удар, и еще…

Прилетевшей откуда-то слева стрелы Федька не заметил. Просто что-то клюнуло в плечо, заставляя упасть на колени.

Больно…

Конец?..

* * *

Селямет-Гирей так и не понял, когда ситуация переломилась. Когда что-то страшно загрохотало? Да вроде как нет, тогда он еще смог организовать сопротивление. И татары все равно поливали нападавших стрелами.

Когда раздался волчий вой и им ударили в спину?

Вроде как тоже нет…

Когда… Да. Вот именно тогда, когда спереди ударили пушки, а один из холмов захватили и принялись безжалостно вырезать всех, кто был на нем, спихивая вниз мертвые тела.

Вот тогда и дрогнуло его войско.

Тогда и побежало.

— Куда, шакалы трусливые?! Повешу!!! — бесновался калга, понимая, что рядом с ним остается все меньше людей.

— Не повесишь.

Голос был ледяным.

Селямет обернулся. На холме, неподалеку от него, стоял самый страшный кошмар любого татарина. Казачий атаман Иван Сирко.

Нечисть желтоглазая, урус-шайтан…

Как он попал сюда, почему никто его не остановил?!

Но стоит вот, и с сабли катятся на землю алые капли.

— Не повесишь, — повторил атаман. — Ты сегодня здесь ляжешь.

Селямет завизжал от злости, видя, как последние из его людей, глядя на урус-шайтана, пятятся все быстрее, а потом и бегом бегут с холма — и прыгнул вперед, занося меч.

Сдаться?!

Не бывало такого позора в роду Гиреев!!!

Иван отразил его удар, сам напал, в желтых глазах горели опасные огни, лишая силы и удачи Селямет-Гирея. Страх сковывал калгу, вползал змеей в душу, и закончилось все вполне предсказуемо. Росчерком широкой казацкой сабли, перерубившей шею татарина — и с ней весь окружающий мир. Иван вытер саблю об одежду поверженного врага, усмехнулся…

Не бывать тебе больше в Крыму хозяином!

Не бывать!

И принялся спускаться с холма, чтобы принять участие в еще не закончившейся битве.

Этим же вечером русские вошли в Бакчэ-Сарай, который отныне будет именоваться Бахчисараем. Они отдохнут здесь пару дней, а потом отправят отряд в Султан-Сарай. Надо же зачищать Крым до конца! Обязательно надо!

Впрочем, сильно им стараться не придется. Татары, испуганные настолько, что некоторых можно было бы найти просто по запаху, бежали прочь, не разбирая дорог. Им было страшно…

Те, кто любит ходить пакостить в чужие земли, не бывают готовы к войне на своей земле. Но она приходит.

Неожиданно и неотвратимо.

Судьба всегда требует расплаты. Не с родителей — так с детей, с внуков… и часто забирает проценты.

Селямет-Гирею памятник не ставили. Единственное, что сделал для него Алексей Алексеевич, — это приказал похоронить в отдельной могиле. Хватит с него и того, что над телом издеваться не будут, как они над телами православных. На стене не вывесят, в ров не выбросят, из черепа чашу не сделают. А могли бы, еще как могли…

Эх, скорее бы тут все закончилось…

Хоть и красив Бахчисарай, хоть и приятно побеждать, а все ж домой хочется…

* * *

В Москве пока еще продолжалось следствие — и казни.

Хованский, сломавшись, потащил за собой многих и многих. Софья только за голову хваталась: сколь же прогнило все при батюшке! Друзей он сердечных подбирал! Молился по четыре раза в день! Посты держал!

Да твою же ж перетак!!!

Ты сначала в государстве все наладь, а потом хоть умолись!

Нет, было и кое-что умное. Например, он комплектовал полки нового образца. Софья твердо решила последовать его примеру. Стрелецкие полки поделили на две части. Провинившиеся — расформировывали. И компоновали из них нечто новое.

Устав Софья помнила плохо, но был уже принят устав, написанный ее отцом. Почистить, подредактировать — и радоваться. Вот Косагову, кстати, эти мужские игрушки и поручить. Умный товарищ… Ну и самой проверять.

А то иногда такие перлы встречаются! Чего стоит только фраза, над которой издевался ее знакомый майор.

Кто знамю присягнул единожды, у оного и до смерти стоять должен!

Сказано-то верно. Но коряво настолько, что в среде военных шли постоянные издевки с сексуальным подтекстом.[7]

Что, сложно было сказать, что верность воинская единожды отдается, и воин, клятву преступивший, хуже пса поганого? Более того, что убить изменника родине — дело богоугодное?

Ну ладно, над последней фразой надо подумать.

Как говорится, незнание закона не освобождает от ответственности, а вот его знание и умение с ним работать — вполне.

Софья и собиралась.

Чуть реорганизовать работу приказов, поставить своих людей если и не на ключевые посты, то рядом, отписать, кстати, в Данию, Швецию, да и тому же Леопольду. А что?

Мужик, мы тебе помогли с османами? А ты помоги нам с заключением удачных браков! Естественно, не без выгоды для себя. Тем более что и Катерина, и Марья были вполне симпатичными девчушками и обещали вырасти настоящими красавицами. Марья была копией матери. Катерина походила на отца. Учить их, конечно, надо было нещадно, но Париж стоил мессы.

Париж…

Нет, с Людовиком Четырнадцатым Софья контакты налаживать и не собиралась. И даже рядом. Слишком данный человек авторитарен, хитер, искушен в интригах. Хотя, если придется, она с кем угодно сцепится. Но по-хорошему стравить бы их с Англией в очередной столетней войне и заняться своими делами — да ведь не поддадутся.

Ничего, мы найдем, как и где извернуться. Уже начали.

Софья усмехнулась, вспомнив о стрельцах, ее волей отправленных в ссылку.

Куда?

На Амур!

Шилка, Нерчинск, а далее Камчатка и Аляска! Осваивать, заселять, обрабатывать…

А что?

Народ крепкий, хозяева справные, оружие в руках держать умеют, а то что это такое? Сибирь же! А всей колонизации — казаки да Ерофей Хабаров! Так дело не пойдет!

Это лес, это природные богатства, это вся таблица Менделеева, это… вообще к чему такие богатства дарить Китаю?

Историю Софья знала от слова «никак», но даже в ее памяти осталось, что колонизация Сибири была проблемной как раз из-за китайцев.

В той жизни.

А еще она удивлялась — куда смотрит правительство? Имея под боком такую… засаду, как перенаселенный Китай и ненаселенная Сибирь? Или они надеются удрать, когда заварушка начнется? Да наверняка, только вот не понимают, что все равно до конца жизни останутся вторым сортом. То ты был министр одной шестой земного шара, а то ты рантье второго сорта, который никому даром не нужен. Доживаешь свой век на помойке истории куском гнилого мяса.

Жестоко? Цинично?

А Софья вообще-то была воспитана в то время, когда Россия была и одной шестой, и великой державой. И замашки, и отношение у нее были соответствующие. Ну а кому не нравится — никого ж не неволят! Сейчас на Руси даже толковых паспортов нет… о! Кстати!

Перепись населения — дело важное. Надо.

Далее…

Никакого закрепощения крестьян в этой истории не будет. Нечего Руси с такими колодками на ногах делать! Покамест восстановим Юрьев день. Это первое.

Вторым пунктом его размножим до двух дней в году. Пока. Потом увеличим, но все ж постепенно. А еще можно будет в плане освоения Сибири, ежели не понравилось тебе у твоего боярина, а бежать некуда — отправляйся за государственный кошт. Будешь черносошным крестьянином. Правда, с оговоркой. Долги за тебя казна выплатит, а уж ты за них расплатишься. Медленно, постепенно, что-то вроде беспроцентного кредита лет на десять.

Как? Придумаем, продумаем. Если на то пошло, царевичева школа — это готовый аналитический отдел, ребята там что хочешь посчитают! Лишь бы интересно было. А интерес она обеспечит.

— Сонь, пора.

В кабинет заглянул царевич Иван. Царевна кивнула, встала из-за стола.

— Волосья поправь, выбились.

Софья нахмурилась, но волосы поправила:

— Так лучше?

В работе она ни на что внимания не обращала. Ванечка кивнул:

— Пойдет.

— Тогда сопроводите сестру, царевич.

Недалече. Всего лишь в Грановитую палату.

Бояре ждали. Софья привычно уселась на стульчик подле трона, оглядела их.

Уже не такие, как в первый раз, вовсе нет. Присмиревшие, поумневшие… Какое там про девок наглых ляпнуть?! Голову бы сохранить — и бороду!

Рядом стояли Иван и Федор, сидела на маленьком стульчике царица с сыном на руках — на трон ни один Романов не посягал. Это седалище дождется Алексея. Как и царские ризы, и бармы, и шапка Мономаха. Софья ни на что не посягала. Не правительница, нет. Всего лишь местоблюстительница.

А пока…

Пока мы начнем медленно и печально разбираться с барщиной. Софья отлично понимала, что это сложно, долго и противно, но деваться было некуда. Это ж кандалы для всей Руси.

Пока у нее власть — она разберется. А вернется брат — смягчит самые ее крутые указы и окажется хорошим и пушистым.

— Здравы будьте, бояре. — Софья улыбнулась. Впрочем, ее улыбка никого не обманула: бояре видели за розовыми девичьими губками волчий оскал клыков в три ряда — и заранее передергивались. — Нам сегодня о многом поговорить надобно.

Упс…

С места поднимался Никита Иванович Одоевский. Та-ак… Богат, неглуп, к тому же не был замешан в заговоре. И что ж ты скажешь?

Софья твердо знала, что начинать давить бояр надо сейчас, после бунта, чтобы потом лишней крови не было. Так что… скажи мне хоть слово против! Я ж из тебя чучело набью… во всех смыслах!

— Царевна, а к чему торопиться разговоры пустые разговаривать? Вот государь вернется — тогда и пусть он страной управляет, мы ему слова поперек не скажем.

Пальцы Софьи медленно сжались на рукоятке плети.

Ах ты ж гадина ядовитая! Два предложения — а столько «ежей»! Во-первых, сам вопрос. Вякнул бы ты такое поперек батюшкиного слова — летел бы в деревню вперед своего визга. Во-вторых, пустые разговоры. То есть все, что она скажет, — заранее чушь. В-третьих, возвращение государя. То есть он тут царь, она — букашка.

Софья впилась глазами в лицо чуть побледневшего князя.

— Значит, пустые. Разговоры. Разговаривать. Стража!!!

Долго звать не пришлось, мигом влетели. Софья на боярина только кивнула.

— Взять — и в пыточную. А там и поспрашивать на предмет причастности к бунту.

Достала из поясного кошеля, который носила вместо сумочки, пергамент, чиркнула два слова в приказе — она таких штуки три с собой носила, мало ли что когда понадобится.

Одоевского скрутили в единый миг. Только что стоял, бороду оглаживал — и вот уже на коленях воет, а стрельцы ему руки крутят.

Бояре как стояли, так и онемели. Не ожидали, оно и понятно.

Аресты прошли, виновных нашли — и вдруг! Громом с ясного неба!

Князя сноровисто вытащили вон. Софья смотрела холодно, чуть улыбалась.

— Есть еще заговорщики?

Вякнуть бояре не решились. Оно и понятно. Кремль же, стрельцов полно, сейчас любого в пыточную отволокут, а уж признание…

Это Аввакум держался до последнего, большинство из присутствующих такой стойкостью похвалиться не могли — не с чего.

— Тогда предлагаю вам обсудить дополнения к уложению моего батюшки. Мудр он был, да кое-что просто не успел. Сие его же указы, кои я у него на столе нашла, да только сказать о том не успела — князь поспешил их моими измышлениями обозвать.

На лицах бояр проявилось некое облегчение — и Любава наклонила голову:

— За царевну порукой мое слово. Мой супруг покойный, — рука быстро сотворила крестное знамение, — и вправду… думал…

Всхлип оборвал ее речь. Царевич Иван чуть приобнял царицу за плечи:

— Все в порядке, Любушка…

Женщина поднесла к глазам белый платочек. Не рукавом же утираться! Софья за такое ругала нещадно!

