Глава 14 · Сходка

Сходка собиралась в широкой долине у большой реки, под лысой горой, куда племена сходились с незапамятных времён, каждую осень, по палой листве. Турх привёл своих на третий день пути и, выйдя из леса на гребень склона, остановился, и всё его племя стало за ним, глазея вниз.

Долина кишела людьми. Турх и не помнил, чтоб видал столько народу разом. Десятки стойбищ, сотни костров, дымы стояли над долиной сизой пеленой. Гомон, лай, удары, выкрики, песни, детский плач сливались в один тяжёлый гул, какой стоит над большим звериным лежбищем. Племена со всех гор и лесов сошлись сюда, и каждое держалось своего края, своего огня, косясь на чужих.

Сходка была делом великим, сюда шли не впустую. Тут вожди садились в круг и держали совет, мирили старую кровь, рядились о ловах и тропах, менялись, чем богаты: один шкурами, другой кремнём, третий речными ракушками да костяными иглами. Но пуще всего сходка была временем свадеб. Раз в год, чужих повидав, молодые брали себе пару не из своих, чтоб не хиреть от родной крови, чтоб дети рождались крепкими. Оттого и съезжались за многие переходы.

Турх повёл своих вниз, в общую толчею, и закипела вокруг та особая, осенняя, хмельная без хмеля жизнь. Парни мерялись силой на расчищенных пятачках: боролись, сцепившись потными телами, метали копья в чурбан, ворочали тяжёлые камни, кто выше подымет, и косили глазом на девок, тут ли, глядят ли. Девки и глядели. Стояли стайками, обвешанные всем лучшим, что было в роду, бусами из зубов да раковин, нарумяненные глиной, с расчёсанными на пробор волосами, хихикали, перешёптывались, выбирали. Отцы да старшие рядились в сторонке, сводили, торговались: за дочку столько-то шкур, столько-то кремня, и дружба родами. Где-то уже сговорились, где-то били по рукам, где-то сцепились двое из-за одной, и их растаскивали, и текла юшка. Над кострами жарилось мясо, общинное, складчинное, пахло палёной шерстью и потом. Жизнь бурлила, грубая, шумная, голодная до всего разом.

И вот, ведя своих сквозь эту толчею, увидел Турх стан, при виде которого замедлил шаг.

Стан тот стоял наособицу, у самой воды, и был не как все. Шалаши в нём были не свалены кое-как, а слажены ладно, ровным порядком, крытые добрыми, выделанными шкурами. Костры горели чисто, без чада, обложенные камнем. А люди. Турх глядел на тех людей и не верил глазам. Они были мыты. Волосы у баб расчёсаны и заплетены, у мужиков подрезаны, и не копошился в них гнус. Тела крепкие, сытые, кожа чистая, без коросты. Одеты не в драные вонючие шкурёнки, а в мягкое, ладно скроенное, иные даже в чём-то тканом, какого Турх и не видывал. Оружие у мужчин лежало доброе, с лезвиями чёрными, блестящими, острее всякого кремня. Дети не дрались за кость, а сытые играли поодаль под доглядом. И держались эти люди спокойно, ровно, без вечной звериной грызни за место, какая шла во всех прочих станах. Чужие племена обходили их стан стороной, с опаской и завистью, не смея соваться.

А пуще всего поразили Турха меченые. Они ходили тут открыто. Турх своими глазами видел: вон у мужчины на виске горит метка, синим узором, не пряча, а на другом краю стана баба с меткой качает дитя, и никто не шарахается от них, не гонит, не боится. Меченых, проклятых, тех, кого всякое племя несёт Голодной, чтоб откупиться, тут привечали, как своих, как родню, и сила их, должно быть, работала на стан, оттого он и стоял такой сытый да крепкий. У Турха мороз прошёл по хребту. Не укладывалось это у него в голове.

Это и было племя Рарога.

Самого вождя Турх узнал сразу, хоть и не видал прежде. Тот сидел у главного костра, и его нельзя было не выделить. Рослый, тяжёлый в плечах, с волосами цвета лисьего меха, что падали на спину, как языки пламени. Кожа смуглая, будто навсегда опалённая, в старых лоснящихся следах ожогов на руках. А глаза, когда он поднял их, оказались светлые, жёлто-янтарные, и в самой их глубине будто тлел огонёк, как уголёк в золе. И метка на его виске была не как у прочих меченых, бледная да тихая, а яркая, живая, словно впечатанное в кожу пламя, и от неё, чудилось, шёл жар. Сразу видно было: вот сильнейший, и сила в нём не людская. Рядом с ним сидел старик, сухой, слепой на один белёсый глаз, увешанный не костями, как Костень, а связками сухих трав да блестящими камешками, и глядел этот старик единственным зрячим глазом так, будто видел насквозь. Шаман Рарога, прозванием Зор, что читал, сказывали, по звёздам да приметам. Другие вожди, проходя, кланялись Рарогу первыми, и он отвечал им ровно, как равным, но всякому было видно, кто тут выше всех.

