Глава 5

Ринхорт, не слушая моих возражений, оставил наших обреченных коней в рыжем мху. От понимания, что этим мы избавляемся от следов, легче не стало.

Мы остановились в перелеске у ближайшего тракта. Огибая пораженный лес, дорога соединяла два крупных селения двух графств, и оказалась вполне оживленной. На подводы селян, запряженные волами, Ринхорт не обращал внимания. Но, когда в пределах видимости появилась кавалькада из пяти рыцарей со свитой, железный дарэйли, наблюдавший из-за кустов, нацелил палец в перчатке на лощеного вороного под одним из всадников, потом на второго, и поманил, как собак.

Кони, вытянув морды, послушно свернули с тракта. Оба рыцаря натянули поводья, пытаясь остановить скакунов. Те взвились, опрокидывая всадников и, уже ничем не сдерживаемые, помчались к лесу. Раздались крики, звуки рожка, оруженосцы кинулись поднимать упавших.

Вороные (любимая масть черного рыцаря, как я убедился) пронеслись далеко в стороне от нас, миновали подлесок и углубились в ядовитую чащу. К моему удивлению, рыцари не стали их преследовать и, убедившись, что на зов рожка четвероногие предатели не реагируют, поторопились убраться. Оруженосцы уступили пострадавшим своих лошадей и бежали рядом, держась за стремя.

— Вот что значит страх людей перед Гнилой Плешью, — удовлетворенно сказал Ринхорт.

— Но ведь коней они могли поймать.

— Не догнали бы. А мне не хотелось более активных действий во избежание слухов, которые непременно достигнут ушей Гончаров.

— А слух о странном поведении животных не настигнет?

— Вряд ли жрецы обратят на это внимание: с тракта иногда сходят и люди, и кони. Жертвы слышат "лунный зов". Надо же мху чем-то питаться, вот он и манит добычу, но обычно это случается в полнолуние. Тогда тут никто не ходит.

— А ты как приманил?

— А самому подумать?

Услышав фырканье и металлическое побрякивание позади, я оглянулся: кони, так же странно вытянув морды, приближались к нам.

— Ты их тянешь за железную узду! — догадался я.

Рыцарь кивнул, улыбаясь:

— И еще они всегда подкованы. Конокрадство — моя маленькая страсть.

Я оценил роскошную сбрую, седла и попоны. Шелковый синий плащ, свернутый и перекинутый через седло, был расшит гербами графства Лишер, бывшего вассала Ионта. Седого графа я хорошо помнил, как и все, что касалось моего детства, но ограбленный рыцарь был, скорее, его сыном.

— А большая страсть у тебя есть? — прищурился я на железного дарэйли.

— Пока только мечта. Светлая мечта темного демона о большой и чистой любви, — подмигнул он, расхохотавшись над моей брезгливой физиономией.

* * *

Происшествие на тракте близ Гнилой Плеши взбудоражило оба графства и едва не убило старого графа Лишера, получившего известие, что его единственный сын найден изрубленным на куски, как и его друг, баронет соседнего графства, и вся их свита. В конюшни вернулись потерявшие всадников кони, но далеко не все. Часть была зарублена, часть досталась рыжему лесу.

С кем бились далеко не последние воины в округе, осталось неизвестным, но погибшие оказали яростное сопротивление: их руки сжимали окровавленное оружие. Ни одного следа не вело в сторону от тракта, только несколько конских, исчезнувших в "лунных мхах". Значит, напавшие даже не ранены.

Впрочем… Там, где действует дарэйли металла, например, совсем не обязательно приближаться к жертве. Достаточно управлять оружием на расстоянии, и меч "сам" зарубит своего хозяина. Сколько таких загадочных убийств и самоубийств, организованных стихийными Гончарами, приходилось расследовать Сферикалу и разыскивать виновных, чтобы отвести от себя людской гнев.