— А когда государь вернется, вы, бояре, так ему и отчитаетесь, — опять повела речь Софья. — Мол, бунт был, да мы к нему никак не причастны, мы на благо государства работаем. Вот, погляди, государь…

Бояре переглядывались с видимой опаской, а Софья тем временем достала стопку пергаментов.

— А начнем мы со сроков розыска беглых крестьян…

Три часа спустя Софья входила в свой кабинет довольная и счастливая. Начало было положено, и начало неплохое. Первым пунктом был принят Юрьев день. То есть ей хотелось шесть дней, боярам — ни одного, в итоге сошлись на трех днях, когда крестьянин волен был уйти от своего хозяина. А ежели хозяин зело лютует и неправомочные расправы над людьми учиняет, то может крестьянин и ранее челом царю бить. Но ежели он лжу возведет…

Одним словом — будем постепенно возвращать порядье, пусть крестьянин сам определяется, на кого работать желает. На хозяина ли, на государство…

Что сделала Софья — и жестко, это ввела запрет на переход крестьян от мелких землевладельцев к более крупным, а то так и до обнищания мелкого дворянства недалеко, а там и до бунтов. А вот в черносошные крестьяне — можно, в Сибирь — можно…

Казна за тебя выплатит, а ты казне отработаешь. К более мелкому или равному по территории землевладельцу — можно.

А ежели хозяин негодящий, то нечего с ним и вязаться. Салтычих и прочих нам только не хватало.

Вторым пунктом шел розыск беглых крестьян. А именно — десять лет. Потом — довольно. Ежели человека за такой срок не нашли, так его и потом искать не стоит. Ни к чему.

Вот с третьим пунктом пока не определились. Софья с радостью заменила бы барщину на оброк, но вот размеры? Одно было ясно — если крестьянина заставить обрабатывать, например, пять десятин своей земли и пять десятин хозяйской, да еще по мелочам прислуживать… это ж какое его обнищание будет!

Не пойдет!

Так что третий вопрос до конца не решили, но обещали подумать и собраться завтра же. Софья насмешливо потирала руки. Дайте время, дайте только время…

Ах да, Одоевский…

Этого выспросят как следует, конфискуют что-нибудь ценное и удалят из Москвы. Пусть себе едет в дальнюю деревню, раны залечивать. Обнаглел сильно.

* * *

Алексей Алексеевич Романов тем временем писал письмо.

И таки — да! Турецкому султану!

Правда, в отличие от казаков он был исключительно вежлив. Куртуазен и даже слегка прогибался, как сказала бы Софья. Ну, так что поделать?

Надо!

Сие есть высокое искусство дипломатии.

Алексей, содрав все султанские титулы — из того самого письма султана запорожцам, таки да! — перечислял их и хвалил султана.

Сожалел, что из-за тяжких ошибок они с его предшественником оказались в таких разногласиях, и выражал надежду, что те обязательно будут исправлены.

Даже не просто так!

ОБЯЗАТЕЛЬНО!!!

Да, ему пришлось вторгнуться в Крымское ханство. Но ему угрожали. Предупреждали! И даже дали денег на войну.

Кто?

Эм-м-м… есть тут такие в Европе. Которые светят, но не греют.

Испания и Франция.

Дословно он, конечно, не писал, но между строк читалось отчетливо. И про Людовика-Солнышко, и про Габсбургов, кои раскатали фамильную губу. И скромный намек, мол, я бы и не решился, где уж нам, медведям, но тут на меня надавили, чтобы натурально поживиться на вашем несчастье.

И предлагал мир. Лучше — вечный.

Что вы получаете из Крыма?

Рабов?

Ну… тут уж — извините. А вот все остальное, например знаменитая розовая соль, — все останется доступным. Опять же мощь Османской империи неоспорима, но ведь и Русь не малое королевство. Так что, может быть, не сва́риться, на радость всяким там?

Зачем вам это захолустье, фактически Азовское болото с лягушками? Все равно все выходы к морю будут у вас. А мы сможем торговать напрямую. Зерно, меха, золото, изумруды, руда, дерево — Русь богата.

От нас больше выгоды, чем от немытых крымчаков, которые если в спину и не ударят, так сбегут уж наверняка!

И все это обильно пересыпать витиеватостями, красивостями и уверениями в своем немалом уважении. И приложить к письму что-нибудь хорошее. Только не изумруды. Может, меха? Их здесь тоже хватает — и хороших, сам бы не побрезговал. Надобно с Ваней посоветоваться.

А попутно…

Тамань-атамань.

Почему-то так называла ее Софья. И улыбалась загадочно.

Да, туда пойдут войска. Можно даже без него, там для военных действий Ивана Сирко с лихвой хватит. То-то он развернется во всю ширь и мощь! И ту часть Крыма тоже надо зачищать. Тамань, Темрюк… нет, на Сухум-Кале мы не покушаемся. Но там же все равно Адыге, Кабарда — вот и чудненько. Черкесы с одной стороны, мы с другой — и вторая часть Крыма наша будет. Можно даже в Сухум-Кале вторгнуться — чуть-чуть, чтобы, когда османы ответят, было что уступать. Не Бахчисарай же им отдавать и не владения на полуострове?

Нет уж. Уплыло — так уплыло. А вот там — пусть. Пососедствуем какое-то время. Закончим войну, отдадим лишнее — и османские владения больше не трогать.

Пока.

Да, такое махонькое слово, всего четыре буквы, а сколько смысла!

Нет, покамест бодаться с османами ни к чему. Вот потом, позднее… Может быть, даже его дети, ежели это не сильно разорит страну. А сейчас — обезопасить себя от удара в спину — и смотреть в Сибирь. Опять же, Балтика…

Слишком многое нужно сделать, чтобы можно было тратить время на войны. А потому царевич сидел и писал письмо. И даже не думал о том, что скажет отец.

Победителей не судят. А победа должна быть окончательной. То есть такой, чтобы не тянулась война на двадцать лет. Вот как его отец с поляками разбирался — это ж не война, а волынка! Сколько времени, нервов, сил, жизней, да и денег тоже! И что — окупилось?!

Ни чуточки!

Он не должен повторять ошибки своего отца.

* * *

Письмо, в котором сообщалось, что Алексей Михайлович умер, отправилось по следам войска русского. Крым хоть и большой, да все ж войско не иголка, найти царевича можно. И ездить там сейчас уже не так опасно — проредили татарскую саранчу…

Так что Ромодановский снарядил отряд из двух десятков человек, приложив и свое письмо о том, что под стенами Азова случилось. Найдут царевича, никуда не денутся. А Воина Афанасьевича отпустил домой.

Когда мужчина узнал, что его отец при смерти — его бы и цепи не удержали. Хоть успеть, хоть попрощаться… сколько ж батюшка из-за его юной дури претерпел!

Ромодановский, также будучи в курсе, теперь оставался в Азове и ждал царевича. Впрочем, теперь он был куда как спокойнее за свое будущее. Все-таки Алексей Михайлович — человек своеобразный. А Алексей Алексеевич куда как лучше.

Самое тяжкое время — смену власти Ромодановский готовился принять, как должное. Ему ничего не угрожало, может, даже еще и наградят, а там — как Бог даст.

Время шло.

* * *

— Государыня, ваше приказание выполнено.

Васька тянулся в струночку перед царевной Софьей, краешком глаза поглядывая на стоящую рядом Раду.

— Вильгельм Оранский мертв?

— Когда мы уезжали, как раз порт закрыли. Траур объявили.

Софья кивнула:

— Подробности? Да вы садитесь, кофе себе налейте, фрукты вон… или чего другого приказать?

— Молочка бы, государыня? — Ничего страшного в своей просьбе Васька не видел. — Вроде бы и вкусное молочко на чужбине, а все ж не то. Мы как приехали, государыня, Рада в гостинице поселилась, а я по городу принялся ходить. Вильгельм — тут повезло мне — лишь по паре улиц и ездил. Вскорости я там дом нашел, комнатенку малую в нем снял, посмотрел, как уйти можно — все, как учили меня, так и сделал. И… оставалось только рычаг спустить.

Софья кивнула:

— На русских точно подозрений не пало ли?

— Нет, государыня. Я на том месте обрывок кружева французского оставил: да еще мелочь какую, словно бы из кармана та высыпалась. А слуги скажут, что в той комнате католический монах жил.

— Даже так?

Васька кивнул:

— Под рясой-то фигура куда как лучше прячется. Вот я и… стянул штучку с монастырского двора. Креститься по-католически дело нехитрое, молитвы на латыни бормотать, особливо когда в замочную скважину подглядывают, тоже. Вот и вышло, что жил в комнатке какой-то мутноватый француз. Даже не жил, так, появлялся.

Соответственно когда узнают…

— Французов будут бить, — усмехнулась Рада, — я тоже не сидела сложа руки, я слухи распускала, где могла.

— Посмотрим. Дождемся вестей, — кивнула Софья, — а вы двое — молодцы. И награда по делам будет.

Ребята и не сомневались, что их не обидят. А Софья планировала наградить их сейчас — не чрезмерно, чтобы не почивали на лаврах, — и использовать и дальше. Сработались ведь!

Так что мальчишке — домик в Дьяково, девчушке — должность при царевне с окладом, и пусть еще поработают.

Вильгельма больше нет?

Вот и чудненько, вот и ладненько. Зато других «нехороших людей» хватает.

Бесчеловечно? Простите, но ассасины — это не ее изобретение, это до нее постарались. Так что… идите вы со своей моралью — в церковь. А Софью сейчас интересовало, как бы подтолкнуть весы в свою сторону.

Ведь она не для себя старается, а для своей страны. Так что обвиняйте, обсуждайте… собаки лают — караван идет.

* * *

Сулейман, милостью Аллаха наместник пророка на земле, султан Османской империи, молился. А что ему еще оставалось делать?

Да, можно вытащить из башни младшего брата свергнутого султана, но вот ведь беда! Ума, решительности, напористости ты в него не вложишь! Королей не просто рожают, их воспитывают.

Будь на дворе мирное время, Сулейман бы, возможно, и справился. Но Кипр полыхал, Австрия кусала за все места, до которых могла добраться, зашевелилась Венгрия, а к тому же русские вторглись в Крым и взяли Перекоп.

А ведь вассалы, как ни крути.

С другой стороны… толку ли ему в тех татарах? В войне от них пользы нет, в мире… да тоже не особенно! И вообще ему янычар с лихвой хватает! С их требовательностью, раздерганностью и манерой менять султанов. Еще и крымчаков тут…

Пришедшее от русского царевича письмо тоже не порадовало.

С одной стороны… как бы да. Крымчаки его изрядно должны были разозлить. Как человек неглупый и справедливый, Сулейман понимал, что от постоянных набегов кто хочешь озвереет. Сам давно бы… сколько ж можно тигра за хвост дергать? С другой стороны… часть-то крепостей была его! Турецкая!

Хоть бы и та же Керчь!

С другой стороны, Алексей Алексеевич предлагал хорошее возмещение деньгами либо землями, готов был вернуть нажитое, не возражал против торговли, да и то сказать — татары от него страдали жестоко. А вот турок он старался не трогать. Ежели кто и погибал, то только по своей глупости.

А воевать не хотелось.

Выражаясь современным языком, а за кого подписываться-то? За татар, кои сами себе на уме? На которых положиться толком нельзя?

Шуму и гаму от них много, а толку мало. Не конница, а утробище, только массу создавать и годится, а из любого боя они доблестно первыми сбегут.

К тому же — Крым.

Воевать там откровенно неудобно. Пытались уже, и не раз. Далеко, холодно, а уж о том, чтобы на Русь пойти, Сулейман думал с содроганием.

Войско — и достаточное, надо будет перевезти, высадить, снабжать, а ему предстоит маршировать по степи, которую весьма оперативно зачищают от татар. Помощи ждать не придется, зато налетов — сколь угодно… Сулейман отлично понимал, что русичи постараются его еще и не пустить на родную землю.

Идти через Польшу, как пытался Мехмед?

Вот он и попытался, только результаты не радовали.

