Глава 12

Забитым землей ртом не покричишь. Землей не подышишь. Особенно, если это жижа. Как долго дарэйли могут обходиться без воздуха? Я смог не дольше, чем люди: успел сосчитать до шестидесяти, когда грудь начало невыносимо жечь от удушья, а в залепленных грязью глазах поплыли алые пятна.

Еще минуту я удерживал себя от вдоха — забьет легкие, тогда точно ничто уже не поможет. Потом сознание затуманилось, и я сбился со счета.

Пришел в себя от тряски: меня сжало и тащило куда-то, как козявку в кулаке. Вокруг все гудело, вибрировало, и непонятно было — то весь мир гудит, то ли просто в голове мозги перемешались от сотрясения. Земля рвалась с нутряным стоном и ворочалась, проталкивая меня сквозь себя. В груди жгло невыносимо от недостатка кислорода. Дышать не хотелось. Помер, что ли?

Удар. Меня снова подбросило вверх.

Еще удар по всему телу — упал во что-то вязкое — и судорожный вдох. Вонючая жижа мгновенно заполнила все нутро. И тут же меня сотряс кашель. Значит, жив. Еще бы отдышаться, но жидкая грязь не давала. Единственное, что было ясно — я тонул.

Рывок. Снова меня кто-то тащил, но уже за шкирку, сопя и порыкивая. Когда подо мной оказалась твердая почва, что-то горячее и шершавое, как терка, прошлось по лицу, едва не содрав кожу. Я закашлялся, открыл глаза и снова зажмурился: надо мной нависала пасть с внушительными клыками. Глаза твари светились, как плошки.

Пасть отодвинулась.

— Жив, принц-не-принц?

— Где мы? — выдавил я вместе с кашлем. Говорить было еще больно.

— А хрен его знает, в какую задницу нас зашвырнул Ксантис! — выругался дарэйли, отошел и встряхнулся, как собака. На меня полетели ошметки грязи. Через миг с четверенек поднялся рыжеволосый рыцарь в полосатых латах. Впрочем, в лунном свете цвет полос не сильно отличался от серого, и картинку я дорисовал в воображении.

Вот везет же некоторым. А мне и не встряхнуться, и шкуру не поменять. Грязен я был до ужаса. Стащил с себя изодранную рубаху, отряс комья земли и натянул эту мокрую мерзость на тело. Вместе с комьями отлетела еще какая-то дрянь — длинная и тонкая. С маленькой распахнутой пастью, размозженной головой и полуоторванным хвостом. Дохлая гадюка. Бр-р-р-р. Похоже, укусить она меня не успела, лишь зацепилась за ворот.

Отчего-то мёртвая змея вызвала не только приступ гадливости. Знакомое по Лабиринту дыхание Тьмы коснулось сердца. Ощущение близкой смерти. Тьфу, мерещится тут всякое. Дохлятина же. И явно не Шойна. Не могла она так измельчать. Я носком башмака отшвырнул змею подальше в жижу и огляделся.

Вокруг — ничего похожего ни на ручей, ни на поляну. Черная гуща с клочками травы и островок примерно пять на пять саженей, на котором, кроме нас, ни души.

Из жижи выступали чахлые деревца. Отчетливо было видно, как их листья шевелятся на ветру, но шороха не доносилось: гул в голове мешал расслышать такие тонкости окружавшего нас мира.

— А остальные где?

— Ты там был, тебе лучше знать, — огрызнулся Граднир.

— А как ты меня нашел?

— Молча!

— Не смей разевать на меня пасть! — взъярился я. — И без тебя тошно!

Он сел на землю, облокотившись о согнутые колени и красноречиво уткнул морду в кулачище.

— А Ксантис где? — не дал я ему уйти в молчанку.

— В заднице! — рявкнул тигр.

Земля под нами взбугрилась, и зверюга кувырком слетел в болото, но тут же его выпнула неведомая сила. Я тоже не удержался и сполз в жижу.

Земляной пузырь размером с наш островок лопнул, явив глиняного гиганта, сверкавшего яркими белками глаз. Он встряхнулся и как-то незаметно сдулся до нормальных человеческих размеров. Ксантис, брезгливо морщась, потер пальцем невидимое пятнышко на красно-коричневых латах.

— Терпеть не могу грязи! — пробурчал дарэйли земли.