Верховный не мог пропустить этот чудовищный след, несомненно указывавший на причастность Райтегора к происшествию.

— И ради чего столько трупов? — размышлял Сьент, расхаживая по пыльной дороге, пока дарэйли осматривали место новой трагедии. — Всего лишь для того, чтобы сменить двух коней после Гнилой Плеши! Я не ошибся, у тебя чудовищная сущность, принц Райтегор. Но какая, провались ты в Лабиринт?!

Допрос мертвых с помощью Мариэт не прояснил картины, лишь подтвердил догадки. Сначала на тракте взбесились два жеребца, а чуть погодя и люди, начавшие ни с того, ни с сего друг друга убивать. Бессмысленная бойня, если кони уже были угнаны. Но Сьент чувствовал: в этих жертвах должен быть какой-то смысл, должен. Ничто в мире Сущего не происходит без причины, явной или тайной.

* * *

С Гнилой Плеши усилилось ощущение взгляда в спину. Это чувство мучило меня и раньше, с Нертаиля. Не удивительно, когда тебя преследуют могущественные Гончары, чьи рабы могут прикинуться облачком над головой.

Ринхорт только поржал над моей мнительностью:

— Расслабься, Райтэ. Нет никого за нами, я бы заметил.

— Как?

— Да хотя бы по лошадиной сбруе или конфигурации пряжек на одежде.

— А если какой-нибудь воздушник за облачком спрятался? — не успокаивалась моя паранойя.

— Это сложнее заметить, — кивнул железный рыцарь. — Но, если уж мы окажемся в пределах досягаемости Гончаров, они атакуют сразу, даже не сомневайся.

Успокоил, называется.

Мы по-прежнему избегали человеческих селений и дорог, и путь через чащобы плохо сказывался на скорости. Продвигались медленно. К тому же, мой добровольный наставник не забывал изводить меня тренировками, и с каждым разом у меня получалось лучше отражать его натиски. Но вспышка, расплавившая его меч однажды, больше не повторялась.

— Надо искупаться, — сказал Ринхорт после учебной схватки, в очередной раз доведя меня до кровавого пота и огненных слез, и, сняв с пояса ножны с мечом и перевязь с кинжалами, положил их на траву и направился к реке. В доспехе.

— А ты не заржавеешь? — я припустил заботливости в голос, глядя, как рыцарь в боевом облачении заходит в реку по пояс. По волнам распустилась павлиньим хвостом ткань черного плаща, вышитого затейливым узором.

Ринхорт опустил забрало шлема, глухо процедил:

— Нет.

— А не утонешь? — поинтересовался я еще заботливее.

Пробормотав нечто невразумительное, он нырнул с головой. Исчез даже кончик фиолетово-черного плюмажа.

— Ринхорт, ты что?! — не на шутку испугался я, кидаясь следом, на бегу скидывая башмаки.

Саженях в трех вынырнула голова утопленника… уже без шлема, появились смуглые мускулистые плечи и руки пловца, сильными гребками рассекавшего воду. Он крикнул, отфыркиваясь:

— Не лезь в воду, Райтэ! Тут глубоко.

— А где твои латы и одежда? Русалкам подарил?

— Угу. В обмен на поцелуй.

— Всего-то? Продешевил.

— Я в накладе не остался, — дарэйли подплыл ближе и медленно начал выходить.

Зрелище было жутковатое — смуглая кожа Ринхорта словно бы кипела, покрываясь черной чешуей и наростами. Чешуя тут же разглаживалась, складываясь в узорные латы, сиявшие в лучах солнца радужными отблесками металла, наросты наливались стальным блеском, вытягиваясь в наплечия и налокотники. Из-за ушей на лицо выдвинулись пластины и сомкнулись, образуя шлем с закрытым забралом. Сквозь щель весело блестели черные глаза. И, ставя победную точку в преображении, над шлемом взвился совершенно сухой фиолетовый плюмаж.