Проблем от этой войны предвиделось намного больше, чем удовольствия. А тут еще Священная Римская Империя, тут еще Франция, которая вроде и не враг, а все не так, тут англичане, которые с удовольствием топят их корабли…

Война была решительно невыгодна. Но и спускать такую наглость?

И Сулейман взялся за письмо, втайне надеясь, что выход найдется. Такой, чтобы ему не пришлось поднимать войско и направляться в сторону, которая уже стоила трона и головы его брату.

* * *

— Посольские грамоты от шаха Сулеймана Сефи? Как интересно…

Софья повертела бумаги в тонких пальцах. Про Сулеймана Сефи она ничего хорошего сказать не могла. Если его отец, Аббас II, был приличным человеком, то про сына такого сказать было нельзя. С отцом и воевали и торговали. Сыну, кроме Корана и гарема, отродясь ничего нужно не было.

И тут вдруг — письмо?

Шелком-то они торгуют, да и не только им, но тут уж скорее по инерции. А что может быть нужно от нее послу?

Аббас Сефи? В смысле… из рода Сефевидов?! Младший брат?

— Что ты хочешь сказать, Ибрагим?

Грек чуть усмехнулся:

— Известно, что я твое доверенное лицо, государыня. А потому ко мне пришел человек…

— И?

— Аббас Сефевид желает встречи с тобой. Лично.

— И тайно. — Софья могла бы и не уточнять, карие глаза грека чуть блеснули. — Надеюсь, ты не остался без премии за этот разговор?

— Никак нет, государыня.

— Ладно. Но почему вдруг встреча — со мной? Вряд ли он высоко ставит женщину?

— О нет, государыня. Он знает, что ты имеешь влияние. Как и его мать, сиятельная Накихат-ханум.

— Ага…

Мужчина и девушка молчали. Они понимали друг друга и без слов. Ибрагим знал, насколько влиятельна Софья — и часть информации, безусловно, стекла к персам и от него. Но наказан он за это не будет. Если уж на то пошло — у них вообще вон совет евнухов правит. И ничего, живут пока…

Только жить им не так уж и долго, при таком раскладе.

Шах болен, причем ладно бы чем наследным или заразным. Алкоголизмом! А с этой болячкой править не получится.

— Чего он хочет? Ты ведь догадываешься.

— Он может потревожить турок. Может помочь нам выиграть эту войну.

— Но?..

— Взамен он хочет власти.

— Чем мы должны будем ему помочь?

— Войско. Деньги. Возможно, что-то еще. Государыня?

Софья чуть наклонила голову:

— Сегодня. Вечером. Ты понял?

Ибрагим склонился в поклоне. И позволил себе легкую улыбку:

— Они не ждут такой скорости. У них бы дело тянулось месяцами.

Ответом ему была не менее насмешливая гримаска:

— Знать надобно, кого покупать. И учти — налог на взятку у нас двадцать процентов. Сдашь в казну Школы.

Ибрагим низко поклонился царевне.

* * *

Алексею Алексеевичу спасла жизнь старая привычка, привитая еще Софьей и еще в Кремле. Никогда не есть и не пить ничего, не попробовав, не обнюхав, не проверив… а уж доверять кому-то? Последнее дело!

И — да. Нажираться на ночь — вредно. Потом сны плохие снятся.

А потому, обнаружив перед отходом ко сну у своей кровати поднос с восточными сладостями, царевич не запустил в них руку и не принялся жевать. Он просто отставил их на подоконник и принялся раздеваться.

Улегся, уснул — и отлично проспал всю ночь, чтобы утром обнаружить на подоконнике дохлую мышь.

Хоть и считалась кошка у мусульман священным животным, хоть и жили их во дворце Бахчисарая стада и ряды, а все одно — никакое кошачье войско не справлялось с воинством мышиным. Серые хвостатики пробирались в комнаты, тащили сладости, грызли… эта — догрызть не успела. Тут же и сдохла.

Алексей обеспокоился, ринулся на поиски Вани Морозова, но тот был жив-здоров. Сладости нашли и у него в покоях, но не отравленные, а вполне свежие и хорошие. Кстати — он их тоже не ел, беря пример с друга. Воспитывались-то оба в Дьяково.

Вывод был печален.

Алексея хотели отравить. А кто? За что?

Виновного так и не нашли. Хотели казнить поваров, но ограничились просто заменой и их, и слуг — и успокоились. Алексею и невдомек было, что благодарить надобно Симеона Полоцкого. Он ведь сказал своим людям добраться до царевича, а как?

На корабль попасть было сложно, не настолько уж они были приближены к царевичу.

В бою? Так Алексей Алексеевич старался поступать, как учили. Командир — не впереди войска с саблей наголо, командир делает выводы, двигает людей, присылает подкрепления, оценивает обстановку…

Да и люди с ним всегда рядом. И как?

Опять не получается.

На привале?

Не отравишь — он же не отдельно питается, а вместе со всеми и из солдатского котла не брезгует. Хоть весь обоз трави! Палатку охраняют — не проберешься, да и делит он ее с Морозовым. Сразу обоих не убьешь — считай и сам не уйдешь. А умирать за идею наймитам Полоцкого не хотелось. Хотелось жить-поживать и деньгу наживать — или хотя бы тратить в свое удовольствие.

Вот и представился первый случай добраться до мальчишки только в Бахчисарае. И тот криво вышел.

Теперь царевич еще осторожнее стал, просто так не подберешься.

Задачу усложняло еще то, что от Симеона не было никаких известий, а друг о друге его наемники не знали — ни к чему. Но и долго так продолжаться не могло…

Впрочем, пока все было тихо. Класть голову за великое дело иезуитов никто не собирался.

* * *

В Москве тоже покамест было тихо.

Бояре молчали, понимая, что против Софьи можно выгрести. Можно. Прогнуться перед Милославскими, заставить их разобраться с дерзкой девкой. Но вот против всех Романовых? Поддержанных Церковью?

Э, нет. Это уже другая ситуация. Тут может и отдача замучить. Да и не так много царевна пока требует. Да, какие-то изменения вносятся, но сильно на исконные боярские вольности она не посягает. Юрьев день?

Так то и раньше было. Был один, ну, будет два, невелика трагедия. Есть и против того свои меры.

Морильные пруды закладывать будут? Бывает… флот Руси нужен, от этого никуда не денешься. А ежели до Азова ходить можно будет и торговать… так это дело выгодное. Кто поумнее из бояр, тот и сам бы не прочь поучаствовать. Пока купцы не оттеснили, потому как эти выжиги своей выгоды не упустят.

Типографии?

Так тоже дело хорошее. Царевна поговаривает, что тем, кто типографию свою иметь будет, вроде как по деньгам льгота выйдет.

Дороги мостить и строить?

Так надобно же! Тем более, она не требует, чтобы сейчас ей взяли и выложили деньги на стол, покамест просто уточняется, куда строить, кому, как лучше… Почему б и не обсудить?

Детей отдавать в царевичеву школу?

Со всей нашей радостью! Видим уже, чем то оборачивается. Эвон, когда Иван Морозов туда ушел, был сопляк сопляком, а сейчас царевичу первый друг. У Ромодановского сынок там побывал, у Строганова… Чай, не дураки ж они? Там и знакомства выгодные завязать можно, и должностишку потом для сынка куда как легче получить будет. Это дело хорошее…

Народ тоже не сильно роптал. Все нововведения Софьи касались пока только бояр, а тех и так не любили. Не за что.

Умер Афанасий Ордин-Нащокин, всего пару дней не дожив до приезда сына. Тихо, спокойно, во сне. Просто сердце отказало.

Анна рыдала в голос, Софья и сама была грустна. Почему-то уходят хорошие люди, а вот такая падаль, как Милославский… Который, кстати, попытался подкатиться под шумок с проскрипционными списками, намекая, что в этом-де списке те, кто на Романовых умышляет, а в этом тоже тати, но не такие отпетые, как в первом.

Получил резкий отказ и первое предупреждение и принялся прогибаться еще сильнее. Однозначно интриги плел, но… ладно. Софья сильно подозревала, что Милославские пока для нее зло неизбежное. Вот когда они смогут вырастить детей бояр в понимании того, что их долг и обязанность — служить родине, тогда можно будет и почистить ряды. А пока пусть крикливая родня служит противовесом для таких же крикливых оппонентов.

Кстати — слить боярам информацию. Чисто случайно, про списки Милославского. Пусть пока с ним повоюют!

Софья таки встретилась с персами. Тихо и тайно.

Аббас Сефевид произвел на нее двоякое впечатление.

С одной стороны — мальчишка. Ему всего-то лет двадцать пять, он младший сын. Кстати, родной брат Сулеймана Сефи. Но…

Алкоголь? Наркотики?

Ни за что!

Даже не зная таких слов, мальчишка решительно отказался от всего, что могло дурманить разум. Единственное, что он себе позволял, — это женщин. И — «игрушечных солдатиков». Своего рода «потешные полки», которые разыгрывали сражения для повелителя.

Софья невольно вспомнила неродившегося Петра. А ведь и верно?..

Но с царевной, которая не стала закрывать лицо, Аббас держался иначе. Понимал, что от нее многое зависит — и смотрел не как на девушку. Мужчина, только с косой. Софья занесла ему это в плюс.

Умный парень.

Что ему требовалось сейчас?

Он готов был спровоцировать беспорядки у османов, благо Сефевиды с ними воевали всегда. И продавить это решение он мог. Знал, как и кому. И да, сейчас Персия могла откусить свой вкусный кусочек, как и Леопольд. Они это сделают так, чтобы выгодно было и им, и Руси. Но потом…

Потом Аббас опять вернется к своим игрушкам. А вот этого ему не хочется.

Парень и так чудом не вырос развращенным и слабым. Чудом, иначе и не скажешь. Просто старшего сына воспитывали наследником — то есть так, чтобы он никому не мешал, а вот младшего упустили из вида. К тому же мать, видя, что творят с ее детьми, рискнула вмешаться. Исподтишка, почти незаметно. Но когда ребенок не принимал близко к сердцу советы матери? Такие, как вылить вино и притвориться, что выпил. Такие, как корчи от ароматного дымка гашиша… Такие, как не доверять никому.

Он справился. Но надо было или делать следующий шаг — или уходить. Вот он и выбрал первое. Ему был близок по духу Алексей Алексеевич, он наводил справки и хотел с ним и поторговаться. Но раз уж так сложилось — пусть на его месте будет царевна. Она сама подчеркивает, что ее решения — это решения всей семьи, ну и наоборот тоже.

Сейчас помощь окажут персы. А потом…

Аббасу нужны будут войска. Ему надо захватить власть и удержать ее. И Персия будет верным союзником Руси.

Софья подумала и согласилась. Первый шаг было делать не ей, но от таких предложений не отказываются. И слово она собиралась сдержать. Более того, Аббас просил, когда он станет шахом, скрепить договор браком.

Только вот кого отдавать за парня?

От такого предположения — царевну! да за мусульманина! — мог взвиться кто угодно. А лишний боярский визг сейчас ни к чему.

Да и аполитично получается — то мы с мусульманами воюем, то царевну замуж выдаем в Персию… поди, объясни каждому крикуну, что там — другие мусульмане?

Решение нашел сам Аббас.

Он отлично понимал, что царевну за него не выдадут — хотя Дуньку бы Софья с удовольствием в гарем сплавила. Но может быть, когда у него появится дочь? А на Руси свободный царевич?

Идея понравилась обеим сторонам.

А пока подойдет и договор о намерениях. Подписанный сторонами — и, что приятно, выполнимый.

Что бы хотела получить Русь. Что бы хотел Аббас. Пошлины, купцы, посольства, ученые… да, и это тоже! Учителя в царевичеву школу — и никак иначе! Мы тоже можем поделиться, но дело-то нужное! С вами же дружить будем!

Аббас был согласен. Софья была не против. Этот мальчишка далеко пойдет, если его не убьют в самом начале. Надо бы ему подкинуть пару девушек в гарем.

Пусть охраняют, заодно послушают, кто там, чем там, кого… ну и тренировка будет. В таком гадюшнике, как гарем, выживать — дорогого стоит.

А если парнишка с кем-то из них сойдется — тем лучше.