Граднир подрыкнул, обретя тигриное обличье, дабы внушительнее получилось:

— А я-то как не могу, кто бы знал! Ты что творишь, предатель, червь земляной?! Ты зачем нас в грязи вывалял, и где остальные?

— Все тут. Остальных Ллуф обратил в камень.

Тигр, обомлев на миг, взвился, бешено засверкал желтыми глазищами:

— Что-о? Где эта сволочь?! Порву!

— Раньше надо было рвать, — спокойно заметил Ксантис. — Сейчас нечего тут лапами размахивать, и без тебя тошно.

— Вот как? Я могу и уйти! — тигрище посмотрел на болото, и с тоскливой мордой уселся обратно, на взрыхленную землю островка. — Нет уж. Тошно вам двоим от меня — вот и валите отсюда сами.

— Да с какой это стати? — поднял бровь Ксантис.

Зная, что дарэйли, забыв обо всем на свете, начнут препираться до вечера, кто из них круче, я вызвался крайним, то есть, перевел внимание этих детей-переростков на свою изжеванную земляными зубами персону:

— Есть хочу.

Оба на миг замолчали. На морде Граднира нарисовалась озабоченность. Он-то быстро догадался, кто тут стоит вверху пищевой цепочки — дракон или все остальные.

— Дьявол! Орлин мертв… Ринхорт… девчонки… А он жрать захотел! И это все, что ты изволишь пожелать, ваше несостоявшееся высочество?

— Не все. Еще желаю видеть перед собой живыми и невредимыми всех моих вассалов. Я не выполнил долг.

Полосатый оскалился:

— Знаешь, Райтэ… Засунь свой долг…

— Граднир! — одернул Ксантис. — Не ругайся при детях!

— И кто тут дети? — ласково мурлыкнул тигр.

— Довольно! — я повысил голос, вспомнив, что все-таки сюзерен. — Давайте выбираться. Я сдамся Гончарам в обмен на жизнь друзей. Шойна говорила, что Верховный оживит их.

— Оживит и отпустит на все четыре? Ха! Держи карман сто лет в обед!

Когда шок немного отпустил всех троих, мы выяснили следующее: Ксантис поздно заподозрил неладное, потому как только что отстоял стражу и уснул. Сквозь сон земляной дарэйли почуял, как дернулся Ринхорт, но не обратил внимание. Лишь когда Ллуф подкрался к девушкам, Ксантис проснулся, но уже ничем им помочь не мог. В тот же момент он почуял Шойну. Но она слишком близко стояла ко мне, и удар нанести не было возможности.

Тогда Ксантис ушел под землю, прокрался к дереву, и оттуда наблюдал за происходящим, поджидая момент для атаки. Когда в пределы его внимания попал Граднир, возвращавшийся с охоты, дарэйли земли отшвырнул и задержал его как можно дальше от привала.

Граднир клацнул клыками:

— А эту заразу Шойну ты хоть прикончил?

— Не успел, — вздохнул Ксантис. — Важнее было принца спасти.

— Я не принц! — напомнил я.

— Да знаем, знаем.

"Вот так и ведут себя урожденные идиоты, если их как следует огреть по голове и выбросить в болото" — до кучи хмыкнул внутренний голос. Да пошел ты…

Граднир длинно сплюнул сквозь клыки и вылизал взъерошенную шерсть.

— Ну, и куда ты нас забросил? — покосился он на земляного.

— Верст пятнадцать к юго-востоку от прежнего места. До Озерной обители Гончаров теперь рукой подать. То есть, еще столько же на восток.

Я присвистнул: ничего себе сила! Но Ксантис пожал плечами:

— Стечение обстоятельств. Тут строение в глубинах особенное — лакуны есть, пустоты, озера карстовые. Под нами подземная река, по ней и протащил. Несколько тысячелетий назад битва была в этих местах, после нее остались такие разломы и мосты, только сверху почву нанесло. Озерная обитель аккурат в эпицентре той прошлой бойни стоит.

Вспомнив план местности, нарисованный накануне Орлином, я задумался: что все-таки прячет в себе обитель? Вряд ли Гончары поставили ее как памятник прошлому. Придти в Подлунье из иных миров можно было только через Небесные Врата. И если битва была тут, то и межмировой переход — тут. Не потому ли Тион рвался захватить обитель? Но зачем ему Врата? Последний вопрос я задал вслух. Граднир, почесав за ухом, пробурчал:

— А кто его знает? Я было подумал — он просто хотел вытащить из рабства дарэйли, живущих в обители. Может, у них особые какие сущности, пригодились бы нам в войне против Гончаров?