Турх не любил кланяться. Но, постояв, поборов в себе многое, он подошёл к огню Рарога и склонил голову, как не склонял ни перед кем. Дело его было больше гордости.

— Рарог, — сказал он. — Я Турх, веду своё племя от северных хребтов. У меня дурной знак, и нет на него ума ни у меня, ни у моего шамана. Говорят, ты видишь дальше прочих. Рассуди.

Рарог повёл рукой, дозволяя сесть. И Турх сел и рассказал всё. Как по весне отдали они Голодной меченое дитя, светлое, от которого тянуло морозом, положили на камень, как велит обычай. Как пришли соглядатаи и донесли: дитя живо. Ходит, ест, смеётся, у солёного камня, на дальней стороне. И при нём женщина, чужая, не из племён, высокая, прямая, что глядит, как люди не глядят, и в ней сила, коли сумела она отнять у самой Моры её кусок и не сгинуть. Костень, мол, прочёл по костям, что богиня гневается, что пасть её пуста, и беда будет всем.

— Что это, Рарог, — закончил Турх. — И что нам делать. Идти ли добить меченого, покуда Голодная не наслала мор. Или бежать от той бабы подальше.

Рарог слушал, не перебивая, и лицо его было неподвижно, как камень. А внутри у него всё всколыхнулось.

Чужачка. Не из племён. Женщина, что не побоялась взять меченого с жертвенного камня, выходить его и растить, как растил бы он сам, только дерзче, на самом виду у Голодной. Женщина, в которой сила, какой Турхов трусливый шаман и помыслить не может. Всю жизнь Рарог собирал по земле меченых, выкупал, отбивал, уводил, складывал их силу в свою, как складывают хворост в один большой костёр, и оттого племя его и поднялось над всеми. Он искал силу всюду, где она пряталась. А тут ему её сами принесли на ладони, и какую. Меченое дитя, которое не удержала даже смерть, такое сильное, что само бьёт морозом. И женщина при нём, что сильнее голодной богини. Не диковина. Сокровище, какого он за всю жизнь не встречал и не чаял встретить.

Только показать этого было нельзя. Рарог знал цену тому, чего хочет другой: захотят и отнимут. И он не дрогнул лицом.

— Знак не злой, Турх, — сказал он медленно, тяжело, как говорят мудрое. — И не про тебя. Мора не гневается, Мора отступила, а отступает она лишь перед той силой, что выше её. Не твоё это дело и не твоего шамана. Не ходи к солёному камню. Не зови беды на племя. Веди своих, жени молодых, как пришёл, а меченого и бабу оставь. Я сам погляжу, что это за знак, на то я и поставлен, чтоб глядеть за такое. А ты молчи, не то накличешь на себя то, чего не снесёшь.

Турх слушал и кивал, и отлегло у него от сердца: сильнейший взял беду на себя, и слава Море, не его, Турха, в это лезть. Он не понял, что сильнейший только что увёл у него из-под носа величайшую добычу и отвадил, чтоб не лез. Поблагодарил, отполз, довольный, и думать про то забыл, своих надо было женить.

А Рарог сидел у огня и глядел в пламя, и пламя отвечало его глазам. Где-то на дальней стороне, у солёного камня, ходила по земле та, ради которой, может, он и собирал всю жизнь свою силу, сам того не ведая. Он найдёт её. Не теперь, теперь зима на носу, по снегу не находишься, да и след простынет. А по весне, как откроются тропы, он пойдёт сам и сыщет чужачку с меченым дитём, чего бы это ни стоило.

Старик Зор, что сидел рядом и молчал, вдруг повернул к нему белый слепой глаз и тихо, чтоб слышал один Рарог, проговорил:

— Чую, не Морин это след, вождь. Другой. Та, что светит ночью и растит живое, давно к нам не оборачивалась. А нынче, видно, обернулась. Гляди, как бы тебе не сгореть на этом свету.

Рарог не ответил. Он смотрел в огонь и улыбался, чего с ним не бывало, и метка горела на его виске жарче обычного.