Глава 16. Чистый звук

Я проснулась от тишины. Не той, тяжелой, когда за стеной ворчит Галина Викторовна, гремит посудой или ходит по коридору, специально громко, чтобы показать свое недовольство. А другой: легкой, свободной, какой-то даже утренней, хотя часы показывали уже половину одиннадцатого.

Свекровь уехала вчера. В ее квартире прорвало трубу, она ждала сантехника, потом решила остаться на ночь, «проверить хату», а в трубке бросила небрежно: «Побуду пару дней, наведу порядок. А то вы там без меня...» и не закончила. Я деликатно посочувствовала, повесила трубку и позволила себе выдохнуть. Алексей, услышав новость, только усмехнулся и сказал: «Ну вот и отлично».

Дом принадлежал только нам. И это чувство, когда не нужно оглядываться, не нужно бояться, что сейчас войдут без стука или бросят колкое замечание, было таким непривычным, что я несколько минут просто сидела на кровати, смотрела в окно и улыбалась.

Потом я подошла к пианино.

Оно стояло в той самой комнате, которую я когда-то отвоевала у слоников и статуэток. Открыла крышку. Клавиши блестели в утреннем свете, белые и черные, такие же, как на старом инструменте в Смольном. Только тот чаще фальшивил, а этот...

Настройщик приходил несколько дней назад. Пожилой человек с чуткими руками, он долго водил ключом по струнам, прислушивался, хмурился, снова крутил. Я сидела рядом, боясь дышать. В Смольном нас водили в музыкальный класс, когда приходил мастер, и мы замирали, как мышки. Классная дама говорила: «Инструмент — живой. Он требует уважения».

Когда настройщик закончил и я взяла первый аккорд, звук не резанул, не фальшивил. Он полился чистый, глубокий, настоящий. У меня перехватило дыхание.

Теперь я села. Пальцы сами нашли нужные клавиши. Пианино пело. И мне показалось, что оно радуется вместе со мной.

Я решила: сегодня устрою для Алексея ужин. Домашний. Только для него.

Мысль пришла сама собой, и я не стала ее отгонять. Вспомнила старинные рецепты, которые когда-то переписывала в институтской библиотеке. Тогда эти блюда казались недосягаемой роскошью: редкие продукты, дорогие специи, мука высшего сорта. А теперь все доступно. Любой магазин, любой рынок. Можно приготовить то, о чем я только мечтала, перелистывая пожелтевшие страницы.

Я достала продукты. Куриное филе, сливки, свежий тимьян, чеснок, белое вино для соуса. На десерт — тонкие блины и баночку красной икры. В институте мы читали о таких ужинах в романах: героини подавали блины с икрой к шампанскому. Тогда мне казалось, что это из другой жизни, недосягаемой. А теперь...

Готовила не спеша, с удовольствием. Мелко нарезала лук, обжарила на сливочном масле до прозрачности, добавила курицу. Филе шипело на сковороде, распространяя аромат, от которого кружилась голова. Влила сливки, бросила веточку тимьяна, посолила, поперчила. Огонь сделала поменьше и оставила томиться.

Пока соус густел, замесила тесто для блинов. В детстве, до мачехи, на кухне в усадьбе всегда пахло топленым молоком. Я почти не помню этого времени: размытые пятна, обрывки тепла. Но запахи остались. И когда сегодня я разбила яйца, добавила муку и молоко, мне показалось, что оттуда, из глубины памяти, кто-то улыбнулся мне.

Каждое движение было размеренным, почти медитативным. Я не торопилась. Смотрела, как пузырится соус, как поднимается тесто. Готовка стала маленьким приключением, актом любви к нему, к себе, к той девочке, которая когда-то переписывала рецепты при свечке.

Когда ужин был почти готов, я накрыла стол. Не на кухне, а в гостиной, на маленьком столике. Скатерть выбрала светлую, домашнюю, с тонкой вышивкой: такую же, как на салфетках, которые я тогда достала для французов. Тоже с фабрики Алексея, образец, который он принес однажды и забыл. «Бери, если нравится», — сказал. Я взяла.

Две тарелки, два бокала. Вилки и ножи. Салфетки сложила не веером, как учили в Смольном, а простым треугольником, по-домашнему. Налила воду в графин. Достала подсвечник, поставила в центр стола.