— Или он хотел уйти Вратами, как Райтегор, — предположил Ксантис.

— Исключено, — возразил полосатый. — Мы заперты в Подлунном мире. Даже если сломать запреты с этой стороны, с той их тоже немало. В иные миры могут прорваться только двукрылые.

— Но у Райтэ получилось!

— Так он же дракон. Древняя двукрылая ипостась.

Оба посмотрели на меня с изрядной долей зависти. Достали они меня со своей мечтой о драконе!

— Нет, пожалуй, не в этом дело, иначе любой из круга птиц мог бы упорхнуть, — засомневался земляной.

— Не мог бы. Райтэ сначала убил своего жреца и вырвался, а кто другой смог?

— Так он же Освободитель!

Теперь уже в их глазах светилось обожание. Ну, я их сейчас обломаю.

— Освободитель, как же. Шойна утверждает, что я и селян освободил. От жизни, — и рассказал им об инсинуациях Гончаров. Но это не я.

— Странно всё это, — вздохнул Граднир. — Ты не мог. Мы рождаемся с запретом причинять такое зло, если конечное благо не перевесит. Слушай, а ты не мог освободить какую-нибудь сущность… Точнее, Потерянного в Гнилой Плеши, и он как-то уцелел в бойне и за тобой сейчас тащится?

— И убивает всех, до кого дотянется? Сотнями?

— В том хранилище могло быть что угодно, — подхватил Орлин. — Они же обезумели. А кто-то, может, попал туда уже безумным. Вот и косит всех, кто встретится.

Тогда Ринхорт еще более мудр, чем я думал, раз по безлюдным местам шел. Я покачл головой:

— Если и идет кто-то, то не от Гнилой Плеши. Я еще от Нертаиля чувствую это… непонятное и гнусное. Думал — Гончаров.

— А в Лабиринте ты не мог подцепить кого-нибудь? Сейчас ты чувствуешь эту гнусь? — спросили они одновременно.

— Да. И очень близко, — я покосился на место, куда шлепнулся змеиный трупик. Его уже не было. Может, затонул. И тут тучка, затмившая было луну, отплыла, и я увидел, как дохлая змея стрелой чешет прочь по поверхности жижи. Ее полуотвалившийся хвост мотался из стороны в сторону. Что за дьявольщина! Через миг существо исчезло за стволом какого-то дерева. Может, показалось? Я потряс головой.

— А не пора ли нам перебраться отсюда на большую землю?

— Пора, — спохватился тигр и оглядел водные просторы затонувшей долины. Вода плескалась уже почти на версту во все стороны. — Ксантис, ты сказал — по реке подземной нас протащил? А тут болото!

— Так с нами оно и появилось, — невозмутимо ответил дарэйли земли. — Я реке выход дал наверх, еле закрыл потом. До сих пор сочится — сил совсем-то затворить не хватило.

— То-то я смотрю, — огляделся Граднир, — островок как тает.

Вода, действительно, подступала уже к ногам, а клочок земли съежился до размеров три на три сажени.

— Так мы же утонем!

— На вас не угодишь: то темно, то сыро, — обиделся Ксантис. — Неглубоко тут, доберемся. Это же не настоящее болото, не утянет. Так, сверху разлилось маленько…

— Маленько?! — Граднир сунулся в черную воду и ухнул с головой. Выбрался на островок и встряхнулся, обдав нас тучей ледяных брызг. — Ненавижу плавать!

— Смотрите, огни! — Граднир, обладавший ночным зрением, поднялся на дыбы, махнул лапой на юг. — Там большой отряд с факелами.

Неужели Гончары уже нашли нас? — приуныл я. Плохо. Теперь мы как на ладони, бери не хочу.

Тигр повел ушами, прислушался:

— Что-то многовато лошадей. Сколько там всадников, Ксантис?

— Под две сотни примерно, — отозвался земляной. — Бывало, и с большим отрядом дрались, но я иссяк.

— Быстро нагнал Сьент.

Ксантис возразил:

— Это не Верховный. Кто-то от Озерной обители идет. Тут, — топнул он ногой, — как раз дорога была, затопило. Она будет дальше между вон тех двух холмов.

Граднир с сомнением глянул вдаль, где на горизонте уже явственно различались яркие точки факелов, вздохнул.