В преданности своих людей Софья не сомневалась, потому что и сама готова была за них и в огонь и в воду.

А как родится у Аббаса дочь…

Да уж.

Девушке из высшего общества сложно избежать одиночества. У нее такая… Евдокия. За кого бы ее пристроить — Софья до сих пор не представляла. Ни ума, ни желания учиться, попа шире плеч и гонор длиннее косы. Вот куда ее — такую?

Мужа ей приискать надобно бы, но где?

На Руси?

Чтобы ее детей потом в заговоре использовали? Ой, не стоит. А за границей такое добро и даром никому не надобно.

* * *

Приехал Воин Афанасьевич, привезя с собой радостные вести. Софья принимала его при всей Думе, так же при всех выразила соболезнования и так же заявила, что подумает, как его наградить. Как же не вовремя умер мудрый Афанасий!

С другой стороны… ровно через два дня Воин Афанасьевич получил пост своего отца. И — царевну Анну в жены.

Тут тоже возникла проблема.

Объявить на весь мир, что они уже женаты — это опозорить царскую семью. Потом всех царевен в блуде подозревать будут. Это не подойдет.

Обвенчать их второй раз?

Вот тут костьми легли и Питирим. И Аввакум.

Можно сказать, плечом к плечу встали, вопя, что не допустят таких поруганий церковных обрядов. Софья даже затосковала об РПЦ. Вот те — за бабло хоть шесть раз бы козла с козой окрутили! Прогнулись бы перед властью в любой позе!

А тут — нет!

Искренне веруют.

Тьфу!

Впрочем, долго Софья не плевалась. Нельзя пойти в лоб?

Так мы и в обход пути найдем. Она кратенько переговорила с Аввакумом, с Воином Афанасьевичем, с Анной — и собрала заседание Боярской думы.

Где и объявила, что так и так, вот Воин, достойный и полезный человек, женить его надобно бы…

Бояре, конечно, согласились. Тут же личные интересы — у кого дочь, у кого внучка, да и не одна. Но пока они приглядывались — Софья сообщила, что жену она выбрала для Воина сама. Лично. И их даже уже обвенчали.

Буквально вот-вот, на днях… недавно.

Кого?

Царевну Анну Михайловну.

Когда поняли, кого выдали замуж за Ордина-Нащокина, у бояр начался культурный шок. Но…

Алексей Алексеевич был далеко, Софья близко, войска за нее горой, часть бояр ее тоже поддерживала, хоть Милославский и намекал, что можно бы и его… и ему…

Ворчал Питирим, заявляя, что не стоило бы так поступать-то, супротив обычаев. Но в открытый конфликт не вступал. Софья, откровенно разозлившись, потребовала у него найти документ, где сказано, что царевен нельзя выдавать замуж.

Такового не оказалось, и царевна Анна стала просто Анной Михайловной Ординой-Нащокиной. Про то, что венчание состоялось недавно — несколько лет назад, Софья молчала, а никто и не спрашивал. Царевна Анна пискнула было, что нельзя так-то, со лжи начинать, но тут же получила от племянницы резкую отповедь.

Нехорошо?

А царскую семью позорить лучше? Коли объявить сейчас, что царевна Анна уж сколько лет замужем, позору будет на всю Европу. Тоже мне, царь, который за своими сестрами уследить не может. Да и какой тут грех? Что там наши жизни пред ликом Божьим? Годом больше, годом меньше — пустяк для вечности. Отпущение грехов? Вот иди, и пусть тебе их отпускают. А потом — к мужу!

Софья, впрочем, приказала подготовить рескрипт, по которому дети царевны, вышедшей замуж за обычного боярина, лишались права наследования престола. Так, на всякий случай. И озаботилась тем, чтобы четко прописать правила престолонаследования.

Кто может занимать трон, на каких условиях…

И ни в коем разе — незамужняя женщина или женщина, которая вышла замуж за кого-то ниже себя по статусу. Только ровня. Допустим, если бы самой Софье потребовалось наследовать трон, она могла бы это осуществить. Но должна была бы выйти замуж за принца. Любого, пусть импортного, но принца. А вот ежели вышла бы замуж за боярина…

Редькой вам по всей морде, а не передачу власти!

Хватит с нее Хованского, который планировал сам жениться на ком-нибудь из царевен Романовых и сына женить. Козлы!

Алешка приедет — пусть подписывает. Пусть только попробует не подписать. Софья твердо решила сделать ставку на королевскую кровь и наследование четко по мужской линии. И никакого лествичного права. Даже остатков не надобно.

Оговорить, в каких случаях царя можно отстранять от престола, — это обязательно. Потому как дурак на троне хуже чумы в короне.

Еще триста лет тому вперед Софью ужасно бесили размазанные сопли вокруг канонизации последнего из Романовых. Простите, а за что канонизировать?! И кого?!

Неудачливого полководца?

Царя, который прогадил все, что мог, даже коронацию превратив в братскую могилу?!

Дурака, который подставил не только семью, но и страну под удар своей нерешительностью?

А как насчет тех, кто пострадал безвинно? Фрейлины, приближенные, да тот же доктор Боткин, те же слуги… почему их не причислили к лику святых? Ведь заслужили!

Еще как заслужили!

Но — нет?

А между тем… Софья все чаще задумывалась, что это замкнулся круг. Ведь Михаил Романов приказал когда-то убить ребенка. Малыша, сына Марины Мнишек, который ничем не мог ему повредить. Ведь дите ж еще…

И все равно малыша повесили. Хотя могли бы просто сделать вид. Найти подходящий труп, выставить на площади…

А ребенка? Поручи его доверенному человеку, увези куда подалее, сдай в обитель, продай в рабство в Турцию, вырасти при дворе, как холопа, чтобы на глазах был, жени на крестьянке, чтобы прав на трон не имел… да что угодно, но не иди на такую откровенную подлость! Ведь платить за тебя будут твои дети, внуки, правнуки… и не надо говорить, что в Николае Втором, может, и крови-то уже от Михаила Романова не осталось, после всех Екатерин и Елизавет. Принял на себя имя — прими и все грехи этого имени. Вовсе уж стоит промолчать про то, что народ это видел — и никто даже не вякнул! Добрые, милосердные люди!

И кому придется расплачиваться конкретно за этот грех?

Софья пока не знала. Но была уверена, что на ее брата это лечь не должно. Только вот что она может сделать?

Разберемся. Пока же…

Дела наваливались неотвратимой лавиной.

Софья плюнула — и своей волей направила на практику выпускников царевичевой школы во все приказы. От Посольского до Разбойного. Пусть смотрят, учатся, прикидывают, кого можно поменять.

Принялся жаловаться Питирим. Мол, и стар он, и дряхл, и возраст, и простатит, и вообще… царевна вздохнула и принялась прикидывать, кто…

Она помнила, что Петр Первый учредил Светлейший Синод, но ей-то к чему такие радости? Пусть остается патриарх! С одним вороном проще договориться, чем с целой стаей. Да и то сказать — демократия была хороша только в Афинах, где все друг друга знали, а результаты выборов, может, и не подтасовывали. Безусловно, Синод был выгоден, если выбивать у Церкви опору из-под ног. Но Софья предпочла бы, чтобы вера стала опорой государству. Просто планку снижать не надо, а то докатимся, как в девяностые, до торговли водкой под благословение.

Надо было выбирать, кто заменит Питирима. И это должен быть человек достаточно молодой, умный, но не слишком амбициозный, чтобы не стал давить на государя, как тот же Никон. Но и не замалчивать свое мнение, чтобы Алексей… мало ли что!

Софья отлично понимала, что она не вечна. Что-то с ней случится — и Алексей останется… с кем?

С командой.

Которая поймет, поддержит и поможет. И хороший священник там не последнее дело.

Аввакум?

Нет, его не примут. Он слишком свят для дел чиновных и сановных. А вот кто?

* * *

Первому покушению Алексей значения не придал. На вражеской земле все-таки находятся. Если б тут никто не покушался — странно было бы.

Хотя Ваня и возмущался, требуя разобраться, а не гнать всех слуг подряд.

Второе покушение уже заставило насторожиться обоих.

Когда Алексей проезжал по улицам Бахчисарая…

Обычный день, все хорошо, все спокойно, скоро войска уходят, остается только небольшая их часть для поддержания порядка, Алексей Алексеевич решил проехаться по городу от скуки… и так получилось. Что-то напугало коня, он дернулся в сторону, едва не вставая на дыбы, — и в этот миг рядом с головой царевича свистнула стрела.

Сначала просто никто не поверил, что вот так, нагло средь бела дня… и момент, в который можно было бы поймать убийцу, был попросту упущен. Стреляли с крыши одного из домов, но кто? Когда туда добрались казаки — там было уже пусто.

Кто?

За что?

И ведь стрела была явно не татарской, нет. И не из татарского лука выпущена.

Кто-то из своих?

Но кто?

И почему?!

Алексей приказал заняться расследованием и стал осторожнее. А потом пришло письмо от Ромодановского с вложенным письмом от Софьи.

Ромодановский был краток.

Государь, холоп твой Гришка челом тебе бьет.

Приходили под стены Азова татары, да все тут легли. Селим-Гирей как пришел, так и остался. Войско их разбито и остатки рассеяны.

Ждем твоих дальнейших указаний, а покамест молимся за тебя.

Печать, подпись.

Алексей усмехнулся. Григорий явно нарывался на медаль и хороший пост. И почему бы нет? Ежели на пару лет его еще оставить комендантом Азова, а за то… Хотя к чему — за то? Просто не слишком сильно его контролировать — у него и так к рукам много чего прилипнет. Но тут уж…

Воровать будут всегда, это закон жизни. Тут главное, чтобы воровали умеренно.

Софья рассказывала ему байку, как выбрали в селе вороватого старосту. Ну тот, конечно, в свой карман, но и село развернулось во всю ширь. А людям воровство все одно не по нраву. Выбрали другого. Тот, дурак ретивый, чуть барина своего до обнищания не довел. Кинулись люди к первому, а тот им и отказ дал. Нет уж, говорит, я-то вас, как тех овец, голодом не морил, с сытых же больше шерсти будет. А вы поступили по-бараньи, вот и расплачивайтесь теперь.

Так что воровать будут. И при Ромодановском надобно оставить людей, которые будут доносить, что, как, где, сколько…

Но Григорий хорош тем, что не зарывается, не забывает свое место и растит жирных овец.

А что пишет Сонюшка?

Это письмо Алексей читать один не стал, позвал друга, и они с Иваном вместе вскрыли письмо от сестры. Хотя кому сестра, а кому и любовь…

Милый мой братец, родной мой Алешенька.

Подобру ли ты, поздорову? Молюсь за тебя ежедневно.

Молюсь и за Ванечку Морозова. Верю, что все с вами будет хорошо, что обниму вас вскоре обоих крепко-крепко.

Берегите себя, ежели вас не станет, то и мое сердце биться не будет.

Теперь о новостях.

Лучше, Алешенька, я тебе это напишу, нежели кто другой.

В ночь на двадцать девятое июня умер наш с тобой батюшка, государь Алексей Михайлович. Ты теперь царь земли Русской.

Но самое страшное впереди. Батюшка умер не своей смертью, он был отравлен иезуитами.

Не зря мы с тобой не доверяли Полоцкому — он стоял за этими делами. А потому береги свою жизнь — он признался, что отправил в войске нескольких убийц. Прилагаю их имена, но может быть, что их и более.

Хованский пытался поднять бунт, но сейчас уже все окончено. Мы все встали, как один. Сейчас я ожидаю твоего возвращения и готовлюсь к повенчанию тебя на царство. Федя и Ванечка также шлют тебе приветы и надеются вскоре увидеться. Тетушки и сестрички обнимают тебя крепко. Не знаю, чего потребует от тебя война, но верю — ты сделаешь так, как лучше будет нашей родине. Я продержусь до твоего возвращения сколько понадобится, обещаю. Ежели бы я была одна, бояре могли бы взбунтоваться, но сейчас они напуганы, а рядом со мной вся семья. Кроме этого, я говорю всем, что мои решения должны быть тобой утверждены, как приедешь, так что готовься — будут жаловаться.

