Глава 9 · Первый горшок

С печью пришла в дом и охота к большому делу. Глины я натаскала с запасом, и теперь у меня свербело сладить посуду. До чего же мне её недоставало, и не сказать. Воду я носила во рту да в горстях, как зверь. Корешки да мясо пекла в золе, а сварить, потомить, сделать похлёбку, чтоб и сытно, и горячо, и хворого напоить отваром, не в чем. Горшок, простой глиняный горшок, был мне теперь желаннее всякого золота.

Гончарного круга я, понятно, не имела и сладить не умела, да и не к спеху. Лепят и без круга, руками, я это на тех роликах видала не раз. Размяла глину, отощённую песком, как печную, до гладкого, послушного теста. Скатала длинный жгут, колбаской, уложила кольцом, на него другой, виток на виток, и пошла наращивать стенки кверху, кольцо за кольцом, приглаживая, примазывая, чтоб срослись без шва. Снаружи и изнутри загладила мокрой ладонью, потом гладким камешком-голышом, как учил тот же гончар, чтоб стенка сделалась плотной и ровной.

Поначалу выходила срамота. То стенку поведёт набок, то она поедет, обвалится под собственной тяжестью, то слеплю толсто, как колоду, то тонко, и рвётся. Я не серчала, переделывала. Размяла да слепила наново, глина дело терпеливое, не дерево, всё простит. Ванька сидел рядом и тоже мял глину, лепил какие-то корявые катышки да зверушек, гордо мне совал, а я хвалила, как же иначе. К вечеру стояло у меня на просушку несколько горшков, пузатых, не больно ладных, да крепких на вид, две миски и плошка поменьше, Ваньке.

Сушить глину, я уже знала, надо с умом, не вдруг. Поставила я свою посуду в дальний угол, где попрохладней и нет сквозняка, в тень, чтоб сохла медленно, ровно, не трескаясь. И ждала. Несколько дней ждала, томилась, всё косилась в угол, как там мои горшочки. Подсыхали они, светлели, твердели. Бралась я за другое дело, а сама нет-нет да и пощупаю: не пора ли.

А как просохли до звона, настал черёд самого страшного, обжига. Тут я робела пуще всего. Знала: сырой горшок огня не любит, в нём прячется вода, и коли сунуть его в жар разом, вода вскипит, пар разорвёт стенку, и пиши пропало. Стало быть, грей исподволь. Я не совала их в самое пекло, а сперва выставила вкруг печи погреться, привыкнуть, потом ближе, потом обложила жаркими углями кругом, всё подкладывая, всё прибавляя огня, медленно, час за часом.

И всё ж не уберегла. Вдруг в огне грохнуло, будто кто выстрелил, я аж присела. Один горшок лопнул, разлетелся черепками. За ним, погодя, треснула с сухим щелчком одна из мисок, развалилась надвое. Видать, не досохли в нутре, либо я поспешила с жаром. Сердце упало. Гляжу, как трудов моих не стало, и хоть плачь.

Но не все. Остальные стояли в жару, краснели, накалялись и держались. Я грела их долго, дотемна, потом дала остыть так же неспешно, не выхватывая из жара на холод, чтоб не полопались напоследок.

Наутро я выгребла их из остывшей золы. Два горшка и плошка. Закопчённые, в краснину, звонкие. Постучала по боку ногтем, отозвалось чисто, как у настоящего. Налила в горшок воды из ручья. Держит. Не течёт, не сочится. Держит воду мой горшок, слепленный из берегового ила голыми руками.

В тот же вечер сварила я первую похлёбку. Налила в горшок воды, поставила на огонь, на каменья, бросила обмытых корневищ, дикой зелени, что нащипала, кинула мяса от давешней добычи. И когда оно закипело, забулькало, пошёл по пещере такой дух, что у меня самой подвело живот, а Ванька встал над горшком и не отходил, втягивая носом пар, сглатывая. Сварила, остудила малость, налила ему в новую плошку, подула. Он хлебал горячее варево, обжигаясь, торопясь, и глядел на меня поверх плошки такими глазами, что я опять чуть не пустила слезу, да удержалась, хватит уж, разревелась тут бабка по всякому поводу.

Горячая похлёбка. Впервые за бог знает сколько времени мы ели не печёное всухомятку, не сырьё, а варево, по-людски, из посуды. Дымку плеснула в плошку отвару с мясной мелочью, он лакал и жмурился. Сидели мы втроём над горшком, хлебали по очереди, грелись изнутри, и это был, я вам скажу, царский пир.

С того дня жизнь наша круто переменилась. Горшок, он ведь не просто горшок. В нём варят и парят, в нём носят и хранят воду, в нём топят жир, в нём настаивают лекарственный отвар. С посудой мы из голодных погорельцев разом сделались хозяевами. Я после налепила ещё, и побольше, и поменьше, набила руку, и пошла у нас в дому настоящая утварь.

А впереди дел не убывало, прибывало. Обуться надо, это первое, потому что в моих тапках душа уже не держалась, а Ванька и вовсе бос, по камням да колючкам, того и гляди ноги собьёт. С обувки и за одёжу примусь, благо шкурки помаленьку копились. Корзины надо плести, не в горстях же ягоду таскать, как нынче. И дров на зиму запасать, гору дров. Лето катилось своим чередом, тёплое, щедрое, обманчивое, а я за всеми хлопотами не забывала: оно не вечно. И всякий божий день что-нибудь да делала к зиме.

Но в тот вечер я о зиме не думала. В тот вечер у нас был первый горшок и первая похлёбка, и этого счастья мне покуда хватало через край.

От автора. Понравилось, как баба Нюра управляется? Черкните пару слов в комментариях, а звёздочка очень выручает книгу. Спасибо, что читаете.