На берег ступил рыцарь в полном латном облачении, в сапогах с наколенниками, с плащом за плечами. Он поднял руки в боевых перчатках, снял шлем и подмигнул:

— Считай, что доспехи — моя чешуя. Так оно, собственно, и есть. С той разницей, что я могу эту чешую втянуть в себя, как кошка когти.

Сложив руки на груди (чтобы не броситься с кулаками на наглого дарэйли), я процедил:

— У тебя плохие шутки, Ринхорт. Я же за тебя испугался! Нельзя было предупредить?

— Нет. Видишь ли, будущий княжич, нас с тобой двое, а против нас — все жрецы Эйне и их дарэйли. Сущности слишком многообразны, рассказать обо всех невозможно, а ты должен быть готовым к любой неожиданности. Ты должен до мозга костей понимать, что дарэйли — не люди, и нельзя ожидать от них того же, что от людей. Даже если твой враг уйдет под воду в камне или железе, то он сможет убить тебя и под водой. Мы можем очень долго не дышать. И ты можешь.

Мне стало совсем тоскливо:

— Ничего я не могу. Только красные свечки в глазах зажигать.

Это обстоятельство повергало в отчаянье и ученика, и учителя: после первой тренировки никаких проблесков дара дарэйли у меня не наблюдалось.

— Не все сразу, Райтегор, — рыцарь поднял перевязь и пристегнул меч. — Твоя инициация пошла неправильно, в Линнерилле вряд ли кто мог тебе помочь в этом, и слава Эйне, иначе ты мог и не остаться свободным. Кто их знает, этих линнери. И самому раскрывать свою сущность тебе придется еще долго. Обычно нас раскрывают жрецы — быстро и очень жестоко. Я даже рассказывать не могу тебе, как. Не в состоянии. Скажу только, что нет таких пыток, каким не подвергают темных дарэйли.

— Зачем?

— Считается, что они нас закаляют. Темный — это ненависть. А ненависть — это разрушение. Но оно не бывает односторонним, разрушаемся и мы. Топор тупится, когда разрубает дерево. Гончары придают дополнительные свойства нашим телам, в зависимости от задачи.

— Опять противоречие. Если магии у них нет, как они могут творить такое?

— Это алхимия, древние амулеты, доставшиеся им от магов, и молитвы богу Сущему. И еще они управляют нашей силой, паразитируя на ней. Сама идея служения Сущему испоганена, и это еще один итог древней войны.

— Император считал, что Подлунный мир тогда проиграл.

— Правильно считал! Ему ли не знать, что такое действительная победа? — фыркнул рыцарь. — Здесь, в Подлунье, шла магическая война этих тварей друг с другом: Эстаарха и Линнерилла. Люди так, под руку попали, нечаянно уцелели и до сих пор радуются победе. Победе! — зло процедил он. — Это было их поражение!

Вот и Ионт, рассказывая нам с братом о той битве, неизменно приходил в священную ярость.

— Но Подлунье же уцелело, — вяло возразил я.

— Уцелело, — Ринхорт сплюнул сквозь зубы. — Так же может радоваться полный калека — без рук, без ног, слепой и глухой — тому, что остался цел. Маги дерзнули создать двукрылого дарэйли. А высшие пришли и наказали.

Я слышал от матери другую историю: в начале времен в наш мир, тогда бывший голой безлюдной твердью, бежали темный маг Линнерилла с отрядом низших существ вроде хьёрсов и светлая магиня Эстаарха, тоже с бескрылыми слугами.

— Наоборот, — уточнил Ринхорт. — Это были линнери-женщина, не захотевшая стать королевой и жить с навязанным ей консортом, и архет-мужчина, старший сын кесаря, плюнувший на будущую корону ради лунной твари.

— Неважно. Эти двое и обустроили наш мир.