— Если это гвардия Нертаиля, справимся. Райтэ тоже не беспомощен. Если Гончары… лучше бежать, пока не поздно.

— Орлин говорил, — вспомнил я, — что князя Доранта как раз две сотни сопровождало, а он Гончар.

— Неофит, но это не существенно, — поправил Граднир, опускаясь на четвереньки. Земли коснулись уже тигриные лапы, а голос приобрел невнятность — клыки мешали. — Жрецы с ним точно будут. Придется бежать быстро-быстро и далеко-далеко. Райтэ, карета подана. Стихия воды враждебна дракону, если он огненный, а не водяной. А ты у нас, к несчастью для мира, огненный. Ксантис, тебя подвезти вон до того бережка твоего рукотворного болотца или сам дойдешь? — он показал лапой на возвышенность, видневшуюся на юго-востоке в стороне от приближавшегося с юга отряда. — Спорим, сил не хватит?

Дарэйли земли криво усмехнулся и беззвучно провалился на месте. Только земля причмокнула, затягивая образовавшуюся дырку, откуда немедленно забил мутный ключ.

— Зар-р-раза земляная! — восхитился тигр. — Не мог не плюнуть напоследок! Ну, поехали, принц, попробуем этому ничтожному червю нос утереть!

Граднир преодолел версту вплавь довольно быстро, но Ксантис уже поджидал на берегу и потребовал, чтобы тигр, проигравший спор, и его тащил на хребте — мол, земляной последние силы потратил.

Пока они пререкались, я думал, что с дарэйли в Подлунном мире что-то не так. Мы этой ночью потеряли друзей, и шуточки казались неуместными. Какие могут быть шутки и соревнования, когда нужно спасать потерянных, планировать нападение или, на худой конец, выигрышную капитуляцию?

"Тьфу, Райтэ, как ты нуден, — проворчал внутренний голос. — Тоже мне, древний дракон… мудрость аж прет из всех щелей. Поплачь, авось полегчает! Если не можешь плакать — смейся. Помогает не сойти с ума". Как надоел мне этот голос совести! Я, похоже, давно уже сошел с того, чего и не было, если верить Ринхорту. Дьявол! Если бы я был уверен, что жрецы выполнят обещание оживить их! Но ведь знал же — это только крючок для меня.

Любой мой ход казался безнадежным. Стать Гончаром — это узнать тайны Сферикала, понять, как искоренить слуг Эйне из Подлунного мира раз и навсегда. Стать Гончаром — потерять друзей, которые меня проклянут, предать и погибшего брата, и вассалов, и самого себя.

Но и предложение, переданное через Шойну, наверняка — только уловка Сферикала. Может ли дарэйли быть Гончаром? Даже мысль об этой возможности казалась дикой.

Прежде, чем скрыться за поворотом, выводящим из низины, я оглянулся. Цепь княжеского отряда приблизилась и растеклась в стороны, огибая неожиданное водное препятствие. Одна клешня скоро до нас дотянется. Их скорость не удивила: Граднир устал, потому двигался медленно с двумя седоками на широкой мохнатой спине.

Но нашим шкурам грозила другая опасность, оказавшаяся куда ближе всех остальных, в полете стрелы.

Из-за возвышенности с лиственной рощицей, навстречу нам вынеслись всадники и оказались слишком близко — два жреца и шестеро дарэйли. Рассвело уже достаточно, чтобы разглядеть их одежды и нагрудные знаки.

— Верховный! — вздыбилась шерсть на загривке Граднира.

* * *

Пользуясь тем, что Гончары собрались на совет, а стража сосредоточилась на охране командного шатра и периметра лагеря, Щепка ползла к палатке, куда были доставлены окаменевшие дарэйли: померещилось, или нет, что один из занесенных сюда камней был точь-в-точь, как Ринхорт? Если это он, Ханна согласится на все, только бы Мариэт его оживила.

Она пробиралась между неподвижных огромных птиц — огромных, с коня, с чудовищными клювами и лошадиными гривами на головах и загривке. С этой стороны палатку не охраняли.

Странные птицы не шевелились, хотя их черные глаза были открыты и, казалось, наблюдали. Ханна уже слышала, что их парализовало укусом змеи, да и лапы их были связаны, но девушка все равно отчаянно боялась.

