Глава 22 · Кость и пламя

К исходу зимы, когда снега ещё лежали, но солнце уже пригревало в полдень, к долине Неугасимого Огня вышло из лесов чужое племя. Вернее, то, что от него осталось.

Их было мало, и шли они страшно: исхудалые до костей, чёрные, обмороженные, шатаясь, неся на руках тех, кто идти не мог. Зима выкосила их без жалости. Голод, мор и стужа прибрали половину, а другая половина брела теперь к чужой долине, к сильнейшим, с одной мольбой: примите, не дайте сгинуть. То было племя Турха. Те самые, что по осени приходили к Рарогу на сходку, что носили детей в жертву Голодной. Мора, которую они кормили, их не уберегла. И теперь они шли к тем, кого она велела им ненавидеть.

Рарог вышел к ним. Глядел он на эту жалкую мрущую толпу, на Турха, что стоял впереди, осунувшийся, сломленный, и не было в гордом северном вожде ни прежней спеси, одна нужда.

— Прими нас, Рарог, — выговорил Турх, и слова дались ему тяжело. — Зима нас доела. Мора отвернулась. Идти больше некуда. Возьми хоть рабами, только не дай помереть.

Рарог мог прогнать их. Иной вождь прогнал бы, лишний рот в голодную пору никому не люб. Но Рарог весь век подбирал гонимых, такова была его сила, и не в его обычае было гнать пришедшего с мольбой.

— Входите, — сказал он. — Мяса у нас вдоволь, места хватит. Но живите по-нашему. Тут чтут дар, а не Голодную. И меченых тут не трогают. Тронете кого, спалю.

И вошли жертвенники в долину Неугасимого Огня, и началась мука. Для них это был не приют, а преисподняя. Всю жизнь они боялись меченых, гнали их, кормили ими Мору, а тут меченые ходили вольно, и сила их была в чести, и сам вождь был меченый, с пылающим знаком на виске. Жертвенники шарахались, плевали через плечо, шептали обереги, ждали от каждого встречного беды. А пуще всех терзался их шаман.

Костень, шаман костей, служитель Голодной, ненавидел это место всем своим ссохшимся нутром. Тут попирали всё, чем он жил, тут не боялись того, чем он держал в страхе своё племя. И покуда сородичи его, благодарные за приют, понемногу мирились, Костень не мирился. Он смотрел, слушал, выведывал. И скоро вызнал то, чего искало его змеиное чутьё: великий Рарог хвор. Не телом, душой. Могучий вождь сох по бабе, по той самой чужачке, о какой Турх рассказывал на сходке. Всю зиму сох, мучился, был сам не свой, и люди его это видели и тревожились. Сильнейший дал слабину. А где слабина, там Костень умел ударить.

И ударил. Пришёл к Рарогу в час, когда тот сидел один у огня, мрачнее тучи, и заговорил вкрадчиво, скорбно, будто нёс тяжкую правду.

— Вождь. Не держи на меня зла за чёрную весть. Но ты должен знать. Та женщина, по которой ты тоскуешь, чужачка с меченым дитём, её больше нет.

Рарог вскинул на него глаза, и в них полыхнуло.

— Что мелешь, старик.

— Правду, вождь. Мои люди, как шли сюда, проходили теми местами, у солёного камня, где она жила. Всё снегом замело, по самую маковку. Тихо, мёртво. Ни дымка, ни следа, ни голоса. Голодная своё взяла, прибрала и бабу, и дитя, как и должно. Зима их съела. Нет её больше, Рарог. Зря тосковал. Отпусти, забудь.

И будто погасло что-то в Рароге. На миг. Будто плеснули водой в самое сердце огня. Он молчал, и лицо его окаменело, и метка на виске потускнела, как никогда. Женщина, по которой он горел всю зиму, которой ждал, как не ждал ничего, мертва. Не успел. Снег убил её прежде, чем он дошёл.

А потом из этой чёрной немоты поднялось другое. Ярость. Огонь, что было пригас, рванул вверх, и метка на виске вспыхнула так, что Костень отшатнулся. Рарог поднялся во весь рост, и пыхнуло от него жаром, и снег зашипел окрест.

— Врёшь, — сказал он тихо, и от этого тихого голоса было страшнее, чем от крика. — Замело снегом, и ты решил, мертва. А ты видел тело, старик? Кости видел? Нет. Не верю. И не смей мне говорить, что она мертва, покуда я сам не увижу. Пошёл вон.