Как прилежный сын своей матери, я повторил ее рассказ слово в слово. Еще до бегства маг и магиня встретились на поединке, долго убивали друг друга, пока не поняли, что не хотят смерти сопернику, потому что влюбились. Они думали, что их брак примирит обе враждующие стороны, идиоты (так императрица и сказала). В результате ненависть вспыхнула еще сильнее: каждый мир считал, что вражье исчадие околдовало их драгоценную королевскую кровь.

От бескрылой свиты беглецов и образовались в Подлунье люди, и некоторые из них оказалась способны к магии. Двое высших и учили первых человеческих магов. Через несколько веков у влюбленных крылатых родился ребенок, как это ни странно для столь разных существ. Это был первый и последний владыка Подлуного мира.

— Бред! — фыркнул Ринхорт. — Кровь линнери и архетов несовместима тек же, как у людей и дарэйли. Любить могут, но детей не будет. И что дальше?

Дальше я почему-то помнил смутно. В голове отложилось, что родители малыша исчезли: то ли ушли, так как уже не могли оставаться среди смертных, то ли умерли, хотя высшие маги живут столетиями. Их сына вырастили люди.

Высшие миры согласились, что единственный крылатый в Подлунье вполне может считаться его владыкой, но поспорили, чей он законный наследник — Линнерилла или Эстаарха, и какому из высших миров должна принадлежать наша земля. Люди Подлунья убили своего крылатого владыку, решив, что уничтожат причину раздора, но оба высших мира начали мстить сообща.

— Звучит круто, даже жаль, что вранье, — скептически хмыкнул Ринхорт, выслушав явно новую для него историю мира. — О двух беглых магах-иномирцах я тоже слышал, но детей у них не могло быть, я тебе уже объяснял. Их наказали за предательство: за то, что посмели передать магию людям. Это была первая война с высшими мирами, а я говорю о последней. Именно в последнюю войну люди лишились магии, и этот мир остался низшим Подлунным, ничтожной пылью, которую можно не замечать, а надоест — смыть каким-нибудь потопом, стихийным бедствием.

— Они смогут, — кивнул я, смутно испытывая ощущение угрозы и могущества магов того мира. Такое мерзенькое эхо паники малолетнего растерянного мальчишки, каким я туда попал.

— Смогут, — согласился мой спутник. — Барьер с нашей стороны держится только на остатках магии того времени, и он истончается. Твое бегство — лучшее тому доказательство.

Настроение совсем испортилось, и дальше мы ехали молча.

Но недолго.

Внезапно перед мордой моего коня вонзилась стрела, глубоко войдя в хвою, засыпавшую лесную тропу.

"Почему Ринхорт не предупредил о засаде? Разве он не почуял? А обещал!" — мелькнула мысль, а в следующий миг я услышал скрип ветки над головой и успел пнуть пятками вороного. Только это и спасло.

Конь шарахнулся в сторону, и нечто огромное, прыгнувшее на меня сверху, задело лишь конский круп. Но как! Несчастный жеребец дико захрапел и начал валиться на бок — я едва успел перекинуть ногу и спрыгнуть, иначе меня бы прижало.

Упав на четвереньки, я оглянулся и не поверил глазам: конь бился в агонии, кровь хлестала из разодранного от позвоночника книзу крупа — задняя нога была почти отделена от тела. А над вороным стояла, собравшись для прыжка, огромная черная зверюга, похожая на пантеру, с гиганскими, желтыми как янтарь, клыками. Самым жутким была беззвучность, с какой двигалась тварь. Дикие звери почти всегда глухо рычат при атаке, запугивая жертву. Эта, казалось, даже не дышала.

Не знаю, каким ветром меня откатило в сторону, когда она прыгнула, но зверюга промахнулась. Когти скребанули совсем рядом. Следующее, что выхватил мой взгляд, потрясло еще сильнее: тварь снова взвилась, но в полете ее сбил меч, брошенный Ринхортом. На землю упало… человеческое тело, а через миг копыто рыцарского коня пробило его живот, как копьем.

