31

Аля ненавидела секс.

Не с Сашей — вообще. Запах, звуки, влажность — всё вызывало у неё глухую, почти животную брезгливость. Она знала, зачем люди это делают — так устроено природой. Но не понимала, зачем это превозносят. Ей казалось, что весь мир сошёл с ума, помешавшись на этом мокром, нелепом, унизительном действе.

Знала она и другое: мужчине это нужно. Если просто отказать — он уйдёт. Если терпеть, сжав зубы, — почувствует фальшь и возненавидит. Её. Или себя. Или их обоих.

Поэтому она выбрала третий путь.

В их первую ночь, когда Саша был распалён и нетерпелив, а ей было больно и противно, она не стала скрывать слёз. Просто позволила им течь — медленно, неотвратимо. По виску, в подушку.

Он увидел. Замер. Испугался.

С тех пор каждый раз, когда он пытался к ней прикоснуться, она делала то же самое. Не отстранялась, не отказывала — просто замирала, и по щекам начинали ползти слёзы.

Он останавливался. Чувствовал себя насильником. Переставал пытаться.

Она не притворялась. Слёзы были настоящие — от отвращения, которое она испытывала каждое чёртово мгновение этого процесса. От того, что каждый раз предавала саму себя, допуская к своему телу мужчину. Но со временем научилась это использовать. Превратила брезгливость в оружие. Свою ненависть к сексу — в его вину.

Нет, она не хотела его мучить. Она хотела, чтобы он перестал к ней прикасаться.

И он перестал.

Но чтобы он не ушёл — был нужен другой механизм.

Жалость. Привычка. Вина. Клетка.

— Аркадий Борисович, вы мне угрожаете? — она приподняла бровь.

— Я констатирую, Алиенора. Вы должны мне несколько больше, чем даёте, и я всё ещё жду.

— Я вас услышала.

Она встала. Сама надела пальто — Аркадий даже не дёрнулся, чтобы помочь. Натянула шляпу.

— Я свяжусь с вами, — сказала она, проигнорировав оставшийся на столе букет.

— Я провожу, — ответил Аркадий.

Они вышли вместе.

В такси Алиенора позволила себе десять секунд паники.

Десять секунд — не больше. В детстве бабушка её учила: «Досчитай до десяти». Потом — говори, потом — делай».

Бабушка одна её понимала.

Она дала ей имя Алиенора — в честь королевы. «Ты будешь такой же, — говорила бабушка, гладя её по голове. — Сильной. Хитрой. Непобедимой».

Она научила её всему.

Мать носилась с ней, как со сломанной куклой, давая понять, что она не такая, как все. Больная, немощная, зависимая… не такая.

Но бабушка знала правду.

Она говорила: «Мир жесток к слабым женщинам, Алечка. Но он беззащитен перед теми, кто умеет притворяться. Запомни: слёзы — это оружие, а бледность — броня».

Она учила: «Мужчины, которые хотят то, чего не могут получить, — самые управляемые существа на свете».

И обе они транслировали: «Секс — это грязно. Мужчины хотят от тебя только этого. Это унизительно. Терпи, если надо, но помни — они животные».

Они — животные.

Десять секунд… Сердце колотилось, в голове — белый шум.

Аркадий угрожает. Аркадий хочет её тело в обмен на молчание. Аркадий — опасен.

Она досчитала до десяти.

Выдохнула. Открыла глаза. Мир вернулся — чёткий, управляемый, послушный.

Аркадий — проблема. Но проблемы решаются. Она решала и не такие.

Такси везло её домой по вечернему городу, мимо светящихся витрин и тёмных переулков. Алиенора смотрела в окно и думала. Не о том, как заткнуть Аркадия — это потом, это тактика.

Она думала о другом. О том, ради чего всё это.

Ради Саши.

Всегда — ради Саши.