Глава 14

Я уже совершенно не чувствовала ног, когда мы наконец дошли до небольшой деревушки, состоявшей из двух десятков покосившихся домов и крошечного сельпо. Дом бабы Веры стоял на холме, выше всех, и с ее двора открывался чудесный вид на долину.

Но оценить местные красоты я толком не успела: мой взгляд зацепился за вереницу черных тонированных машин, агрессивно выезжающих из леса на единственную дорогу.

— Баб Вер, они там… — у меня от страха заплетался язык, зато в онемевших ногах вдруг появилась невиданная сила. — Они приехали за мной! Они ищут меня! Они хотят меня убить! Дьявол, помните, вы сами говорили⁈

— Так, тихо, не кипишуй. А ну, пошли быстро! — старушка решительно машет рукой, указывая путь.

Я семеню за ней, в панике бросая последние взгляды на приближающиеся автомобили. Баба Вера откидывает тяжелую крышку и показывает на темный погреб. Я без раздумий спускаюсь по хлипкой лестнице.

Иронично: совсем недавно примерно в такой же сырой подвал меня угрожал запереть Дубровский. А теперь я спускаюсь в него сама. Совершенно добровольно.

Я готова снова погрузиться во тьму, лишь бы не возвращаться туда, где меня ненавидят и желают мне смерти. И я совершенно не уверена в том, что это не сам Дубровский отдал приказ пустить меня в расход, чтобы потом не объяснять моему отцу, как именно он со мной обращался.

Если моего отца вообще еще интересует моя судьба. Возникает стойкое ощущение, что в один миг из любимой, избалованной дочери я превратилась в жалкого изгоя. В таракана, за которым с фонарями охотится целая банда.

Сидя в подвале, я стараюсь даже не открывать глаза — здесь это всё равно бессмысленно, темнота абсолютно кромешная. А потом еще и крепко зажимаю уши ладонями. Звуки в этой сырой тишине становятся такими громкими, объемными и пугающими, что хочется завыть, рвануть наверх и просто подставиться под пулю, лишь бы обрести покой.

Сколько я так просидела на мешках с картошкой — не знаю.

— Эй, Поля! Ты там еще не отошла к праотцам?

— Нет. Я тут, — я отнимаю руки от ушей и поднимаю голову. Силуэт бабы Веры на фоне дневного света заглядывает в квадратный проем. — Можно подниматься?

— Давай, вылезай. Уехал твой Бармалей. В каждый дом в деревне зашел. Все сараи обыскал с мордоворотами своими. Денег мне, кстати, за беспокойство подкинул. Щедрый какой, ишь ты.

— Он не со всеми такой, — меня бьет мелкая дрожь, пока я карабкаюсь по ступеням наверх.

— Стой-ка. Варенья там заодно захвати. И баночку груздей. Вон в том углу стоят.

Вылезаю на свет, щурясь от бьющего по глазам солнца.

— Думаете, он больше не вернется?

— Вернется. Сказал, завтра с собаками приедет. Так что давай-ка баньку затопим, вымоем тебя как следует, чтоб отбить городской дух. А потом пойдешь в сарай — свиней кормить и чистить за ними.

— Свиней⁈

— А ты не смотри на меня так. Там запах такой ядреный, что никакая овчарка тебя не учует. Или хочешь обратно к нему в лапы?

— Лучше к свиньям, — мрачно вздыхаю я. — Они хотя бы меня унижать не будут.

— Тут не поспоришь. Они у меня милашки.

Пока топится баня, я без сил лежу прямо на прохладной траве во дворе. Дом у бабы Веры совсем крошечный: один этаж, холодный чердак да погреб. Зато огромный скотный двор. И как она только одна со всем этим управляется?

Деревенская баня — это вам не элитная сауна в фитнес-клубе. Тут всё надо делать самой: тяжелые тазики с кипятком таскать, воду разбавлять, голову мыть мылом, низко наклонившись над шайкой. Но, несмотря на всё это, я чувствую удивительный прилив сил. Потому что кожей ощущаю пьянящий запах долгожданной свободы. И его не перебивает даже амбре от свиней, которым я потом честно натаскала еды.

После целого дня тяжелого физического труда я засыпаю как убитая. Наслаждаюсь своей жесткой, скрипучей кроватью. Зато здесь меня никто не тронет, никто не ворвется в комнату, и не нужно вжиматься в матрас от каждого шороха за дверью.

— Баб Вер, — тихо зову я в темноте, слушая, как старушка ворочается на печке.

— Чой?

— А можно я у вас пока поживу? Мне сейчас в город ехать никак нельзя — на первой же дороге перехватят.

— Твоя правда, перехватят. Хорошо мы сегодня со свиньями придумали.

Это да. Люди Дубровского действительно нагрянули на следующий день с собаками, но я спряталась в сарае, предварительно вымазавшись в навозе. Было дико, невыносимо противно, но радость от того, что ищейки проскочили мимо и не засекли меня, перебивала любые эстетические страдания бывшей балетной принцессы.