Костень убрался, кланяясь, а из темноты выступил старый Зор, что слышал всё.

— Верно не поверил, вождь, — проскрипел он. — Жива она. Я бы почуял, кабы такая сила угасла, дрогнула бы земля. А земля молчит. Жива твоя зелень. А вот костяной этот неспроста к тебе с такой вестью полез. Гляди за ним, Рарог. Кость огня не любит. Кость огонь гасить пришла.

Зор был прав. Костень и затевал недоброе. Не вышло сломать вождя вестью, так шаман принялся за другое. По ночам, у малых огней, шептал он своим, отчаявшимся, голодным: место это проклято, тут попрана Голодная, оттого она и наслала на нас мор, что мы пришли к её врагам. Меченых надо извести, вождя-колдуна свалить, тогда Мора смилуется. А вождь хвор, ослаб, сам не свой, лучшего часа не будет. И поверили ему отчаявшиеся. И поднял Костень Турха: ты вождь, ты и ударь, свалишь сильнейшего, станешь сильнейшим сам.

И в глухую предвесеннюю ночь ударили. Подкрались жертвенники к шатру Рарога, с Турхом во главе, с камнями и копьями, чтоб покончить с меченым вождём, покуда он во сне и в горе.

Да только Рарог не спал. Он и не спал почти те ночи. Учуял ли жар чужой крови, упредил ли огонь хозяина, бог весть, только встретил он их не спящим. И тут жертвенники узнали, отчего его зовут сильнейшим. Гнев, и горе, и зимняя мука, всё, что копилось в нём, прорвалось разом огнём. Полыхнуло так, что ночь стала днём. Загорелись копья в руках, занялись шкуры, заорали люди, заметались. Рарог шёл сквозь них столбом пламени, и кого касался, тот вспыхивал. Турх кинулся на него с камнем, но что камень против огня. Вспыхнул и Турх, и пал, и кончился северный вождь там же, в чужой долине, не доделав ни жертвы своей, ни измены.

К утру всё было кончено. Бунт захлебнулся, не начавшись толком. Полегли зачинщики, прочие пали на колени, моля о пощаде. Рарог стоял посреди пожарища, чёрный от копоти, опустошённый, и метка его догорала на виске. Он победил. Он всегда побеждал. Но не было в нём радости, одна зола. Женщину его, может, и впрямь съела зима, а тут ещё кровь, и измена, и пепел. Надломилось в нём что-то этой ночью.

А Костень уцелел. Хитрая кость умеет уберечься: покуда горели да гибли другие, шаман ускользнул в темноту, и с ним горстка самых лютых. Был меж ними один, по имени Грым, зверь, а не человек, что давно зарился на Турхово место. Костень и нашептал ему: Турха нет, будь вождём, а я тебя силой Голодной укреплю. И ушёл Грым с остатком племени в ночь, прочь из проклятой долины, унося в чёрном сердце одно: вернуться. Собрать племена, поднять всех, кого Рарог когда-либо обидел, кто меченых страшится, и прийти сюда снова, тьмой, и спалить дотла гнездо колдунов вместе с их огненным вождём. Костень шёл рядом и улыбался ссохшимися губами. Кость огня не любит. А кость умеет ждать.

Рарог же, схоронив своих, дождавшись, покуда стает снег, стал собираться в путь. Не верил он, не мог поверить, что её нет. Думал идти один, скоро, налегке. Да только люди его не пустили. Куда ж ты один, вождь, сказали ему лучшие охотники. Идёшь ты, идём и мы. И не отговорить их было, и не отослать. Снялось за ним всё племя, как снималось всегда: и охотники, и меченые, и бабы с детьми, и старый Зор, кряхтя, увязался следом. Дойду до солёного камня, говорил Рарог, и коли вправду одни кости под снегом, своими руками их соберу и схороню. А коли жива…

Он не договорил. Метка его, было погасшая, занялась снова, ровно и жадно. Огонь не умеет ждать, а ждать оставалось недолго. Сходил снег. Открывались тропы. И двое шли теперь через весну к одной долине: он, огонь, к ней, к жизни. И они, кость да стая, к нему, к погибели. А меж всеми, ни о чём не ведая, в белёной тёплой пещере баба Нюра доила козу да напевала дитяти, и ждала весну, как ждут добрую гостью.