Свечи зажгла, когда уже стемнело. Много свечей. Маленькие огоньки отражались в стекле окон, и казалось, что за окном тоже горят звезды.

Потом подошла к шкафу. Перебрала платья. То, изумрудное, было слишком праздничным. Я искала что-то другое: красивое, но не для бала. Нашла в глубине шкафа платье цвета топленого молока: мягкое, струящееся, с вышивкой на вороте, такой же тонкой, как на скатерти. Даша купила его когда-то, но так и не надела. Не было желания. Я надела.

Поправила волосы, чуть тронула губы помадой. Посмотрела в зеркало. Из отражения глядела женщина, которой я становилась: не Софья, не Дарья, а кто-то третий, кто родился на стыке двух жизней.

Свечи горели. Ужин ждал. Я села в кресло и стала смотреть на дверь.

Хлопнула входная дверь. Шаги в коридоре. Алексей вошел в гостиную и замер.

Я видела, как его взгляд скользнул по столу, по скатерти, по тарелкам, по свечам. Потом по мне. И остановился.

Усталость спала с его лица, как будто он скинул тяжелую ношу. В глазах мелькнуло удивление, потом радость. И улыбнулся. Не так, как обычно: устало, дежурно. А по-настоящему, открыто. Для меня.

— Даш... — выдохнул он. — Ты...

— Раздевайся, — сказала я, чувствуя, как щеки теплеют. — Ужин готов.

Он скинул куртку, повесил на плечики, вымыл руки и прошел к столу. Глянул на меня снова, уже с вопросом, но не задал его. Просто сел.

— Что за повод? — спросил тихо.

— Повод, — сказала я, пододвигая к нему тарелку с курицей. — Мамы нет дома. И пианино настроили.

Он усмехнулся. Попробовал соус и закрыл глаза.

— Черт, Даша... это вкуснее, чем я когда-либо пробовал.

— Потому что я готовила, — ответила я. — Для тебя.

Алексей посмотрел на меня долго, тепло, и я поняла, что слова больше не нужны.

Мы ели, разговаривали, смеялись. Он рассказывал про работу: Копылов затих, французы прислали благодарственное письмо, Борис Сергеевич ходит довольный. Я слушала, кивала, наливала ему вино. Рассказала про настройщика, про то, как звучит теперь пианино.

— Сыграешь? — спросил он, когда мы доели блины с икрой и я допивала свой бокал.

Я посмотрела на инструмент. Крышка была открыта. Клавиши ждали.

— Сыграю, — сказала я.

Села за пианино. Положила пальцы на клавиши. То же адажио, что я играла на приеме. Но не для французов. Не для аплодисментов. Для него одного.

Я играла тихо, почти интимно. Звук плыл по комнате, мягкий, глубокий, чистый. Настроенный инструмент не фальшивил, не спорил, он пел вместе со мной. В каждой ноте была благодарность. За этот дом. За этот вечер. За то, что он есть.

И сама не заметила, как мелодия начала затихать, сворачиваться, уходить в тишину. Последний аккорд родился сам собой: тихий, прозрачный, как выдох. Он замер в воздухе, не решаясь уйти. В комнате наступила тишина. Звенящая, полная.

Я открыла глаза. Пальцы все еще лежали на клавишах.

Алексей стоял рядом. Я не слышала, когда он подошел. Просто в какой-то момент его рука легла мне на плечо, такая теплая, спокойная.

— Даш, — сказал он, и я повернулась к нему. — Я не знаю, что с тобой случилось в тот день. Не знаю, откуда ты взяла французский, музыку, эту... уверенность. Но знаю одно: без тебя я бы не справился.

Он замолчал. Провел пальцем по моей щеке.

— И дело не в работе. Дело в том, что ты... ты сделала меня счастливым. По-настоящему. Я люблю тебя.

Я не ответила. Слова не шли, да и не нужны они были. Я смотрела в его серые глаза, и он читал все сам.

Свечи догорали. В комнате стало полутемно, только тени танцевали на стенах. Он наклонился, поцеловал меня мягко, долго, уже не робко, как в первый раз. Я закрыла глаза, чувствуя тепло его губ, его рук на талии.

Слова больше не нужны.

Я провела пальцами по его щеке, колючей от вечерней щетины. Он улыбнулся и я почувствовала эту улыбку своими губами.

Свечи погасли.

Тишина.