— Оставайся, коли тяжелой работы не боишься, — вздыхает в темноте баба Вера.

— Лучше навоз кидать, чем подстилкой бандита быть.

— Ох, многие бы городские фифы с тобой не согласились… Ну спи давай. Завтра с утра за травками в лес пойдем.

— Курить их будем? — нервно шучу я.

— Тьфу на тебя, дурная! Бог с тобой. Чай заваривать будем. Закончились у меня все сборы.

Почти месяц я живу у бабы Веры. Учусь тяжелой работе по дому, вожусь в огороде, ухаживаю за хозяйством. В свободное время гуляю по лесу, плаваю в холодной реке.

Почти каждый день в деревню наведываются джипы Дубровского. Его люди снова и снова методично обыскивают каждый дом, каждую заброшку у леса. К этому со временем даже привыкаешь. Как и к физическому труду. Хоть мне до сих пор порой противно чистить хлев, но привыкаешь сначала работать на совесть, а потом крепко спать от усталости.

Я почти перестала обижаться на отца. Почти перестала до дрожи ненавидеть Дубровского. Если подумать логически — убивать меня ему совершенно бессмысленно. Скорее всего, он ищет меня только потому, что отец требует вернуть дочь. Может, папа даже чувствует свою вину?

В конце концов я решаю узнать, так ли это. Беру старенький кнопочный телефон бабы Веры, с которого она иногда звонит своей единственной дочери в столицу. Но набираю не отца, а номер Аленки.

— Алло? Привет.

— Полина⁈ Полина, это ты⁈ Боже мой! Ну и шуму ты наделала! — визжит подруга в трубке. — Я, когда тебя тогда люди отца силой забрали, сразу к нему рванула! Он успокаивал, говорил, что всё спланировано, беспокоиться не о чем. Я звонила тебе каждый день, но телефон был выключен. Через неделю снова пошла к твоему отцу скандалить — и вот тут-то он сознался, что ты пропала! Я даже в полицию ходила заявление писать, но всем там как будто плевать! Твой отец с ног сбился, и мужик этот жуткий, Дубровский, тоже всех на уши поставил. Его амбалы меня допрашивали, даже квартиру обыскивали! Ты где, боже мой⁈

Она начинает истерично всхлипывать, бередя мне душу совершенно ненужными сейчас эмоциями. Мне было так спокойно в этой глуши, а теперь я словно снова проваливаюсь в ту жестокую реальность, от которой сбежала.

— Спасибо тебе, Ален. Спасибо, что так переживала. Как только выберусь в город, я всё-всё тебе расскажу. Обязательно.

— Не пропадай больше, пожалуйста! И еще я хотела тебе сказать…

— Прости, связь плохая, я потом перезвоню! — сбрасываю вызов.

Собравшись с духом, набираю отца. Баба Вера совсем поникла, догадавшись, что я скоро уеду. Но она сама на днях сказала, что «негоже такому молодому таланту в навозе пропадать», и я в глубине души с ней согласилась.

— Алло? Кто говорит? — уставший голос папы мгновенно поднимает со дна души ил старой обиды. Я стискиваю зубы, но отвечаю тихо:

— Привет, пап.

— Полина⁈ Полина! Доченька моя!

Он плачет. Впервые в жизни я слышу, как мой непробиваемый отец рыдает в трубку. От этого по моим щекам тоже сами собой катятся горячие слезы.

— Прости меня… Прости! Я так облажался, дочка… Когда-то я потратил огромные деньги на лечение твоей матери за границей, оставив нас почти банкротами. Я взял деньги из бюджета своего партнера и сделал козлом отпущения Богдана. И он отомстил мне через тебя… Я думал, раз он берет тебя в жены, то будет с тобой нежен. Ведь ты у меня такая принцесса. Умоляю, не прощай меня, старого дурака, но просто вернись домой! Мы всё сможем исправить. Я всё для тебя сделаю!

Я вытираю мокрые щеки грубым рукавом ситцевой рубашки, которую недавно сшила себе сама под чутким руководством бабы Веры.

— Приедешь за мной?

— Да! Да, конечно! Не отключайся, дай телефон кому-то из местных, мы сейчас по биллингу найдем тебя. Всё, вижу вышку… Богдан сейчас же…

— Никогда. Слышишь? Никогда при мне не упоминай это имя! — чеканю я. — Если у вас с ним еще остались какие-то общие дела, то я лучше здесь навсегда останусь. Меня с этим человеком больше ничего не должно связывать!

— Я понял, дочка. Понял. Я сам приеду. Жди.

Я отмываюсь в бане, переодеваюсь в свое единственное чистое платье, а рабочие вещи аккуратно складываю на полку в старый шкаф.

— Не заберешь с собой? — грустно улыбается баба Вера.

— А в чем я потом у вас ходить буду?

— У меня?

— Ну да. Я же буду на выходные приезжать. Или вы больше не хотите меня видеть?

— Доченька моя… — старушка обнимает меня так крепко, что, кажется, сейчас ребра хрустнут. Смахивает слезу краешком платка и качает головой. — А я ведь такой строгой, злой бабкой с тобой поначалу была.