Афанасий Ордин-Нащокин плох, не знаю, сколько проживет. Все-таки Симеон забрал одну жертву. Афанасий до последнего пытался успокоить толпу, так что я решила, как только появится Воин — выдам за него тетку и будь, что будет. Он заслужил.

В остальном же — верь, я не одна сейчас за тобой стою, все Романовы за мной, и Милославские нас поддерживают, Стрешневы, Морозовы… много кто за нас. Мы справимся.

Береги себя, родной мой.

И приезжайте, как только сможете. Жду и тебя, и Ванечку, тысячу раз обнимаю вас и целую.

Твоя сестрица Соня.

Алексей закончил читать письмо, посмотрел на Ивана Морозова:

— Вань…

К чести друга — тот все понял мгновенно:

— Тебе надо ехать. И дай сюда списки. — Лист с именами перекочевал из одних рук в другие. — Сейчас я этим займусь. Возьмем без суеты, допросим, а назавтра ты и уедешь.

— Я?

— Я останусь. Здесь будем и я, и Ян — этого хватит. У него опыт, а я буду наши интересы блюсти.

— Ванька, что бы я без тебя делал?

— Да то же самое. — Иван махнул рукой. — Сейчас будем тебя собирать — и махнешь домой с отрядом. Думаю, пару сотен казаков…

— Вань, мне пятьдесят человек хватит.

Но тут Иван полыхнул глазами, на миг став ужасно похожим на свою мать.

— Государь, хочешь — казни, а только меньше, чем двести человек — не соглашусь! Крым до конца не зачищен, татары бродит… Алешка, ты сам пойми! Ну как я могу?! Я ж тут изведусь!

Алексей Алексеевич махнул рукой:

— Ладно. Переговоры на тебе, я домой… ох, черт! Ведь знал же, что отец зря к себе эту гниду подпустил! Знал!!!

— Надо было его еще тогда удавить, — зло процедил Иван.

Мужчины переглянулись. Да, иезуитов они теперь никогда не простят.

* * *

Купеческий караван медленно тащился по лесной дороге. Всхрапывали лошади, покрикивали возницы, переговаривались охранники…

Все было тихо, мирно и спокойно.

Тимофей сидел на облучке, крепко сжимая в мозолистых руках вожжи. Смирная лошадка Плюшка перебирала копытами.

Хорошо…

Хорошо, что удалось наняться к купцу Севастьянову — тот и на охрану не скупится, и с деньгами не обманывает. Хорошо, что скоро их путешествие подойдет к концу — уж дня три до Москвы осталось. И домой.

А дома жена любимая, детки… и это тоже хорошо. И спокойно…

Было, ой было.

Это только в детских сказках тати выскакивают на дорогу с воплем «Кошелек или жизнь!». В жизни они просто выскакивают, повалив по паре деревьев — спереди и сзади каравана, чтобы лошади не смогли никуда деться. Лошади-то смогли бы, да телеги с товарами куда? Да еще сначала стреляют, стремясь если и не попасть, так напугать людей…

Тимофею повезло — он уцелел при обстреле, но тут же скатился под телегу.

А что? Не герой он, вовсе даже не герой. Его дело — телегу вести, а сражаться — дело охранников. Лучшее, что он может сделать, — это спрятаться и не мешать.

Бой разворачивался явно не в пользу купца. У разбойников оказалось почти двойное преимущество в численности — и это явно была не обычная банда из голодных мужиков, а крепко спаянная ватага, где каждый знал свое место…

Клинки сверкали, люди падали… и перевес был в пользу татей.

Тимофей уже успел попрощаться с жизнью, когда над лесной дорогой пронесся лихой разбойничий свист.

Только вот свистели не разбойники. В бой вступила третья сила. Отряд в два десятка конных всадников, с разлету перемахнув бревна, принялся резать, рубить и кромсать татей. Тимофей испуганно крестился под телегой.

Кричали люди, ржали и хрипели кони, звенело железо…

Все было кончено примерно через двадцать минут. Больше двух десятков татей было зарублено, остальные обезоружены, избиты и повязаны веревками.

Тимофей понял, что можно вылезать.

Всадники спешивались, оглядывались по сторонам, двое из них, совсем мальчишки еще, принялись помогать охране. Откуда-то появились большие берестяные короба, а из них свертки ткани, мази и какие-то зелья, с помощью которых парнишки и занялись ранами.

— Благодарствую, спасители!

Анфим Севастьянов тоже уцелел в схватке, хотя и получил несколько ударов. Один глаз у него заплыл, из носа явно текла кровь, темной струйкой сбегая по усам к светлой бороде и теряясь в ней, но выглядел мужчина чуть спокойнее, здраво рассудив, что враг татей — его друг.

Ему ответил молодой мужчина, лет двадцати пяти, в простом кафтане зеленого цвета:

— Не нас благодари — государя. Он распорядился.

— А откель вы такие… добры молодцы?

Анфим выспрашивал осторожно, чтобы не нарваться, но командир улыбнулся, разгладил усы….

— Царские мы!

Тимофей облегченно перевел дух.

Слава те, Боженька! Сподобил прислать служивых людей на помощь!

— А как же…

— Царевна повелела ездить по дорогам и чистить их от разбойничьих шаек. Пойманных — на строительство канала али дорог. А вас мы до деревни проводим. Тут она недалеко, к вечеру доберемся…

Тимофей еще раз перекрестился.

Потом уже он расспросит одного из воинов, как царевна их сюда направила. И услышит, что на Москве чуть бунта не случилось. Стрельцов уйму казнили, а они вот смогли вымолить прощение, но при условии. Были временно расформированы на десятки и отправлены вот так вот, по дорогам, под приглядом. Ловить татей и тем зарабатывать себе прощение.

Выслушав это, Тимофей поставил себе обязательно помолиться вечером за царевну. А еще — сходить и поставить свечку в церкви за ее здоровье, как до Москвы доедут.

Вот ведь как жизнь-то оборачивается? Не приказала б она, глядишь, и в живых его б не было. Так вот, все, что Бог ни делает, все к лучшему… И неисповедим промысел Его…

* * *

— Государыня! Дозвольте!

Софья поглядела на Василия Голицына. Поговорить?

Конечно, она едва на ногах стояла от усталости, но… благодарной она тоже быть могла. Василий Голицын, получив от нее профилактическую взбучку, преисполнился если и не уважения, то…

Так часто бывает в жизни, но, к сожалению, не все женщины об этом помнят. Тех, кого они подчинили своей воле, мужчины забывают на второй же день после победы. Тех же, кто остался для них загадкой, вещью в себе или просто повел себя как-то нелогично, не так, как ожидалось, могут помнить долгие годы. Добейся Голицын своего — мигом бы принялся вертеть Софьей на свой вкус, не слишком заботясь о ее чувствах. Получив резкий отпор — он принялся уважать женщину. И сейчас поддерживал ее, как только мог. Не раз девушки доносили Софье, что Голицын громче всех кричит в ее защиту; а поскольку рода он был не худого, к нему прислушивались.

— Дозволяю.

Софья прошла прямо в кабинет, уселась за стол, кивнула Голицыну.

— Государыня…

Софья молчала. Василий замялся на миг. Почему-то он чувствовал себя дураком под взглядом этих умных темных глаз. Соблазнить ее пытался… идиот!

— Вы помните, как я…

Софья кивнула:

— Надеюсь, ты не за этим пришел? — вроде бы и чуть шутливый, тон ее сомнений не оставлял. Скажет Василий что-то о любви, и собирать его будут по частям. Нашел, когда дурью маяться.

— Нет. Но это послужило поводом…

Слово за слово, Василий рассказывал, как к нему пришел человек. И предложил… да, вот именно то самое.

Голицын вроде как должен быть на Софью обижен, но притом от него вреда не ждут…

— Как интересно. И?..

— К тому ж для женщин я…

— Как сыр для крысы. И то мне известно, — Софья сопроводила свои слова усмешкой, от которой опытный ловелас вздрогнул всем телом.

Ему предложили соблазнить царевну Софью. Или хотя бы всячески демонстрировать. Свою любовь и преданность. А потом…

Да, потом именно то самое.

Софья повертела в пальцах нож для бумаги:

— Как мило. Либо я опозорена и неизвестные получают рычаг давления, либо я слушаюсь любовника… я так понимаю, что ты ведь, когда хотел меня соблазнить, похваливался своей удалью?

Василий пристально смотрел на царевну. В женщинах — что есть, то есть, он разбирался отлично, а потому…

— Так ведь удаль молодцу не в укор, государыня?

По губам женщины скользнула улыбка. Мол, принято, ты не враг, но и не зарывайся.

— Так тебя и не укоряют. Ладно же… Пойдешь к этим добрым людям и скажешь им, что…

Софья начинала свою игру. Голицыну она верила, хотя, конечно проверить придется. Но лгать ему сейчас невыгодно и не нужно, поддерживая Софью, он больше получит.

А вот у его покупателей земля под ногами горит, их агентуру она крепенько проредила, а те, что остались, ни влияния, ни даже права голоса не имеют.

Пусть покупают любовника в мешке. Она же посмотрит, что им продать в довесок.

Но хорош, гад! Она могла понять ту царевну Софью, которая влюбилась в мужчину без памяти, могла… Чего одна улыбка стоит — этакий синеглазый очаровашка, пахнущий духами, надо полагать, с приличными способностями по мужской части, а улыбка нежная и почти беспомощная. Сочетание материнского инстинкта и инстинкта размножения укладывает женщин не хуже пулеметной очереди. Инструктаж продлился недолго. Но уходил Василий вполне окрыленным. Любовь?

Помилуйте! Этим благоволение такой женщины, как Софья, не заслужить. А вот правильный подход к делу…

* * *

Иван Сирко смотрел на море.

Азовское море. Родное.

Да неужто его мечта при жизни осуществится?!

Ничего так не хотел казак, как видеть Сечь спокойной и счастливой. Чтобы не страдала она от постоянных набегов, не уводили в полон людей, не жгли села — и вот! Выжжен самый страшный гадюшник! Крым методично и спокойно зачищается от татар.

Ему же предстоит совместно с поляками повторить это на другой стороне Керченского пролива. Взять Тамань, пройти огнем и мечом по берегу — благо кораблей им с лихвой достанет для переправы. И при этом стараться, чтобы турки оставались более-менее целы. Ежели кто под саблю подвернется — разговор другой. Но ведь им еще придется с Сулейманом разговаривать, и лучше бы иметь предмет для торга.

— Царевич сейчас домой едет…

Степан Разин встал рядом. Иван дружелюбно кивнул ему.

— Он парень хваткий, справится.

— Да там и сестра чего стоит. Мог бы и не торопиться.

— Не скажи. Баба все ж таки…

— Эх, батько Иван, не видал ты той бабы. — Степан широко улыбнулся. — Уж поверь мне, даже в Татьяне моей больше бабского, чем царского. А вот в царевне Софье вовсе не так.

— Посмотрю — тогда и поверю. Думаешь, отдадут за тебя Татьяну?

Степан пригладил усы. Выглядел он при этом, что тот котище, сметаны нажравшийся.

— Царевич мне в том поклялся. Крым должен быть частью Руси, то верно. Но и править здесь будет сложно, а потому…

— Казаков попросят. Понимаю.

— Попросят. А могли бы и приказать. Да, сложно будет. Но Перекоп мы укрепим, не так, как было, намного лучше станет. Крепости оснастим, чтобы ни с моря, ни с суши не подобрались, сторожевые маяки поставим, патрули пустим… царевич обещал, что все деньги, кои здесь заполучили, сюда ж и пойдут. На развитие Крыма.

— Обещает он много…

— Так ведь и выполняет, разве нет?

Иван Сирко пожал плечами. Сколько лет его предавали, так что поверить в порядочного царевича было покамест выше его сил.

— Поживем — увидим.

— Это верно. Но еще царевич сказал, что к зиме нас в Москву ждет.

— Нас?

— Меня, да и тебя, батько Иван.

— И зачем же?

— Так награждать.