Растоптав воющее, орущее тело в кровавую кашу, Ринхорт развернул коня, замахнулся клинком. Я не успел удивиться — зачем еще мечом-то по трупу? — как там, где растекалась кровавая лужа, заклубился черный туман, уплотнился, и раззявилась пасть с янтарными клыками. Но рыцарь уже подлетел. Сверкнул меч, и клыкастая голова покатилась в кусты.

И тут же со всех сторон посыпались стрелы. Но именно посыпались. Наземь. Ни одна из них не коснулась ни меня, ни Ринхорта, ни его коня.

— Что замер, как девица перед сватами? — рявкнул на меня рыцарь. — Руку давай!

Он помог мне сесть позади него, и, приказав держаться крепче, погнал коня, не забывая отводить от нас стрелы.

— Почему ты не предупредил о засаде, Ринхорт?

— Жрецов невозможно почуять, разбойников не нам с тобой бояться, а дарэйли эти для меня слабоваты. А тебе была бы полезна настоящая драка, вдруг твоя сущность приоткроется.

— Полезна?!

Я не успел выплеснуть злость. Тропа в полусотне саженей круто сворачивала, огибая невесть откуда взявшуюся в лесу одинокую скалу, и я всем нутром чуял: там, за поворотом, ждет еще куча неприятностей. Но не настолько же большая!

Сразу за поворотом тропу преграждал полуторасаженный завал из стволов с обрубленными сучьями — не перепрыгнуть. Слева маневру мешала скала, справа — плотной стеной стоял лес, а сзади остались лучники. Продуманная ловушка. И довольно свежая: на обрубленных с бревен сучках блестела смола, источая хвойный запах.

— Вот дерьмо! — процедил Ринхорт, резко натягивая поводья.

Жеребец взвился на дыбы. Пытаясь удержаться, я вцепился в плечи рыцаря. Копыта вороного задели бревна, и они покатились, сбивая с ног. Через миг я лежал на земле, едва сдерживая крик боли: рухнувшее бревно придавило мне ногу. Рядом так же предсмертно, как недавно мой вороной, кричал полураздавленный конь Ринхорта. В воздухе что-то засвистело: откуда-то с неба срывались железные молнии мечей и клиньями вонзались в землю, удерживая катившиеся бревна, и один из них милосердно перерезал глотку жеребца.

Ринхорт, живой и невредимый, отшвырнул ствол со свежеобрубленными сучьями, поднял меня рывком, ставя на ноги. На ноги?! Я не выдержал и заорал. Мне ответило громогласное эхо позади. Оглянувшись на рев, я мигом заткнулся.

Уж насколько велика была обезглавленная черная тварь, но неспешно вышедшее из-за поворота тропы полосатое страшилище превосходило ее раза в полтора. Тигр, которого оно напоминало очертаниями и огненно-черным окрасом, был в сравнении с ним невинным котенком. Ловушка не просто захлопнулась: в наш гроб был вбит огромный клыкастый гвоздь.

В ушах еще звенело от оглушительного рыка, и человеческий голос, раздавшийся сбоку из кустов, показался очень тихим:

— Не дергайся, Ринхорт, иначе мальчишка умрет. Отдай его нам и иди себе с миром.

Рыцарь, посадив меня на бревно, осмотрел мою пострадавшую ногу, не обращая внимания на видимых и невидимых врагов, уверил меня, что перелома нет, и лишь потом этак лениво повернул голову в сторону говорившего:

— Не мешай нам, жрец, иначе первым умрешь ты.

Кусты орешника зашелестели, выпуская худую и высокую фигуру в темно-коричневом плаще с капюшоном. Лица, скрытого в тени, я не мог разглядеть.

— Если ты отдашь принца нам, мы оставим тебе свободу, Ринхорт. На определенных условиях.

