4. Предательство

После ужина мадмуазель Дюбуа в который раз предпринимает попытки научить меня играть на пианино, но успеху они так и не приводят — моя пальцы совершенно не хотят играть простенькие французские мелодии, и даже гаммы не могут осилить.

В очередной раз посетовав на тему того, насколько трудно меня чему-то научить, мадмуазель Дюбуа удаляется в свою комнату, предоставив меня самой себе. Зря она про мою плохую обучаемость — по-французски я уже более-менее понимаю, и не за что бы уже не оконфузилась как в тот раз с Измайловым, так что Владимиру не пришлось бы драться из-за меня на дуэли.

Остаюсь в гостиной, чтобы в одиночестве посидеть у камина и, глядя на языки пламени, подумать о жизни. В темноте за окном идёт осенний дождь вперемешку со снегом, а я думаю о том, что хорошо бы сейчас кинчик посмотреть. Жаль, что кино ещё не изобрели. Но оно хотя бы через сто лет появится, а вот поиграть в комп я вообще около двухсот лет ещё не смогу!

Усаживаюсь в кресло, удобненько подогнув под себя ноги, и предаюсь самым разным мыслям. Начиная с того, чем бы я сейчас занималась дома в двадцать первом веке, и заканчивая воспоминаниями о поцелуе с Владимиром.

Это было так неожиданно, и так до мурашек классно! Ни один мой поцелуй с моими пятью попытками завести отношения в двадцать первом веке не сравнится с этим! Никогда не думала, что себе в этом признаюсь, но кажется я никогда не встречу никого лучше этого самодовольного пафосного…

— Фантазируешь о своём любимом женихе, дорогая сестрица? — Никита появляется настолько неожиданно, что я вздрагиваю и по привычке опускаю вниз ноги, принимая позу, более подходящую благовоспитанной девице.

— А можно не подкрадываться так, пугаешь! — возмущённо бурчу я.

Такие приятные воспоминания испортил своим появлением!

— Как хорошо тебя здесь вышколили, — Никита усаживается в кресло напротив меня. — Вижу, тебе здесь нравится. Уже придумала, какое имя дашь своему первенцу?

— Иди к чёрту, какой ещё первенец! — возмущаюсь я. — Не планирую я никаких первенцев!

— Ну как, станешь ты княгиней Орловой, проведёшь с супругом первую брачную ночь, а там и детки пойдут, — мечтательно заводит глаза Никита.

— Фу, Никита, завязывай с этим, хватит меня бесить, — меня аж передёргивает от мысли, что всё будет именно так, как он описал, у меня появится ребёнок, и я уже никогда не смогу вернуться домой.

— Какая сердитая у меня сестрица, — вздыхает Никита. — Ну как знаешь, я надеялся на твоё благоразумие, но по-видимому ошибся, у тебя его нет, ведь ты хочешь остаться в девятнадцатом веке и стать многодетной матерью… Наверняка знаешь, что в былые времена было принято иметь много детей. У некоторых даже было по восемь-по десять. Как у тебя со здоровьем всё в порядке? Сможешь восемь детишек осилить?

— Мерзавец! — я вскакиваю с кресла, и под хохот Никиты убегаю из гостиной. Забегаю в свою комнату, залезаю под одеяло и накрываю голову подушкой. Но в ней всё равно продолжают звучать слова Никиты о детях. Как хорошо, что Владимир не торопится со свадьбой! Надо дождаться конца ноября, поехать в Питер, найти свои часы и поскорее отсюда свалить.

А вдруг я их не найду? Получится ли у меня протянуть со свадьбой до начала войны двенадцатого года? Вдруг Владимир не захочет ждать так долго? А вдруг он вообще на войну не собирается? Всё же Никите удалось поселить в моей душе червячок сомнения.

На следующий день мы с Марьей Ильиничной, Никитой и Владимиром отправляемся на традиционный вечер у графини, и у меня складывается ощущение, что Никита и на моё удивление, не мучающие инструмент княжны Салтыковы поймали одну волну.

— Аннет, как бы ты назвала своего первенца? — спрашивает Лизонька, и Аннет начинает перебирать самые благозвучные, на её взгляд, мужские имена. А я ловлю насмешливый взгляд Никиты и думаю о том, куда бы мне отсюда сбежать. Но не успеваю придумать.

— Дашенька, а вы кого бы хотели первым — девочку или мальчика? — интересуется у меня княжна Наталья, и я вижу, как Никита беззвучно хохочет, глядя на мои страдания. — Вы у вас есть жених, наверняка вы уже думали о малышах!

— Нет, ещё не думала, — отвечаю я Наталье, нахожу в толпе фраков Владимира, и быстрее сбегаю к нему. Хватит с меня разговоров о детях!

— А вот и моя дорогая невеста, — улыбается Владимир. — Я тут подумал, что после свадьбы неплохо было бы отправиться в путешествие за границу. Какие страны вы хотели бы посетить? Потом, когда появятся дети, путешествовать будет сложнее…

Чёрт побери! Они что, сговорились все? Я вообще-то хочу вернуться домой, закончить институт, найти работу, и только тогда думать о детях! Вот Никита, вот мерзавец! Наверняка это он Владимира как-то навёл на мысль о том, что нужно поехать в путешествие до появления детей! А то как-то странно выходит, что именно сегодня все со мной о детях хотят поговорить!