Посмотрим…

Два казака глядели на море. Что-то будет? Неизвестно, но шанс им дали. И как будет жить казачество в дальнейшем, зависело от того, как они его используют. А если учесть, что и Иван, и Степан любили свой народ, жизнь готовы были положить ради казаков…

Они зубами уцепятся, государь.

Только не обмани.

* * *

— Сонечка, ты поосторожнее.

Софья с удивлением посмотрела на тетку Татьяну.

— Тетя?

Что — поосторожнее? Вроде бы и так с охраной ходит, и так стережется и бережется… и не зря. Не так давно кухарка ей в котел яду сыпанула, за любовь свою мстила. То, что Долгоруков ее просто трахал, да не женился бы, дуре и в голову не приходило. Могли б и все потравиться, да запах у мышьяка такой, что его лишь чесноком забить можно. Софья его вмиг почуяла, и никто есть не стал, кается теперь та дура в пыточном приказе, да поздно.

— Женщина ты уже, кровь кипит, да все же не стоило бы…

Софья замотала головой:

— Тетя, либо говори прямо, либо прости. Не соображаю уже ничего, к вечеру, как чумная.

Татьяна тяжко вздохнула:

— Я о Голицыне.

— Ф-фу-у-у-у-у… Я-то уж думала…

Тетка аж присела от такой реакции. Татьяна-то ожидала чего угодно другого — оправданий, объяснений, смущения, но чтобы вот так?

— Сонюшка?

— Тетя, ты подумала, что он мой амант?

С теткой Татьяной Софье легко было тем, что можно было правду-матку в лоб рубить. Собственно, иного старшая царевна и не принимала, за то и страдала многократно.

— Разве нет? Всюду он с тобой…

Софья усмехнулась:

— И как? Многие так думают?

— Шепчутся. Но негромко и не вслух. За пределы Кремля то вроде как не выходит…

— Отлично! Значит, вся столица в курсе. — Софья потерла ладони, улыбнулась широко и весело. — Тетя, ты никак подумала, что я не удержалась? И хочу, как ты, как тетка Анна, любви хочу?

— Да…

— Так ведь разница есть, и немалая. Что Степан, что Воин не женаты. А этот герой женат, давно да счастливо. Мне его жену крысьим ядом травить?

— Так ведь сердцу-то не прикажешь, Сонюшка. Просто не стоило бы его с собой так-то таскать, то в Дьяково, то сюда… ведь мотается за тобой…

— Так мне того и надобно. Пусть сплетничают, пусть говорят.

— Честь девичья…

— При мне и останется, хоть перед всей столицей к бабкам войду, и никто из них меня потом не осудит. Хоть на любой иконе поклянусь, хоть Алешиным здоровьем, что ни с одним мужчиной не было у меня…

Татьяна кивнула. Поверила.

— Так зачем тогда?..

— Тетя, то, что я скажу, между нами и остаться должно. Обещаешь?

Татьяна молча потянула из-под платья крест, губами прикоснулась.

— Чтоб мне Степана в жизни не увидеть, коли предам клятву.

— Хорошо. Василий красив, молод, умен, ярок… вот то и использовали некие тати. Вышли на него и предложили царевну соблазнить, чтобы через него мной и управлять. Вот мы в любовь и играем. Он изображает, что всюду за мной, я — что нигде без него… поняла?

— Так схватить их?!

— Этих схватим — новых подошлют. Не ко мне, так к Дуньке. Или малышкам, или… да много вариантов. Лучше уж знать, где змея ползает, чем ловить ее, гадину, каждый раз.

— Ох и хитра ты, Сонюшка.

— Станешь тут. Так что ты меня защищай, тетушка, да так, чтобы все еще больше уверились. Понимаешь?

Татьяна понимала. Еще как…

— Все сделаю, племяшка. Пока тут я…

Улыбка была ей ответом:

— Эх, тетя, вот выдадим вас всех замуж — и с кем я останусь?

— С мужем? — невинно предположила тетка. Обняла племянницу и удрала за дверь. Софья тяжко вздохнула.

С мужем. Да где такого героя найти, чтоб ее выдержал? Илья Муромец помер, Иосиф Виссарионович не родился… Смех — смехом, а женщины у власти счастливыми не бывают. Цена такая…

И она готова заплатить ее. Не для власти. Для брата.

* * *

Алексей Алексеевич в это время поторапливал коня. Горячий жеребец поблескивал лиловым глазом, скалил зубы, но копыта мерно ударяли в землю.

Отец, о-тец, о-тец…

Мысли Алексея крутились вокруг одного и того же.

Ну как же так?! Как они не предугадали, не предвидели?! Они не всеведущи, но кого это утешит?! В таких случаях?!

А ежели б Соня не справилась?

Хотя — нет. Вот тут он мог быть спокоен. Ежели вожжи оказались в руках у его сестренки, она справится. Она дождется и потом все обставит как лучше для него.

К чести Алексея — ни на единую секунду он не усомнился в Софье. Не подумал, что ей нужна власть, не допустил даже мысли, что она может играть в свою пользу.

Наоборот — был спокоен хотя бы за Москву, зная, что, пока там Софья — бунта не случится. Она любой пожар потушит. Коли понадобится — кровью.

Жестоко?

Тебя повесят, а ты не бунтуй. Порядок быть должен во всем.

* * *

Софья злобно смотрела на Питирима:

— Отлично. Можешь уходить, но кто станет патриархом?

— А… есть несколько человек. Вот Иоаким, например, чем не патриарх?

Иоакима Софья знала. Чиновник, властолюбец… вопрос в другом.

— Наверное, тем, что он неблагодарный человек?

А еще властолюбец. И баран упертый. И с Матвеевым был в близкой дружбе. Но последнее не суть важно, у свиней не бывает друзей. А человек, который начал свою карьеру под Никоном и благодаря Никону высоко поднялся, а теперь его поливает на всех углах… э, нет.

Таких мы к себе не приблизим.

— Государыня!

— Отче. — Софья смотрела устало, под глазами синели круги. — Никон все дал Иоакиму, а тот полощет его на всех углах. Ежели и Алексей ему все даст, а тот потом тако же поступит?[8]

— Он пока еще молод, но умен. Поверьте, с ним не будет хлопот.

Молод? За полтинник товарищу. А по здешним меркам это чуть ли не вдвое считать надо! Нет уж…

Софья сморщила нос. Питирим вздохнул:

— Государыня, все ж таки это дела церковные…

— Э, нет. Иначе б ты, отче, не ко мне пришел, а сразу бы патриарха выбрал и на покой отправился? Разве нет?

Разве да.

Только вот у Питирима выбора не было. Он тогда, у Кремля, проштрафился по полной, теперь ему только и оставалось, что грехи замаливать. И не отчитывался бы, да уж больно крутенько Софья взялась, а полки ее поддерживали. Да и то сказать — хотела бы она на трон вместо брата сесть, тут бы бояре, конечно, взбунтовались. Так нет же.

На троне лежит Мономахова шапка, а сама Софья, за спиной которой постоянно либо Федор, либо Иван, либо вдовствующая царица с ребенком, садится упорно на его ступеньки.

А царь — Алексей Алексеевич, так всюду и говорится, и пишется.

— Может, мне Иоакима пригласить?

— Ну, пригласи. Побеседуем.

На беседу также пригласили Аввакума и царевича Федора. Но… Как ни старался Иоаким произвести хорошее впечатление, как ни лебезил, как ни прогибался перед каждым, мнение совпало у всех троих. Сразу и жестко.

Тут и Питирим не помог. Оставшись наедине с братом и священником, Софья высказалась коротко:

— Глист скользкий.

Аввакум хоть про глистов и не знал, но кивнул. Федор покачал головой, но в целом был согласен:

— Двурушник он. И всегда таковым был! Блюдолиз и подхалим.

— Вот и мне так кажется.

— Сонь, святой ведь человек…

По ушам царевич получил с двух сторон.

— Святые люди, царевич, Богу служат, а не перед властью преклоняются. А для него завет один — преклонись перед высшим и подгадь низшему.

— Вот перед тобой человек, который Богу служит, — его и в ссылке не сломили, — припечатала Софья. — Батюшка, а вы не хотите на себя сей груз взвалить?

Не хотел. Да еще как не хотел! По лицу Аввакума было видно, что отпихиваться будет, как кот — четырьмя конечностями, а потом еще заорет и примется царапаться. Даже и убеждать не стоило.

— Ладно. Тогда все равно на вас вся работа. Если никого лучше не найдете — поставим этого, хоть и на время. Но хотелось бы кого-то более широкого. Чтобы примирили наконец этот раскол…

Аввакум сверкнул глазами:

— Нечего тут примирять! Искоренить никонианскую ересь — и точка!

Но потом сам не выдержал грозного тона и улыбнулся:

— Извини, царевна. Но не готов я эту тяжесть тащить, сама мой норов знаешь…

— Знаю. Подумаешь, будет у нас пара ушибленных святых отцов, — проворчала Софья. — Правда, батюшка, присмотрели бы вы парочку кандидатов поумнее? Сами понимаете, Никон так ткань рванул сдурьма, что теперь не одним поколением зашивать придется.

Аввакум понимал. Но лезть в гадючье кубло не хотел. И Софья тоже его понимала. Так что спустя две недели ей представили симпатичного молодого человека. Ну как — молодого? Лет тридцати с хвостиком. Симпатичного, с каштановой бородкой и серьезным взглядом карих глаз.

— Добра и здоровья, государыня.

— И тебе того же. — Софья смотрела внимательно. — Отче…

— Аввакум говорил со мной, но не уверен я, что смогу справиться. И что мы с царевичем общий язык найдем.

Софья поставила ушки торчком.

Вот как?

Серьезный мужик. И за себя привык отвечать, это видно. Софья потерла переносицу.

— А расскажите о себе, батюшка? Откуда вы родом?

Андриан, в миру Андрей, оказался из Москвы, из достаточно зажиточной семьи. Просто чувствовал человек призвание Богу молиться — вот и пошел. Вполне успешно поднимался по карьерной лестнице, не поддерживал ни Никона, ни Аввакума, был спокоен и достаточно серьезен — и искренне удивился, когда на него вышел Аввакум.

Патриархом?!

В его-то возрасте?!

Нереально…

Да и то сказать — мужчина твердо был убежден, что есть власть от царя, а есть и от Церкви. И собирался, если что, свою власть защищать. Но в то же время — и Софья видела в нем это, он был достаточно мягок, чтобы не нарываться на скандалы и не спорить. И не выставляться, как это делал тот же Никон…

Может быть… очень может что и быть…

С Андрианом она проговорила часа два, расспрашивая обо всем — от отношения его к латинянам до пристрастий в еде. И подметила интересную особенность.

Все иноземное ему не особо нравилось — и он искренне считал, что Русь надобно охранять от лишней заразы. И в то же время — спокойно говорил с Софьей, хотя царевне не полагалось бы. Это искренне заинтересовало женщину, но к концу разговора она, кажется, поняла, что к чему.

Не обладая избыточной взгальностью, склочностью или честолюбием, Андриан был человеком твердых убеждений. И в то же время мог понимать и чужие.

Мало того, видя, что они не ко злу, он и не протестовал. Да, не принято? А бунт — его как, принять полегче будет? Так что Софья поставила себе галочку, порадовалась и решила поговорить с Алексеем, как только тот вернется. Пусть у брата будет свой патриарх.

А пока…

А что мы можем для Церкви сделать? И чем она может нас отдарить?

Вот смотрите, часть священников у нас до сих пор неграмотна. Так, может, курсы повышения квалификации организовать? Собирать их в монастыре, учить, объяснять? А за то обязать их хоть часть деревенских детей обучить грамоте да счету? С книгами поможем, деньжат на хорошее дело подкинем? Вы подумайте, как это должно правильно выглядеть, а то позорище ж!

Безграмотный поп! Вот оттого и пишут: жил-был поп, толоконный лоб…[9]

Андриан согласился с ее мнением и откланялся. Договорились встретиться дней через пять — Софья решила и еще к нему приглядеться. А то на словах-то все хороши, а вот как будет выглядеть, когда он эти слова в реальный план переведет?

Да подсчитает что, и как, и сколько?