Не успела она проползти за полог, как тут же пожалела себя, как жалела последнюю неделю почти о каждом своем поступке. Почему-то с тех пор, как она отказалась ехать с черноглазым демоном-искусителем, каждый ее шаг приводил к плачевным последствиям. Злой рок какой-то. Наверняка, демон ее сглазил.

В палатке был кто-то живой.

— Ну же, Бенх! — послышался свистящий шепот. — Не прикидывайся дохлым, ты уже можешь шевелиться…

Щепка помертвела, узнав голос ненавистной змеи.

— Шойна, — сдавленно ответил кто-то змее. — Почему ты…

— Тс-с… дуй отсюда, пока жрецы о тебе не вспомнили. Им пока не до пленников.

— И принц здесь?

— Гуляет наш мальчик на свободе, — тихо рассмеялась змея. — Хотя бы Ксантис смог воспользоваться тем, что я не очень торопилась. А я уж и надеяться перестала. Вали давай. Ты не принес клятву принцу, и наиболее уязвим, поэтому Ллуф не стал обращать тебя в камень.

— Какая забота.

— Дурак неблагодарный. Камню-то уже не сбежать. Остальных, даже если оживят, то на цепь посадят, но рабами их уже не сделать. Мой тебе совет, бестолочь воздушная: найди принца и присягни ему… Подожди-ка, у нас тут проблема: одна мелкая вошь приползла. Сейчас я ее прищелкну.

"Убьет, мамочки!" — Щепка всхлипнула про себя, пытаясь выползти наружу. Но пояс по закону подлости за что-то зацепился, и, пока Ханна шарила рукой и дергала узел, надеясь развязать и освободиться, к ней метнулась длинная черная тень.

Рывок, и пояс лопнул, но сама Щепка омертвело повисла в крепкой руке воительницы. В тусклом свете, сочившемся сквозь ткань полога, сверкнули клыки. Шею обожгло адской болью, тут же расползшейся по телу холодным огнем.

— Какая удача! — второй раз мелькнули перед глазами клыки, уже окровавленные, и засветились в темноте красные глаза. — А я-то собиралась тебя поискать, но ты сама нашла свою смерть. Следишь, дрянь? Убью!

Ханна попыталась закричать, но из мгновенно опухшего горла вырвался невнятный хрип. Кто-то, спотыкаясь, шел к ним и тоже хрипел:

— Оставь ее, Шойна!

— Поторопись, Бенх, — бросила через плечо демоница. — Уходи, пока они все заняты.

— А ты?

— Я — опять рабыня. Но… хоть так жрецам подгажу. И присмотрю пока за этой вошью, чтобы не уползла, — рука дьявольской женщины разжалась, и Ханна рухнула, ударившись обо что-то твердое, как камень. — Осторожней, тля безмозглая! Тут дарэйли! Сломаешь его — я тебя на мелкие кусочки порежу.

Руки и ноги Ханны не двигались, а сердце колотилось, как бешеное. А еще смелой себя на миг посчитала, дуреха.

Тот, кого змеиха назвала Бенхом, почти не различимый в темноте, уточнил, где расположены постовые и выскользнул за полог. Подождав — не обнаружат ли беглеца? — но не услышав ни криков, ни шума, змея наклонилась к неподвижной девушке.

— Ну, что? Сразу или постепенно будешь умирать? Как же я ненавижу людей! И особенно, женщин. Даже такие рябые дуры, как ты, могут родить какого-нибудь ублюдка. Хотя… — Шойна села на живот лежавшей девушки, провела когтем по ее полураскрытым губам.

Беспомощную Ханну прошиб пот ужаса, когда дьяволица разрезала кинжалом шнуровку ее платья и прижала лезвие к соску груди. На коже выступили капельки крови. Шойна, нагнувшись, слизнула их раздвоенным языком.

— Вкусная девочка, — свистящий шепот защекотал шею жертвы. — У Ринхорта губа не дура, в тебе много жизненной силы, мне надолго хватит, на много ночей. Но я тороплюсь, детка. Ты тоже можешь дать мне часть своей души. Или всю сразу.

— З-зачем? — прохрипела несчастная селянка.

— Затем, чтобы мне жить. Проклятый Глир забрал у меня слишком много сил, мне надо восстановиться. Ты же ничего обо мне не знаешь. Я такой создана, но никто не спросил, хочу ли я быть такой! Никто!

Красные глаза змеи вспыхнули, она едва не задушила парализованную жертву, но через миг Шойна снова обрела человеческий вид, и почему-то это было еще страшнее для Ханны. Потому, наверное, что от человеческого существа ждешь человечности, но в дьяволице ее не было никогда.