— Каких? — поинтересовался рыцарь, и у меня все внутри похолодело. Он решил торговаться? Предатель!

— У тебя не будет хозяина, и ты сохранишь свободу, — соблазнял жрец сбежавшего раба. — Но ты слишком опасен, Ринхорт. Потому оставлять тебя совсем без надзора мы не можем. Ты обязуешься, куда бы ни отправился, сообщать ближайшему слуге Эйне о своем прибытии на подконтрольные ему земли, если таковой жрец будет на этих землях. Кроме того, ты поклянешься не вредить ни служителям Сущего, ни нашему имуществу, ни любому из людей Подлунного мира и их имуществу.

— А вашим дарэйли?

— Я же сказал: ни нам, ни нашему имуществу. И ты дашь клятву в круге, что…

Ринхорт перебил его, расхохотавшись:

— В круге? Ты считаешь меня таким глупцом, чтобы я по своей воле ступил в круг и снова стал имуществом?

Жрец пожал плечами, и его голос стал еще тише и как будто поскучнел:

— Для того, чтобы приструнить сбежавшего раба, совсем не нужен круг. Ты же понимаешь, что твоя якобы свобода — только иллюзия. Мы можем в любой момент вернуть заблудшую овцу в стадо или прирезать.

Пока он говорил, я наблюдал за зверем. Его немигающий взгляд был на диво разумен, изучающ. При слове "имущество" зрачки твари резко сужались, словно от гнева, а желтая радужка вспыхивала.

Ринхорт, втихаря подмигнув мне, сделал вид, что задумался:

— Каким же образом ты сможешь меня вернуть, жрец, если я не хочу возвращаться? Не жалко тебе таких милых и пушистых кисок? Одну ты уже потерял. Со мной тебе не справиться, и ты должен это понимать, если не совсем дурак.

"Киска" фыркнула и демонстративно зевнула во всю внушительную пасть. В такую и теленок войдет целиком, без надкусываний.

— Самым простым, — в голосе слуги Эйне прозвучала усмешка. — Все вы сотворены с помощью нашей человеческой плоти, и ваша живая плоть подвластна иерарху сферы Существ.

— О, так перед нами — сам иерарх? — Ринхорт, не разнимая сложенных на груди рук, повел смоляной бровью.

В воздухе загрохотало, хотя на небе — ни облачка. Между деревьев, срезая ветки, пронесся смерч и замер рыхлой стеной, отсекшей нас от жреца. Теперь стало понятно, почему Ринхорт тянул время: чего только не призвал дарэйли металла из окружавшего нас глухого и безлюдного, казалось бы, леса. Я разглядел и наконечники стрел, и ржавые топоры, и серпы, и мечи, в том числе обломки.

Все это устрашающе копошилось, лязгало, грозя перемолоть Гончара в пыль. Его зверюга ощетинился, прижав уши с кисточками, а из кустов, прикрывавших лучников, раздались испуганные крики. Нетрудно догадаться, что весь отряд был внезапно обезоружен.

Вскинув руки, жрец что-то забормотал себе под нос.

Я не понимал, почему рыцарь сразу не бросил всю эту груду железа на врага, и поднял взгляд на Ринхорта. Дьявол! А ведь наши дела, похоже, совсем плохи: он стал белее мела, словно из него одним глотком высосали кровь, лицо дергалось, на лбу выступил пот, по доспехам пробегали судороги, — дарэйли пытался принять боевую форму, но что-то ему мешало.

Самое паршивое — я ничем не мог помочь. Подтянув обломанную ветку, я поднялся, стараясь не опираться на поврежденную ногу. Полосатая зверюга, не сводившая с меня желтых глаз, мгновенно подобралась для прыжка.

Гончар, бормоча заклинание, вытянул ладони вперед и тут же, сжав кулаки, как будто поймал что-то невидимое, рванул на себя. Ринхорт пошатнулся. Груда металла, висевшая в воздухе, с грохотом упала.