Начальником быть — это ведь не только распоряжения отдавать, это еще и подчиненных организовать, и считать не хуже иного бухгалтера — в это время так точно.

А через три дня пришло письмо, да от кого не ждали. Прорезался патриарх Никон!

* * *

Бывший патриарх отбывал свое наказание-ссылку в Ферапонтовом монастыре под Вологдой, примерно километрах в пятистах от столицы. И сейчас писал царевичу.

Софья вскрыла письмо без всякого укора совести — самой интересно, да и когда еще Алексей приедет?

Опять же Никон — личность весьма своеобразная и тяжелая. Если уж он батюшке мозг выносил на раз-два, то может и на Алешке попробовать — ему-то что? И верно.

В письме Никон сожалел о смерти Алексея Михайловича и просил снисхождения к своей убогой судьбе. Дескать, и плохо ему тут, и тошно, да и вообще, молодой государь, отличаясь широкой душой и чистым сердцем…

А подтекстом — был не прав, исправлюсь, дозволишь ли в Москву приехать, государь?

Софья злобно усмехнулась и наложила резолюцию.

Без изменений.

То есть где был — там и сиди, а к человеку не лезь. Много вас тут таких умных, после драки кулаками помахать! Ты бы в свое время не рвался сплеча все перекраивать — и у людей бы поменее проблем было. И ради интереса показала сие письмо Аввакуму.

Аввакум зашипел так, что обзавидовались бы все гадюки Руси Великой.

— Ш-ш-што?! С-с-с-с-снова?

Софья вздохнула:

— Батюшка, а вы не хотите туда съездить?

— Куда?

— А вот в гости к Никону. Верю я, что вы зла не допустите и с бесом злорадства управитесь. Сюда, в Москву, я его допускать не желаю, но человека-то жалко. Стар, ослаб — и живи на северах? Там и для здоровых климат не всегда подходящий? А вы бы разобрались, куда его поселить, чтобы он воду не мутил.

— А заодно?

— Батюшка? — Софья смотрела поразительно невинно.

— Сонюшка, я ж тебя не первый год знаю. Коли для Никона — так ты бы лишний раз порог не перешагнула, не станешь ты так о нем заботиться.

На губах царевны расцвела ответная улыбка. И то верно — не станет.

— Я с вами пару ребят пошлю, пусть посмотрят, что, где, как по монастырям…

— То есть?

— Грамотны ли, всего ли в достатке, чем занимаются…

Аввакум перевел для себя правильно — что можно получить с конкретного монастыря и к какому делу их приспособить, но возражать не стал. Что-то о нем в свое время никто не позаботился…

Софья отлично осознавала свою слабость, а именно — она плохо представляла, как живут низы. Поскольку смычки с ними у верхов не было никогда. Какой бы царь ни выезжал, куда бы ни выезжал, зачем бы — все равно на его пути строились потемкинские деревни. Как к приезду президента кладут асфальт по центральным улицам и красят там дома, а на окраинах крысаки строем ходят. И — как? Как быть? Как строить программы? Что финансировать и в каких количествах?

Нет уж.

Софья собиралась создавать нормальную систему оповещения. И в частности — ПГБ.

А чего?

Так и назовем — Приказ государственной безопасности. Начальником… да вот хотя б и Ромодановский — только Федор Юрьевич. Семья хорошая, ребенок у него в царевичевой школе учится, способ контроля отработан — через близких-то всегда надавить можно. Не считая избыточной заносчивости — очень умный кадр, к нему Софьины дворцовые девушки давно приглядывались. Любого будет хватать, тащить и не пущать, невзирая на чины, верен, аки собака, неглуп, въедлив… в остальном — научится. Не боги горшки обжигают!

Вызвать его на беседу — и ежели покажет себя умным, то и создавать приказ. Только фильтровать надобно серьезное от пустякового. Когда декабристы по углам шушукались — это одно, тут надобно знать — и действовать. Пусть эвон в Сибири митингуют, а еще лучше — в Японии, самураям объясняют, что за равенство. А когда дурак в кабаке нажрался да орал, что плевал он на царя, ну, тут лучше Александровой методики и не придумать. Пинка под копчик — и передать, что царь на тебя тоже плевал.[10]

Потихоньку Софья забирала нити управления в свои руки. И все чаще приходила ей на ум мысль, что отец умер очень удачно. Здоровым, при памяти — и не успев навредить ее замыслам. Сама б она не решилась. И рука не поднялась бы, все ж таки любил он ее, как родной отец, и открылось бы рано или поздно. Это вам не Наташку Нарышкину уничтожать во всех смыслах, им на роду только отцеубийства не хватало к уже имеющемуся.

А, ладно, не до тонких материй сейчас. Вот приведем все рычаги-колесики неповоротливой государственной машины в рабочее состояние — тогда и переживать будем. А пока — работать. Брат еще не приехал!

* * *

Григорий Ромодановский царевича встретил, как родного. Не о торжественности речь, просто Алексею Алексеевичу были рады. И в пышности приема сквозило живое тепло, кое ни за какие деньги не купишь.

Алексей рассказывал, что они успели сделать, что еще оставалось взять, Ромодановский отчитывался по своей части.

Поток крымских рабов, коих приловчились сплавлять в Персию, пока не уменьшался. Поток русских, кои в плену были у татар, — тоже. И надо сказать, что плачевное состояние одних было примерно равно плачевному состоянию других. Бывшие рабы почему-то напрочь забывали про «подставь вторую щеку и будет тебе счастье». Их тоже лечили, одевали, переправляли на Русь.

Часть татарских пленных трудилась на строительстве укреплений крепости Азов. Сами разрушили — сами и восстанавливайте, и укрепляйте.

А то турки еще придут… не будет ли войны с ними, государь?

Тут Алексей и сам не знал. Как повезет. Мехмеда — пусть на том свете гурии будут ему фуриями — знали, примерно представляли, чего от него ждать. Сулеймана же…

Да кто его знает?

Как повезет. Может и согласиться на предложенное, может и упереться — тогда надобно воевать будет. И тогда на переднем крае битвы окажутся сначала полки Собесского и казачьи полки в Крыму, а потом и Ромодановский. И тут укрепления весьма полезны будут. А заодно — тактика партизанского движения. Есть такое слово — «герилья», Софья рассказывала.

Как повезет.

А на следующее утро царевич выехал из ворот Азова в сторону Руси. Домой, как можно скорее домой. Сестренка должна справиться, и все же — лучше самому поскорее оказаться дома.

* * *

Султан Сулейман получил письмо от русского государя в самое сладкое послеобеденное время, когда всем хочется сотворить молитву и отдохнуть, воздух плавится от жары, а на песок больно смотреть — так он играет в лучах солнца.

Султан и не смотрел, лежал в саду; вкушал виноград, слушал журчание фонтана… и письмо ему открывать не хотелось. Придется ведь что-то делать!

Решать!

Воевать?!

Спаси Аллах!

Ничего такого Сулейману вовсе не хотелось. Да и как тут воевать? Самому? Вот уж в чем султан не обманывался, так это в своих воинских талантах. В их полном отсутствии. Ему и шахматы-то плохо давались!

А посылать какого-нибудь пашу? Чтобы янычары его полюбили, как родного? А султана потом… поменяли? Они уже это сделали не так давно, что им стоит повторить?

Нет уж, в ближайшее время ему бы без войн обойтись! Особенно на два фронта! Тут со Священной Римской Империей не знаешь, что делать, на Крите опять бунтуют, персы активизировались и нападают, пытаясь отгрызть себе кусок…

А все эти русские собаки! Самое лучшее, что у них есть, — это рабыни. Рабы из них плохие. Живут в неволе очень мало, бунтуют, а вот рабыни хорошие. Если, конечно, обученные и смирившиеся со своей участью. Даже любимая жена султана Сулеймана Кануни Хасеки Хуррем была родом из этой загадочной страны.

Но свиток пришлось развернуть. И вчитаться, прогнав покамест всех, кроме глухонемых евнухов.

Впрочем, по мере чтения лицо мужчины светлело.

И было от чего. Война если и не отменялась, так откладывалась.

Русский царевич в самых изысканных выражениях извинялся перед султаном, что вынужден был… но чаша терпения народного переполнилась. Дескать, крымские собаки так себя вели, что у народа терпение лопнуло напрочь и все дружно потребовали возмездия. Пришлось идти мстить, не то он сам бы слетел с трона. Конечно, впрямую ничего такого не писалось, но… понятно же!

Знал бы султан, скольких бессонных ночей и испорченных черновиков стоило Алексею с Иваном это письмо! Чай, не казачий ответ, с тем-то быстрее управились!

А тут и прогнись в нужной позе, и так, чтобы урона чести царской не вышло.

Одним словом — поход был направлен против крымчаков, а ваши крепости, государь, попали под горячую руку. Подданные ваши почти и не пострадали, разве что рабов христианских вернуть заставили — но тут и понятно.

Далее следовало самое неприятное.

Возвращать крепости Алексей Алексеевич не собирался, это было видно. Но предлагал дружить домами — то есть пусть турки возвращаются, живут, где и раньше, дома вернем, в торговле ущемлять не будем, молиться не помешаем, при условии что и они будут те же правила соблюдать…

А крымчаки…

Нет уж.

Два льва могут договориться между собой, но о чем им говорить с шакалами?

Сулейман крепко призадумался. Да, конечно, можно идти воевать наглецов. Но… Этих «но» уже столько перечислено, что с ума сойти можно! Нет, воевать не стоит, но и дружить… тут надо крепенько подумать, что стребовать с русского наглеца, а то еще забудется…

Опять же и янычарам много чего надобно, особенно денег…

Может, отправить туда часть янычарского войска? Пусть полягут — и ему спокойнее будет, и этому нахалу опять же зубы показать…

Или не отправлять? Ну не может он сейчас себе позволить неудач в войне, не может. Свергнут же!

А жить-то хочется…

Значит, будем торговаться. Пусть возвращает захваченные крепости по берегу, Перекоп, опять же Керчь, а там посмотрим…

* * *

— Государыня, донесение!

Софья даже не шелохнулась. Из-за каждого донесения дергаться — заикой станешь. Тут работы невпроворот, а она волноваться будет? Да системе прокачки царских нервов индийские йоги позавидуют! Им за жизнь столько стрессов не испытать, сколько ей за неделю!

— Что случилось?

— Государь к нам скачет!!!

Вот теперь подскочила и Софья:

— Что?! Когда?! Откуда?!

— Голубиная почта пришла, говорят, что батюшка наш уже из Тулы выехал, к нам летит!

Софья широко перекрестилась на ближайшую икону.

— Наконец-то! Слава тебе, господи! Живой!!!

И как была, упала молиться на колени. Имидж, знаете ли. Живешь в Риме — иди в баню. Девушки переглянулись и оставили ее одну. А Софья, тут же бросив бить поклоны, скорчилась на полу. Устала…

Кто бы знал, как она устала от злобных боярских глаз, от шепотков за спиной, от постоянной готовности показывать клыки, от публичности… Да просто — устала. Вот Лешка приедет — и она часть обязанностей честно отдаст ему. Пусть сам с боярами бодается… бар-раны! Хотя нет. Козлы, козлищи и козлодои!

Но до того надобно еще один спектакль разыграть, чтобы никто и никогда, и даже не подумал…

Софья еще раз глубоко вздохнула и отправилась распоряжаться. Молитве время, делу — жизнь.

* * *

Григорий Ромодановский ехал, не торопясь. Надобно сегодня «загон» навестить, почитай, уж дней десять не был. Да и просто проехаться, промяться полезно.

Загоном именовали несколько бараков, в которых содержались пленные татары. Перед тем как отправить их на Русь, на строительство канала али еще куда, их выдерживали в течение трех дней, заставляли вымыться в бане, сбривали все волосы на голове, давали новую одежду. Разве что в зад не заглядывали.

Да и не только с татарами то проделывали, с пленными русскими — тоже. Два барака было для татар, два для полонян, для мужчин и женщин отдельно. Высокая изгородь, баня рядом, своя кухня, колодец…

Ромодановский сначала понять не мог, к чему такие предосторожности, но потом один из «троянских коньков» объяснил. Мол-де, кто их знает, чем они в своих степях немытых болеют? Ни к чему сие на Русь тащить.