— Время Наполеоновских войн не лучшее для путешествий, что с детьми, что без, — недовольно отвечаю я Владимиру.

Что творится в голове у этого княжича, что он о путешествиях мечтает! В июне война двенадцатого года начнётся, Наполеон пойдёт на Москву, а он… А, точно, он же ещё не в курсе. Грустно осознавать, что я знаю столько важных вещей, но не могу ими поделиться, чтобы меня не приняли за сумасшедшую.

Никита одаривает меня очередным ехидным взглядом, и я понимаю, что начинаю всерьёз задумываться о его предложении. Помочь ему? А почему нет, если это поможет мне вернуться? Может, лучше сейчас поступиться своими принципами, чем чуть позже понять, что Владимир нравится мне слишком сильно, и я хочу остаться?

Весь день я провожу в раздумьях, а вечером после ужина подхожу к вальяжно сидящему возле камина Никите.

— Говори, кого я там должна помочь тебе убить? — мрачно интересуюсь я у своего «братца».

— Владимира, твоего жениха, — Никита отвечает мне с таким спокойным видом, будто мы с ним погоду обсуждает. Вот же маньяк!

— Владимира? Но зачем? Что он тебе сделал? Он ведь хороший человек!

— Может быть, — равнодушно пожимает плечами Никита.

— Тогда почему он? — возмущённо спрашиваю я.

— Единственный след Владимира в истории в том, что он остался запечатлённым на одном из портретов Третьяковки, — Никита самодовольно откидывает со лба белокурую прядь. — Всё. Больше никакой пользы. Ни детей, ни героических свершений, ни научных изысканий. Поэтому я и выбрал его своим подопытным кроликом. Что будет, если убить его до того, как он будет позировать для портрета? Портрет исчезнет? Владимир исчезнет с портрета? Хотелось бы это проверить. С твоей помощью, разумеется.

— Ты ненормальный! Я не стану помогать тебе убить моего жениха! — я в гневе пинаю кресло, на котором сидит Никита.

— Открою тебе небольшой секрет — я живу с тобой в одном доме, а Владимир частенько сюда заглядывает. Иногда на чай остаётся. Мне не составит труда что-нибудь ему подлить или подсыпать, — хохочет Никита. Мой гнев его, видите ли, веселит!

— Так почему тогда тебе не попробовать сделать это самому? Зачем тебе я?

— Ну, что поделать, есть у меня такая маленькая прихоть. Да ладно тебе, я же знаю, что ты его не любишь! Просто сменила предыдущего жениха на этого чтобы замуж подольше не выходить. Скажи честно, хочешь вернуться домой? — как змей-обольститель интересуется у меня Никита.

— Конечно хочу! — с жаром отвечаю я.

— Вот и помоги мне. А я окажу ответную услугу — скажу, как найти часы, с помощью которых ты вернёшься в двадцать первый век.

— Я и без тебя справлюсь! — я снова в гневе пинаю Никитино кресло, и он вновь хохочет. Ненормальный!

— До этого же не справилась. Тогда почему сейчас так уверена, что у тебя получится найти часы без моей помощи?

Мысль дельная, хоть и принадлежит Никите. И я решаю всё же пораскинуть мозгами в эту сторону.

— Ну хорошо, допустим, помогу я тебе. Где гарантия того, что ты поможешь мне вернуться, а не бросишь меня здесь в качестве очередного дурацкого опыта?

— У меня нет гарантий. А у тебя нет другого выбора. Так что соглашайся, или я вернусь домой без тебя. Я-то знаю, где находится мой артефакт, так что мне не составит труда вернуться хоть сегодня, хоть завтра.

— Хорошо, — скрепя сердце соглашаюсь я. — И как ты предлагаешь мне убить жениха? Застрелить? Зарубить саблей? Какие ещё виды убийства распространены в девятнадцатом веке?

— Дорогая моя Дашенька, ты такая кровожадная! К чему пистолеты и сабли, когда есть старый добрый яд? Подольёшь его Владимиру в утренний кофе, князь скончается, и мы с тобой отправимся домой, проверять, остался ли в Третьяковке тот портрет.

— Давай свой яд.

— Что, вот так сразу? Ну хорошо, — Никита достаёт из кармана, судя по всему, заранее подготовленный пузырёк, и вручает его мне. — Инструкцию написать, или так запомнишь?

— С памятью проблем нет, но для верности всё же напиши.

— Ишь, хитрая какая. Знаю я тебя — я по доброте душевной напишу инструкцию, а ты потом будешь её кому-нибудь как улику показывать. Нет уж, так запоминай.

— Хватит время попусту тратить, рассказывай.

Мне кажется, это происходит не со мной. Наверное, мне просто снится, что холодный пузырёк из зелёного стекла лежит в моей руке, а я внимательно слушаю распоряжения Никиты о том, как убить парня, который посвятил мне стихотворение, а потом поцеловал. Мне кажется, сейчас я раскрою глаза — и дурной сон прекратится.

Я закрываю и вновь открываю глаза. Никита по-прежнему вальяжно сидит в кресле у камина, а я всё так же собираюсь убить своего жениха, чтобы вернуться домой.

В голове крутится одна только мысль — хорошо, что Владимир не признавался мне в любви. Ведь тогда мне было бы ещё труднее сделать то, что так спокойно и равнодушно расписывает мне старший брат моего однокурсника Макса.