54 глава. Катя

Я была рада, когда он заснул. Мне нужно было серьезно подумать. А еще лучше было бы, если бы удалось выбраться из крепких объятий, которые не разжимались даже когда Марк спал и посидеть подальше от него в тишине и, желательно, полной темноте. И вовсе не потому, что мне рядом с ним было плохо! Совершенно не поэтому. Просто думать связно не получалось, прижимаясь спиной и ягодицами к крепкому горячему мужскому телу, переплетаясь ногами, в обхвате его рук. Меня сводил с ума его запах и к нему не получалось привыкнуть — легкий поворот головы и я снова ощущула его! Меня сводила с ума горячая кожа на его руке — и я снова и снова поглаживала ее кончиками пальцев. Меня сводило с ума ощущение его силы, его мощи — сзади словно бетонной плитой привалило, не пошевелишься, не оттолкнешь! Но разве я хотела оттолкнуть? Разве теперь я могла оттолкнуть?

Я думала, что вдали от него смогу мыслить связно. И в какой-то момент, когда на свое имя, произнесенное мною шепотом он никак не отреагировал, приподняв тяжелую руку, я все-таки выбралась на свободу! Закуталась в собственный халат и уселась по своей извечной привычке на подоконник. Только и в окно не смотрелось тоже! Я то и дело поворачивала голову и проверяла — не проснулся ли, не смотрит ли на меня! С замиранием сердца вглядывалась в темноту. И не сразу поняла, что мне хочется… чтобы он проснулся!

Я пыталась анализировать, понять и решить для себя, что же все-таки произошло сегодня, но мысли крутились около Марка, над Марком, вокруг него… Я попыталась себя заставить пойти в его комнату и лечь спать там. Но даже сама мысль об этом отчего-то была мне неприятна. Поэтому, посидев с полчаса, ни до чего не додумавшись, а только отморозив себе босые ноги, тихонечко подошла к кровати и попыталась очень осторожно заползти с краю под одеяло. Только поднять руку Марка и устроиться на свое прежнее место смелости не хватило — так и улеглась кое-как лишь бы не упасть.

Когда он начал крутиться на узкой кровати, вообще испугалась и готова была убежать обратно к окну. Но Марк отвернулся к стене лицом и снова затих. Немного подумав, с тяжелым вздохом, прижалась к его спине, уткнулась носом в лопатку и тихонечко обняла рукой за талию. И если бы не бессовестные мысли о том, что он совершенно… просто абсолютно голый, заснула бы в ту же секунду! А так еще какое-то время лежала, думая о том, что мне впервые хочется касаться кого-то, что я впервые не просто терплю чужие прикосновения, а получаю от них удовольствие!

И как ни старалась не зареветь снова, слезы сами бежали из глаз… И я не заметила, как заснула.

Виктор Антонович Радулов никому ничего о Катенькином позоре не сказал, хоть она и была уверена, что, принеся в карету, тут же поднимет шум, жандармов вызовет и устроит скандал. Только он завернул ее в полуразорванное платье, укутал поверх него в пушистое покрывало, сорванное со страшной кровати, и отнес в карету. Но и усадив в неё, не оставил одну — довез до дома, шепча слова утешения, поглаживая по голове. Потом очень тихо, стараясь не разбудить слуг, так же на руках, внес сонную от пережитого, измученную слезами Катю в ее комнату. А потом сидел рядом, на её девичьей постели, успокаивал, держал за руку, пока она не уснула. Когда домой вернулись перепуганные Малейкины, которых о том, что Катя уехала, предупредил по просьбе Радулова слуга хозеяв, он, здраво рассудив, что Федор Игнатьевич всё-таки должен знать, что произошло, что подобное скрыть не получится, все им рассказал.

Как такового скандала устраивать не стали — все-таки была затронута Катина честь. Но Малейкин имел серьезную беседу с хозяином дома, в котором проходил бал, и его сыном. Катенька не вникала в результат этой беседы и всячески старалась избегать разговоров о том, что тогда произошло.

Постепенно воспоминания стали блекнуть, подробности забылись, а чувство страха исчезло — все-таки она была спасена и самое плохое не случилось! А когда она вернулась к учебе, лишнего времени на размышления и страдания не стало.

И только одно заставляло порой задуматься Катю. Те слова, что говорил ей в карете по пути домой человек, спасший не только ее честь, но и, возможно, жизнь. Все забывалось, а слова эти помнились так четко и ясно, словно сказаны были не два месяца назад, а вот буквально только что!

"Я понимаю, что, наверное, стар для вас, Катенька. Пятнадцать лет — это вам не шутки! Я понимаю, что предложить вам что-то большее, что-то, чего не дал ваш отец, не могу — я не так уж богат, да и все имеющиеся средства сейчас вложены… в одно дело. И вам, наверное, трудно будет понять мои чувства. Вы были слишком молоды, вы даже не смотрели на меня, когда я приходил к вашему отцу… Зато я смотрел. И понимал, что мои чувства к вам неправильны, неуместны… Но ничего не мог с собой поделать! Вам было всего пятнадцать, когда я впервые увидел… Я ждал, когда подрастете и очень надеялся, что не опоздаю, что какой-нибудь франт не украдет вашего сердца…"

И он не говорил тогда, но Катенька чувствовала, как расстроен он тем, что франт такой нашелся. Девушка чувствовала, как больно этому сильному и смелому человеку из-за того, что она, Катенька Малейкина, оказалась не прекрасным ангелом, как думал он, а легкомысленной девицей, которая ушла наедине с малознакомым мужчиной…

Больше он не приехал. Сначала Катя со стыдом вспоминала тот бал и тот вечер, но потом, потом, когда на деревьях набухли почки, дожди вконец размочили дороги, а в воздухе запахло весенней свежестью и предчувствием чего-то необычного, чего-то, что обязательно должно случиться, Катя стала вспоминать тот вечер с непонятной тоской. Словно потеряла что-то важное, словно упустила что-то прекрасное, не смогла разглядеть, не постаралась понять и теперь никогда не увидит этого больше!

А потом ей стали сниться сны. Удивительные сны, которые почти не запоминались. К утру в Катиной памяти оставались только упоительные ощущения прикосновений его рук, нежный шепот, легкое дыхание на щеке, едва ощущаемые поцелуи в ее волосы. Она просыпалась, надеясь поймать, ухватить руками… Его. И не могла! И тогда Катя плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал…

… - Мне нужно будет уехать завтра Лидонька, — сказал отец за ужином матери.

Катя безучасно размешивала серебряной ложечкой в маленькой фарфоровой чашечке чай и почти не прислушивалась к разговору родителей.

— Ты к Виктору хочешь съездить? — спросила мать и Катя будто очнулась от сна — встрепенулась, разбуженная звуком Его имени.

— Да, ты же знаешь, что школу он уже отстроил — зимой крышу накрыли, когда морозы немного спадали. Но только два класса сейчас работают. Остальные ещё в ремонте. Он хочет купить парты и другую мебель, с тем и обратился к моему управляющему на фабрику. Он же свою мебельную мануфактуру продал. Но, ты знаешь, моя дорогая, мне бы хотелось… отблагодарить его, — отец запнулся и Катенька, смущенно разглядывавшая скатерть, поняла сразу же, за что…

— Конечно, Феденька, конечно! Поезжай! Виктор Антонович — такой человек замечательный человек, мы так ему обязаны! Так обязаны!

Катенька не смогла сдержаться — подхватилась, роняя серебряную ложечку на пол и выбежала из-за стола. И за ней никто из родных почему-то не побежал…