6. Вести из столицы

6. Вести из столицы

Неурочный вызов отца оторвал Соколовского от неких приятных размышлений после переполненного работой дня. Строго говоря, всякий подобный вызов выглядел неурочным, потому что — не в обычае у них было вызывать друг друга, разве что очень уж припирала нужда, и то больше по делу, чем для себя.

День вышел суматошный — после совещания у Болотникова нужно было отправиться скоренько в Нижнеудинский уезд, потому что там, оказывается, образовалось тело с явными следами насильственной кончины, и местные засуетились. Правда, Болотников открыл портал — им обоим, вместе с Пантелеевым, который тут же встрепенулся и тоже изъявил желание выяснить, что случилось. Вот вдвоём там до вечера и провозились.

Пантелееву докладывали местный исправник и свидетели, а Соколовскому — врач местной больницы, и провозились с тем делом до сумерек — потому что оказалось, причиной смерти стала вовсе не семейная ссора, как полагали поначалу, а делёжка украденного при разгрузке на железнодорожной станции сахара.

— Что-то у нас который день сплошные покражи продовольствия, — ворчал Пантелеев. — То нежить соль с мукой ворует, то эти вот, — брезгливо морщился, вспоминая допрос брата убиенного.

Тот брат не сразу, но сознался, что вместе с покойным Трифоном и ещё с соседом Вовкой уволокли три мешка, договаривались сбыть через бакалейную лавку кума, но Трифон решил схоронить полмешка для своих нужд — домашних настоек, которыми приторговывал, и варенья. Однако компаньоны приметили недостачу, прижали к стене, слово за слово, дошло до драки, и дальше уже случайность — потому что никто не ожидал, что Трифон упадет головой аккурат на угол сундука, окованный металлом, и тут же отдаст богу душу. А собирались-то всего-навсего проучить, чтоб далее неповадно было у своих тащить, ладно где-то там, на железке, где плохо лежало, а тут-то! Помянутый брат едва не плакал, потому что никак не ожидал такой развязки, и ещё теперь должен был заботиться о вдове Трифона и его пятерых детях, а у него у самого четверо, и тоже все мал мала меньше.

Из посмертного допроса узнали, что покойный Трифон ещё и задолжал в кабаке месяц как, просрочил уплату долга и изыскивал возможности разжиться деньгами дополнительно к заработку — а работал он на заготовке леса. И что он как раз накануне был на работе своей выходной и подрабатывал на разгрузке вагонов на станции — там и присмотрел мешки с сахаром, из-за которых всё и случилось.

Эта простая в сущности история так утомила, что Соколовский едва ли не с радостью сбежал из присутственной избы на воздух, да ещё и погост местный заодно проведал — но не обнаружил там ничего, похожего на то, что видели с Лёлей в Урике. И то ладно. И потом уже просто вернулся в Сибирск теневыми путями, предупредив Пантелеева, чтоб не ждал его с порталом.

Впрочем, в городе его тоже ждали — в Медведниковской больнице и в Солдатовской, и раз уж Лёля героически взяла на себя Кузнецовскую, то ему по справедливости остались все прочие. И то хорошо, что привыкли к его появлениям вне служебных часов — с пониманием люди, знают, что он один, а вопросов важных много.

Так и вышло, что к ночи уже хотелось поесть, вытянуть ноги, и ещё хорошо бы с Лёлей хотя бы парой слов перемолвиться, не говоря уж о большем. И в этот-то момент, когда наконец-то ноги вытянул, отец его и дозвался.

— Сидишь? Вот и хорошо, что сидишь, — сказал он сумрачно. — Что ты там у вас наворотил, что на тебя аж в столицу доносы пишут?

— Я наворотил? — Михал как-то с ходу даже и не сообразил, о чём вообще речь.

— Ты, кто ж ещё, — отец смотрел сумрачно и выглядел не менее уставшим, чем он. — Доносец на тебя, да не простой, а с прицелом ещё и на меня, раз ты мой сын и тоже некромант. Мол, убираешь неугодных свидетелей, да так, что не вдруг к тебе подкопаешься.

— Ничего не понимаю, — честно сказал Михал. — Кого я убрал-то? И что, доносящий не знает, что подобного не скрыть?

— А там посмертного допроса не то не было, не то ты сам его проводил, — сказал отец с усмешкой.

— Так всегда же свидетели какие-то есть, — он продолжал ничего не понимать.

Донос? На него? С какой радости и кому вообще это понадобилось?

— А точно ли всегда? И заключения твои они тоже всегда подписывают?

Михал задумался.

— Сегодня точно подписывали. А есть ли копия?

— Так вот нет, и я увидел только потому, что с Третьяковым мы сто лет знакомы и девяносто девять из них вместе служим, — Третьяков — это министр, маг-боевик, и с отцом они и вправду знакомы давно и хорошо. — И уж конечно, фамилий ваших местных в голове не удержал. Там вообще как, есть кому за тебя слово-то сказать? Или нос дерёшь, и со всеми перессорился?

— С чего перессорился-то?

— А с чего на тебя доносы пишут?

— На кого не пишут-то?

— Ты прав, на всех, но не на всех кладут официально министру на стол, чтоб непременно дать ход и учинить разбирательство.

— И прямо будет разбирательство?

— Потянет Андрей Савельевич, сколько сможет, если не будет никакого движения — то и замнёт, а будет — ну, там посмотрим. Но ты не думай, что легко отделался, во-первых, ещё и не отделался, а во-вторых — если хотят меня подвинуть, то и от тебя не отцепятся.

Это как раз было понятно, и если речь о каких-то отцовских врагах, то те точно не отцепятся. И будут пользоваться любыми средствами, это тоже понятно. Только вот кто те враги, и чего они успели напридумывать о нём? Придумать-то о ком угодно можно, дело нехитрое, особенно — если человек не в своём огородишке небо коптит, а по всей немалой губернии мотается.

Настроение испортилось совершенно, и он понял, что даже не спросил отца — узнал ли тот что-то о Куницыне. Не до Куницына ему сейчас, это всякому понятно.

Что ж, значит — будем ждать новых сведений. И готовиться к возможной войне.