Непроизвольно я вцепился в дарэйли свободной рукой. Мой друг выпрямился, и оружие снова взвилось в воздух, но и только. На атаку сил дарэйли не хватало.

— Иди ко мне, раб! — приказал иерарх.

Ринхорта как будто перекрутило. Сквозь сжатые зубы вырвалось рычание.

— Ну, нет! — процедил он.

Железное облако снова осыпалось, а рыцарь со стоном рухнул на колени. "Черт, пора вмешаться. Твой ход, Райтэ!" Положив ладонь на плечо Ринхорта, я крикнул:

— Остановись, жрец! Я пойду с тобой сам, если вы все оставите этого дарэйли в покое отныне и навсегда.

— Не смей! — прохрипел рыцарь.

— Я сам за себя отвечаю, — тихо ответил я. — Им нужен я, а не ты.

— Какой же ты еще глупый мальчишка! Они не оставят меня на свободе.

Иерарх опустил руки на круг, висевший у него на груди.

— Моей клятвы будет для тебя достаточно, ваше высочество? — спросил он.

— Нет, — я изо всех сил сдерживал идиотскую улыбку. — Мне нужна клятва обоих Сферикалов.

— Ты смеешься, принц!

— Как можно в моей ситуации? — поморщился я: неужели на моем лице все написано аршинными рунами? Вот на обширной морде зверюги, уставившейся на меня с явным презрением, такие руны вполне уместились бы. Оторвав взгляд от помеси тигра со слоном, я с вызовом посмотрел на жреца. — В качестве компромисса предлагаю следующее: я принимаю твою клятву, но ты отдаешь мне свой знак. Ринхорт сейчас уходит, и никто ему не препятствует, и только тогда я иду с тобой. Я ведь нужен вам живым?

— Не обязательно. Мне разрешено убить тебя.

Я покачал головой:

— Вынужден огорчить — не получится. Видишь ли, в Лабиринте я научился многому, в том числе… не умирать.

Они же не знают, чего от меня ожидать, правда? Зато помнят, что я вернулся из Тьмы после десяти лет отсутствия. Вывод: поначалу они проглотят все, чем я их буду кормить. И начнут изучать, что съедобно, а что лучше выплюнуть.

Ринхорт уже пришел в себя, поднялся с колен и, ухватив меня за плечи, тряхнул как следует. Я едва сдержался: нога-то не железная, а ей сегодня весьма досталось.

— Ты сошел с ума! — убежденно прошипел он. — На кой ляд я тогда старался сделать из тебя воина?

— Ты нужен мне живым и свободным, — отрезал я. Еще не хватало, чтобы он помешал моему замыслу.

Жрец скинул капюшон. Он оказался абсолютно лыс, хотя не выглядел старым, а его улыбка на желтом лице с натянутой, как пергамент, кожей, не предвещала ничего приятного для моего ближайшего будущего. Цепкий взгляд темных глаз был физически ощутим: мне показалось, что по моему телу поползли пауки, оплетая невидимой паутиной. Заклинаний я не слышал, и губы жреца не шевелились, но я чувствовал: каким-то образом иерарх пытается подавить мою волю. Помедлив, он согласился:

— Будь по-твоему, принц. Твои требования не чрезмерны, я дам тебе клятву.

— От имени всех Гончаров Подлунного мира? — уточнил я.

— Хорошо, — усмехнулся этот матерый убийца и лжец. — Но и ты поклянешься следовать за мной без сопротивления, не делать попытки к бегству и вернуть мой знак, как только мы достигнем ближайшей обители Эйне.

Он принес клятву, и заодно выяснилось его имя: Врон. Формулу клятвы я не знал, да и Ринхорт вряд ли, потому мне было все равно, что говорит желтокожий на языке жрецов Эйне, пусть хоть частушки речитативом рассказывает.