Темная дарэйли зашипела, скаля клыки:

— Ты ненавидишь меня, человечица, я это чувствую. Ненавидь! Этим ты тоже даешь мне силу, потому что я — темная дарэйли, созданная разрушать. Мне не нужна любовь. Мне нужен твой страх, твоя ненависть — они разрушают твою душу быстрее, чем это делает мой яд. Хочешь убить меня? Ты можешь, знаешь? Полюби, и ты меня обессилишь. Полюби меня, Ханна!

Шойна впилась в ее губы, и у Щепки потемнело в глазах. Казалось, раздвоенный язык змеи вынимает из тела душу, высасывает, опустошает.

— Тебе нравится, я вижу, — прошептала Шойна. — Ты насквозь порочная подзаборная шлюшка, Ханна. Тебя тискал хозяин в углу, лапали солдаты, пользовали на сеновале конюхи. Тебе ли стесняться моих ласк? Со мной ты можешь не опасаться беременности, а после меня… — тварь подняла голову и беззвучно расхохоталась. — После меня, Ханна, тебе не грозит залететь ни от кого. И это спасет тебя, потому что иначе ты станешь просто глиной для Гончаров. Они убьют тебя, глупая девка. А я спасаю тебе жизнь. Что же ты не ценишь мою доброту, дура?

От того, что в это время вытворяла змеиха с ее парализованным телом, Ханне хотелось умереть от стыда и страха. А проклятое сердце захлестывали волны экстаза от прикосновений змеиного языка, от поцелуев, разрывающих кожу, и она почти не почувствовала боли, когда змея начала орудовать рукоятью кнута. Душа уходила из Ханны с каждым движением руки ненавистной Шойны, с каждым ее кровавым поцелуем.

— Что тут происходит? — долетел до ее сознания окрик.

Змеиха шарахнулась от жертвы, но тут же словно окаменела от приказа:

— Straуejn!

Глазам Ханны стало больно от света факела. А дальнейшее врезалось в память, как вспышка: в шатер вошли двое. Длинный, как жердь, жрец подскочил к застывшей Шойне, силившейся что-то сказать, размахнулся мечом, прокричав:

— Daie'jne Einne…

Его попытался остановить рыжеволосый иерарх:

— Не здесь, Глир! Здесь опасно!

Но сухощавый прошипел:

— Отойди! — и завершил заклинание: — Daer Einne baeresha auterrann el'grannh!

На последних словах ужас вытолкнул из горла змеиной дарэйли крик:

— Нет!

Но жрец вмиг снес голову Шойны. Она ударилась рядом с Ханной о массивную фигуру в каменных латах и отлетела. Срезанные косички рассыпались, черная кровь из шейного обрубка брызнула фонтаном, а все еще стоявшее столбом обезглавленное тело задергалось, пытаясь бежать, но споткнулось и упало на фигуру кого-то из окаменевших дарэйли. По груди Ханны хлестнула отделенная от головы черная косичка и соскользнула, как змея.

Рыжеволосый, державший факел, вскрикнул:

— Что ты наделал, Глир!

Иерарх сферы Логоса сделал вид, что опомнился, охнул с притворной жалостью:

— Ох, надо же! Верховный наверняка расстроится, что камни пострадали… Зови Мариэт, брат Ремес.

— Но…

— Тебе же передал Сьент перед уходом свою драгоценную дарэйли? Вот и заставь ее работать! Ханна — не рабыня, мы должны ее спасти.

— Но посмотри, что с остальными!

Шатер наполнялся чадом: над лежавшими на полу статуями дарэйли, облитыми змеиной кровью, поднимался едкий дымок.

— Тьфу, нашел о ком жалеть, — сплюнул Глир. — Беглые рабы умрут окончательно, только и всего. Зато рохля Сьент вынужден будет, наконец, убить принца. Ему уже нечем будет купить это дьявольское отродье.

Рыжеволосый, поколебавшись, призвал Мариэт. В ожидании дарэйли жизни они стояли над истекавшей кровью служанкой и оба пальцем не пошевелили, чтобы помочь ей. Зачем? Гончару не подобает пачкать рук о плоть мира, для этого есть рабы, созданные из той же грязи, одухотворенной богом Эйне по молитве жреца. Разве услышал бы Сущий молитвы, будь у его слуг грязные руки?