Чудит, конечно, царевич, но спорить с ним Ромодановский не собирался — его дело, царское.

Устал он с этим Азовом, что та собака. А куда деваться? Надобно — вот и делает. Хорошо хоть в Азов прибыло еще четверо царевичевых воспитанников — или уже царских? — и они тянули на себе кучку дел. Хоть высыпаться иногда удавалось. Или пообедать не на бегу. Нет, можно бы и иначе, только вот Гришка Ромодановский отродясь не халтурил и спустя рукава никакое дело не делал.

А вообще — странно. Из загона уже второй день ни вестей, ничего не было.

Отчего?

Птица — и та не прилетала, вот и решил Григорий сам проехаться.

Налет?

Али бунт?

Только не ожидал Ромодановский, что, когда он подъедет к частоколу, тот его встретит запертыми воротами. Но все тихо было, дымок курился, съестным пахло. Но почему…

Заколотить в ворота никто не успел. Из-за частокола взвился высокий мальчишеский голос:

— Батюшка боярин, там вы?

— Митька, ты что творишь?!

Царевичевых воспитанников Ромодановский уже по голосам опознавал. Всего-то четверо их, как тут не разобраться? А уж сколько они на себе тянут…

— Беда, батюшка боярин. Тут, кажись, чума.

Ромодановский себя не видел в этот момент. Но с трудом удержался, чтобы не поворотить коня и не дать ему шпор.

Чума.

Черная смерть.

Болезнь сия и города выкашивала. И вот она… рядом!

Господи, помилуй!!!

— Ми… тька…

— Батюшка боярин, я думаю, что это она, но рисковать не стоит. Пока я не буду уверен в обратном, никто отсюда не выйдет. Ворота мы изнутри заперли, а ты направишь людей, чтобы снаружи подперли. Чтобы никто не вышел раньше, чем опасность минует.

По мнению Ромодановского, стоило бы обложить всю загородку соломой да поджечь. Но… там же не только татарва была, там и свои, православные, и мальчишка…

— Ты… останешься?

Голос дрогнул, изломался:

— Да, батюшка боярин. — Митька говорил спокойно и твердо, никогда раньше Григорий такого голоса у ребенка не слышал. Да и какой там ребенок?! Почитай, не каждый взрослый на такое решение способен.

— Может…

— Это с воздухом передается, Ибрагим говорил. А если я уже заражен? В Азов смерть принести?

Григорий аж пошатнулся.

С воздухом?! Господи всемилостивый…

— Так что не приближайтесь никто к частоколу. Припасы и прочее нам надобно через забор перекидывать, лучше с наветренной стороны. Со мной тут людей достаточно, справимся.

— А коли перерезать эту степную саранчу?

— Так болезнь-то останется. С кровью, воздухом, теми же крысами да блохами. А потому не надобно. Хорошо, что оно не рядом с городом. Батюшка боярин, на коленях прошу… послушай меня! Ведь все ляжем, ежели что не так…

И таким голос стал у мальчишки, что Ромодановский только головой покачал.

— Не по-божески это!

— Бог простит! Мне, боярин, придется остаться тут. А пока все, кто в городе, должны в бане париться хотя бы раз в день, траву душистую жечь да при первых намеках на болезнь в домах своих запираться и носа на улицу не казать. Платок на двери вывесить — и ждать, пока к ним лекари придут. А кто не делает так — рубить нещадно! Иначе все тут ляжем.

Ромодановский вздохнул.

— Ты как будто больше знаешь? Откуда? Или вас и лечить учат?

— Нет, боярин. Не учат. Только нескольких, кто к сему делу талант имеет и призвание. Но рассказывать — рассказывали. Лично царский грек, Ибрагим. Приходил к нам, объяснял, что делать надобно, а уж когда нас сюда послали — вдвойне.

— Неужто знал кто заранее?

— Не знал, боярин, а предугадал. Что чума, что оспа приходят туда, где людей много, грязи….

— Вот о чем речь… Ладно. Остальные ребята знают, что делать надобно?

— Должны знать. Скажи им, пусть карантин вводят.

— Кара…

— Карантин. Они поймут, батюшка боярин. Спаси тебя Бог.

— Митя…

А что тут можно было сказать?

Мальчишка сейчас их всех спасал. Даже ежели то и не чума… Только в последнее Ромодановский мало верил. Понял уже, что царевичевы воспитанники знают, о чем говорят.

— Я к вам добровольцев направлю.

— Батюшка боярин. Ты лучше погляди, кто тут был за последние дней десять. И пусть они по домам сидят… ведь ежели вырвется зараза на волю…

Ромодановский понимал. И ему было страшно. Он не пугался врага, он храбро дрался, но тут — иное. Невидимая смерть, которая выбирает жертву, а как — не понять.

Не гибель страшна, жутко, когда ты беспомощен.

Обратно, в город, Ромодановский ехал словно убитый. Прокатился… если б не мальчишка, мог бы и сам войти. И — прошло бы мимо? Бог весть.

В загон отправились два десятка добровольцев с оружием. Они понесли с собой мешки с провизией — и ворота закрылись за ними.

И — завалили камнями. Через месяц их разберут. Или — нет.

Если кто-то выживет, Богу то угодно будет. Если же нет…

Обложат соломой и подожгут. На солнце высохло хорошо, только полыхнет.

Страшно?

А лучше всех тут положить? Следующие десять дней улицы Азова были тихи и недвижны. Только патрули проходили. Все понимали, насколько это опасно. А потому любой, кто чувствовал себя нездоровым, тут же изолировался. За городскую стену. В бывший татарский лагерь.

Это действительно была чума. И повезло только в одном. В городе случаев заразы не обнаружилось, хотя мальчишки, не жалея ног и времени, ходили по домам, проверяли каждого. И отказ от проверки означал смерть на месте.

Драконовские меры?

Может, Ромодановский и дрогнул бы, да жить хотелось. И он решил довериться мальчишкам.

Сопляки?!

Ну так доказали ж уже, что полезны! Не раз доказали! И им тоже жить охота. А что еще сделать можно? Царевичу сообщить?

Да пока то письмо долетит… Хоть его-то пусть Бог помилует! Успел он вовремя уехать от заразы!

Страшное настало время для Азова.

* * *

Алексей Алексеевич въезжал в Москву триумфально. Конечно, не с бухты-барахты. В пяти днях от столицы его таки нашли Софьины посланцы и передали письмо, прочитав которое царевич долго ворчал. Но потом махнул рукой.

Пусть сестричка делает, что пожелает, если она считает, что так лучше будет… ведь для него старается.

Так что спустя два часа после рассвета он въезжал в Москву.

Ехал рядом эскорт, гарцевал конь, развевались знамена, пели трубы… Красиво.

Народ сбегался со всех сторон и восхищенно смотрел на царевича. Красивого, загорелого, улыбающегося, в белом с золотом кафтане — кто бы знал, что парадную одежду ему доставил гонец от сестры вместе с письмом, что спал он этой ночью часа два, что сейчас ему предстояло венчаться на царство, а это значит, что и сестра спала не более того.

Люди кричали здравицы, забрасывали Алексея цветами — Софья подсуетилась. Праздничное настроение создавалось на глазах, особенно когда сопровождающие Алексея вояки открыли мешки и принялись в ответ бросать в толпу мелкими монетками.

Романовы ждали государя там же, где пытался утихомирить толпу Питирим — на красном крыльце.

Алексей подъехал, спешился на глазах у всего народа — и тут…

Царевна Софья шагнула с крыльца и перед всей Москвой встала на колени в грязь, на золотой подушке протягивая Алексею плеть с золоченой рукоятью.

— Прости меня, брат, коли виновата в чем. Все, что смогли, для тебя сберегли, владей отныне нами всеми и будь, государь, властен в жизни и смерти нашей.

Алексей знал, что она так поступит, но сейчас оставалось только молчать.

Софья выводила из-под удара в первую очередь его самого. Он — царь, остальные, царевны ли, царевичи ли, теперь будут только его подданными. Все решения, которые принимала Софья, теперь приняты для него и ради него. Не по ее воле, а потому, что она все делала для брата. То есть использовать ее в заговоре уже не выйдет.

Она полностью в его власти. Хоть казни сию секунду — никто поперек и слова не скажет.

Алексей вздохнул, протянул руки, отшвырнул в сторону плетку и поднял сестру.

— Спасибо тебе, Сонюшка.

И крепко обнял девушку.

Именно сейчас, глядя в сияющие глаза сестры, он избавился от последних сомнений. Софья сама его учила думать — и не раз по пути домой ему в голову приходили неприятные мысли. Могла… Ведь могла. Нет, травить отца Софья не стала бы. Но вот узнать и воспользоваться — вполне. И как он сможет доверять ей, зная, что, приговорив отца ради его интересов… однажды она приговорит и его — ради интересов государства?

К счастью — этого не случилось.

Здесь и сейчас он с пронзительной ясностью понял, что Софья так не поступила и никогда не поступит. И что ближе человека у него по-прежнему нет.

Ему достаточно было взглянуть сестре в глаза, чтобы понять, насколько она рада и насколько тяжело ей дались эти несколько месяцев. И круги под глазами, и запавшие щеки, и резко обтянувшиеся кожей щеки, и руки-веточки…

— Алешенька… родной мой. Братик… Вернулся.

Больше Софья сказать не успела.

Налетели, закружили, затормошили. Первыми повисли у него на шее Федя с Ванечкой, потом и сестры — и не один человек в толпе вытирал слезы умиления. Этого государя его семья любила без меры. Даже вдовая царица Любава, которая подошла в свой черед и коснулась лба юноши благословляющим поцелуем.

Ну а потом с крыльца спустился Воин Афанасьевич Ордин-Нащокин, торжественно держа перед собой на расшитой золотом подушке царский венец, вслед за ним шел Иван Милославский, подобным же образом неся державу, и прочие бояре. Естественно, знаки царского достоинства Софья доверила только самым близким, но и остальные были вполне довольны и своими местами, и ролями.

Окольничьи и стольники были готовы расчищать государю путь к Успенскому собору, где уже ждал Питирим, но этого не понадобилось.

Народ расступался сам. Люди кланялись, кто-то протягивал детей для благословения.

Напротив среднего окна Грановитой палаты царские регалии приняли два архиерея, а из Южных дверей вышел Питирим, которого Софья обожгла злым взглядом, принял святой крест и бармы и внес их в храм.

Алексей встал на центральном месте, патриарх начал молебен во славу Богоматери…

Хотя Питирим и поглядывал неодобрительно, вся царская семья — братья, сестры, тетки, вдовствующая царица с детьми, стояли сейчас на чертежном месте, там, где ранее, во время коронации Алексея Михайловича, стояли ассистенты, бояре и стряпчие. Хоть и было это против правил — никогда ранее царская семья на коронации не присутствовала, да кто бы возразил царевне? Жить хотелось…

Софья оглядывала людей, подмечая выражения на их лицах. В основном все были исполнены благоговения — царь венчается на царство. Даже если кто-то и против — сейчас слова не скажут. Потом будут молчать, втихую гадить будут…

Патриарх читал уже молебен во славу Петра Митрополита. Потом будет во славу преподобного Сергия. Софья стояла молча.

Более десяти лет тому назад она появилась в этом мире в теле трехлетнего ребенка. Она ничего не знала, не умела, она была растерянна и одинока.

Сейчас у нее есть брат, который сегодня становится полновластным правителем Великой Руси. Есть команда. Есть люди, которые готовы за нее в огонь и в воду… Есть родные и близкие. Есть семья.

Софья перебирала в уме то, что сделано, и то, что следовало сделать.

Иван Милославский тем временем, приняв от кого-то белый ручник, опоясал царя по порфире, под пазухи. Этот явно наслаждался своей ролью. Род Милославских сейчас укреплял свое влияние.

Певчие пели так, что сердце заходилось. Софья взглянула на купол собора — и вдруг с пронзительной ясностью поняла, что работа, настоящая работа, еще только начинается.