Глава 11

Рената

Давид заправляет прядь волос мне за ухо, задевает пальцами скулу и одёргивает руку, отворачиваясь от меня. Он снова втыкает рычаг коробки передач, выруливает на дорогу и полностью отдаёт внимание вождению, а я зависаю в замешательстве.

Вроде, это касание можно списать на случайность после отеческого поглаживания по голове, но его взгляд… Он был далёк от отеческого, братского или дружеского. В нём мелькнуло что-то большее, похожее на влечение, может даже на похоть и желание обладания. Каких-то пара секунд, но они не укрылись от моего восприятия.

Возможно, гормоны опять сыграли со мной злую шутку, и моим глазам привиделось, но почему-то тело коротнуло, а кожа покрылась липким по́том. Именно так смотрел Андрей, перед тем как подмять меня под себя или поставить на колени.

Бред! Давид явно не это вкладывал в дружеский жест, в попытке разрядить ситуацию и оказать поддержку. Мы же знаем друг другу хреналеон лет. Он ставил мне удар, когда я осваивала боксёрскую грушу, помогал нам с переездом в квартиру, взял с Андрея слово, что тот позволит крестить ему первенца, вытащил меня с того света, а потом из самой задницы. Показалось на фоне растерянности.

Успокоив себя, расслабляюсь и растекаюсь по сидению. Апокалипсис не произошёл, и накрапывающий дождь переродился в мелкую перхоть, лениво сыплющуюся с низкой серости неба.

Помню, такая же снежная пыль покрывала черноту газона в последний наш день с мамой. Мы шли из магазина, купив необходимые продукты и шоколадный батончик для меня. Я долго выпрашивала его, не понимая, что у нас мало денег.

Странно, лицо мамы совсем не отпечаталось в памяти, а её грузное тело в синем плаще, лежащее поперёк дорожки и медленно покрывающееся белой крошкой, прочно засело в сознание.

Отрыв тромба и инсульт на фоне сахарного диабета. Странные и непонятные слова для пятилетней девочки, сидящей в коридоре больницы и ждущей, когда отпустят маму. Её не отпустили, потому что из морга дороги назад нет, а меня забрала незнакомая тётка, пообещавшая позаботиться обо мне.

Позже я подслушала разговор сотрудницы опеки и заведующей детского дома. Оказывается, сестра мамы отказалась меня взять из-за моей плохой наследственности. Отец, повесившийся в тюрьме, которого я никогда не знала, и куча хронических заболеваний матери, которые обязательно должны были передаться и мне, по её мнению.

Наверное, из-за этого меня никто не захотел удочерять, хотя возраст и внешность были самыми ходовыми. Кому нужен ребёнок больной женщины, связавшейся от отчаяния с уголовником-суицидником?

Иногда у меня создавалось ощущение, что в наши казармы свозили только бракованных детей, не подлежащих к усыновлению. За мои тринадцать лет, проведённых там, не один подопечный не вытянул счастливый билет. Изредка приходили жаждущие подарить тепло кому-нибудь, но, ознакомившись с личными делами, жажда куда-то пропадала.

Скорее всего, именно поэтому мы сбивались в небольшие стаи, не допуская в их границы кого-либо ещё. Маленькие семьи, состоящие только из сестёр и братьев, как будто у нас никогда не было родителей, и мы были выращены в пробирках.

Странно, что с таким багажом в нашем круге задержалась человечность, по крайней мере по отношению к друг другу. А вместе с ней бонусом шла преданность. С какой бы проблемой не столкнулся член семьи, остальные не задумываясь бросались ему на помощь.

Правда, не во всех стаях зверьки оставались людьми и продолжали следовать по одной дороге. Чаще они разлетались в разные стороны, стараясь забыть проведённые годы в казённых стенах. Не все заканчивали хорошо, но многие вели середнячковый образ жизни, не выделяясь и не хватая звёзд с неба.

— Приехали, — глушит двигатель Давид и выпрыгивает, хлопнув дверью.

Пока он обходит автомобиль, я отстёгиваю ремень и собираю в кучу мысли. Что-то последнее время я часто стала зависать на прошлом и на вопросах этики. Отсутствие солдафонской муштры и физической нагрузки запускают беспорядочный мыслительный процесс, пугающий своими выводами.

— Давай помогу, — подаёт руку Дав и легко стягивает меня с сидения, осторожно ставя на землю. — Совсем ничего не весишь. Пойдём, буду тебя откармливать.

Его непринуждённый тон и кривоватая улыбка возвращают меня во времена, когда я только поступила к нему в отряд. Тогда Дав тоже обозвал меня доходягой и указал Дрону, что мне стоит набрать килограмм пять. Так на завтрак у нас появились сдобные булочки, к которым я пристрастилась и нарастила зад.

— Знаешь, здесь за углом пекарня, — сглатываю вязкую слюну и глажу живот. — Андрей каждое утро покупал улитки с заварным кремом и изюмом, покрытые белым шоколадом. Кажется, меня вырвет, если срочно не съем булку.

— Поднимайся домой, а я организую тебе калории, — щёлкает сигналкой Давид и подталкивает меня к подъезду.

Прислонив таблетку к домофону, оборачиваюсь и провожаю взглядом Анжиева. Он идёт размашистым шагом, параллельно тыча пальцем в экран телефона. Теперь улыбаюсь я, на мгновение тая от его заботы. У моего малыша будет хороший крёстный отец, способный воспитать настоящего мужчину.

С этими лёгкими мыслями я жму на кнопку лифта, погружаясь в предстоящее материнство. Мальчик… Надеюсь, он будет похож на Андрея.

Пока Давид осуществляет набег на пекарню, я успеваю принять душ, поставить чайник и переодеться в длинную майку и лосины. В них я выгляжу ещё тоньше, а мой живот больше. Анжиев застаёт меня крутящейся перед зеркалом и выпячивающей вместилище малыша.

— Нормальную еду доставят через тридцать минут, — ухмыляется Дав и протягивает мне объёмный пакет, пахнущий ванилью.

Я киваю, отворачиваюсь и иду на кухню, ощущая, как щёки заливает яркий румянец, расползающийся по шее и груди. Дура! Докривлялась! Поставила себя в неловкое положение!

— Тебе идёт эта майка, — доносится мне в спину. — В ней ты такая домашняя и беззащитная.