— И правильно делали. Мне полезно. Иногда корону лопатой поправлять нужно.

— Чистить ее надо, Полина. Только до блеска чистить. Помнишь, я тебе показывала, каким средством медные тазы натирать? Вот так и душу.

— Помню. Баб Вер, можно я папу попрошу? Он пригонит сюда хороших рабочих: крышу вам перекроют, забор поправят, всё подкрасят. Может, помощницу наймем?

— Да что ты такое удумала, дочка! Не надо мне никого. Ты сама главное приезжай иногда. А остальное неважно.

Спустя пару часов я замечаю на пыльном горизонте знакомые силуэты нескольких черных машин. Подхватываю собранную бабой Верой котомку с теплыми пирожками и выхожу за калитку, наблюдая, как внедорожники тормозят у края деревни.

Я стою и прокручиваю в голове: какой мне быть с отцом при встрече? Строгой и обиженной или милосердной?

Только вот вместо отца из головной машины выходит… Дубровский.

Останавливается в десяти шагах и смотрит на меня тяжелым, немигающим взглядом.

Липкий, животный страх мгновенно скручивает кишки. Больше никогда. Я туда больше не вернусь! Как я могла снова так глупо довериться отцу⁈ Как я могла так подставить бабу Веру⁈

— Баб Вер, прячьтесь в дом! Запритесь! — истошно кричу я.

С размаху швыряю тяжелую котомку с пирожками прямо в лицо Богдану, разворачиваюсь и, перемахнув через низкий плетень, несусь по полю в сторону леса. К речке! К спасительным толстым деревьям, на которые можно залезть и спрятаться.

Бегу так быстро, как только могу. За месяц работы на свежем воздухе мои ноги окрепли, скорость просто лютая. Но вдруг — резкий рывок за подол, треск рвущейся ткани, и я с криком падаю в высокую траву.

А сверху на меня всей массой обрушивается гранитная скала в виде Богдана.

Мои легкие мгновенно заполняет его терпкий запах. Тот самый запах, который, словно въевшись под кожу, мучил меня в кошмарах весь этот месяц.

— Лучше сразу убей меня! Только бабу Веру не трогай! — я в истерике бьюсь под ним, царапаюсь и кусаюсь, как дикая кошка.

И вдруг понимаю, что Дубровский вообще не сопротивляется. Он просто нависает надо мной, внимательно смотрит в глаза и молча терпит все удары, которые я в панике обрушиваю на его плечи и грудь. На его скуле проступает кровь от моих ногтей. Он не отвечает. Словно просто ждет, пока загнанная добыча выбьется из сил.

Его лицо оказывается так близко… Я в ужасе отворачиваю голову, но вдруг чувствую на своей щеке теплое, почти невесомое касание его губ.

И к своему собственному, невыносимому стыду понимаю: мне это приятно. Мне приятна его подавляющая тяжесть, приятно то, как его жесткие ладони скользят по моим плечам, как он зарывается носом в мои волосы, судорожно вдыхая их запах, и целует щеку, спускаясь к шее.

Ну почему… Господи, ну почему я такая слабая, физиологичная дура⁈

— Полина… — глухо, надломленно хрипит он, скользнув широкой ладонью по моему бедру.

Это прикосновение действует как удар током. Помогает очнуться и прийти в себя.

— Отпусти меня. Ты мне противен! — выплевываю я ему в лицо.

Он тяжело выдыхает и медленно заваливается набок, освобождая меня от своего веса. Но при этом стальной хваткой удерживает за запястье.

— Где мой отец⁈ — я пытаюсь вырвать руку. — Он обещал сам забрать меня!

— Твой отец в больнице, — ровно отвечает Богдан.

— Что? Ты врешь! — я пытаюсь вскочить. — Я только что с ним по телефону говорила! Он сказал, что приедет!

— У него случился обширный инфаркт, когда ты пропала. Он пытался встать и приехать сегодня, но врачи его скрутили и не выпустили из палаты. Поэтому он позвонил мне.

Я всё-таки поднимаюсь на ноги, судорожно отряхивая перепачканный в земле подол сарафана. Боль в груди от новости об отце такая сильная, что трудно дышать.

— Наверное, ты этому безумно рад, — хрипло выговариваю я, глядя на мужчину сверху вниз.

Дубровский молчит, не сводя с меня потемневших глаз. Ждет продолжения.

— Дочь его силой взял и попользовал. Самого до инфаркта и больничной койки довел. Осталось только убить нас обоих, чтобы твоя бандитская месть окончательно свершилась, да?

— Я не собираюсь вас убивать, Полина.

— Вот и отлично! — сглатываю слезы. — Тогда уезжай. Возвращайся в свою берлогу. А я к отцу в больницу сама доберусь.

— И каким же это, блять, образом? — скептически выгибает бровь Дубровский, поднимаясь на ноги.

— На мотоблоке! Дед Василий меня уже давно обещал до станции подкинуть.