Я тоже поклялся. Иерарх снял с себя знак и бросил мне. Из девяти полусфер на круге четыре были темными, словно мертвыми. Ринхорт говорил, что иерархами становятся после создания девяти дарэйли. Значило ли это, что у слуги Эйне осталось всего пять живых рабов? И где они сейчас?

Должны быть поблизости, — понял я по яркому сиянию пяти камней. А вот этот тигровый камушек — особенно ярок. Я провел по нему пальцем. Полосатая тварь на тропе вскочила, с глухим рычанием обнажив клыки. Ага, не понравилось.

Ринхорт, злобно ворча сквозь зубы ругательства, обогнул раздраженную "киску" и исчез за поворотом. Груда железа последовала за ним, словно на поводке. Я остался один на один со служителем Эйне, гигантской хищной тварью и кучей неизвестных людей, таившихся по окрестным кустам.

* * *

Как только дарэйли скрылся (наверняка оттянув на себя часть лучников, не оставит же его Сферикал без наблюдения), иерарх Врон приказал:

— Проследи за ним, Граднир!

Чудище поднялось. Что ж, этого я и ждал. Надеюсь, мой торжествующий оскал получился достаточно зверским, когда я поинтересовался:

— Ты так быстро стал клятвопреступником, жрец Врон? Останови своего дарэйли.

Вскинув руку и щелчком пальцев заставив "киску" замереть, иерарх осклабился, тоже показав зубы:

— О недопустимости слежки за Ринхортом ничего не сказано в нашем договоре.

— Зато было требование оставить его в покое отныне и навсегда, а слежка — посягательство на тайну личной жизни.

— Я так не думаю, ваше высочество, но Сферикал устранит наши разногласия.

— Я сам устраню наши разногласия. Считаю, что ты нарушил договор, жрец, и он потерял силу.

Со стороны могло показаться, что произнести заклинание разрыва духовных уз легко и просто. Может, кому-то и легко. Но на этот раз все было по-другому, чем на кладбище, когда мне (или нам со стариком паттером?) удалось устранить жреца и освободить Ринхорта. Тогда получилось стихийно, на волне ярости.

Сейчас я должен был сохранять безразличие на лице, не пошевелившись, а после трех предыдущих безуспешных попыток не было уверенности, что из этого что-то выйдет. От меня потребовались все силы, которые я во время разговора концентрировал так, чтобы ни искры не вырвалось наружу, ни мысли не просочилось.

Подняв знак жреца над головой, я выкрикнул:

— Dhara Einne el'lenear, vuar'ra Aardenner!

На этот раз я знал, чувствовал: получится!

Глаза иерарха опасно сузились, но он не успел ничего предпринять. Жреческий диск раскалился в моих руках, вспыхнул и разлетелся брызгами. Получилось!

Врон яростно вскрикнул, прыгнул ко мне. Но между нами мелькнула полосатая молния, и наземь повалилось окровавленное тело иерарха с развороченной грудной клеткой и выпадающими кишками. Зверюга, рыча, продолжала терзать своего бывшего хозяина, ошметки плоти летели во все стороны. В лесу раздались дикие крики боли, визг и вой. Из кустов выметнулись еще три чудовища и накинулись на останки Врона.

Я закрыл лицо ладонями, опускаясь на бревна. Меня тошнило от слабости и вообще.

— Хватит, — давясь спазмами, глухо прошептал я. — Остановитесь, вы же не людоеды. Прекратите.

Полное ненависти рычание стихло.

Подняв глаза, я обнаружил четверых перепачканных кровью и все же потрясающе красивых дарэйли — двух мужчин и двух женщин, стоявших передо мной, угрюмо отводя взгляды. Друг на друга они тоже старались не смотреть. Один из мужчин показался мне знакомым.

— Где остальные дарэйли вашего жреца? — спросил я, вспомнив, что активными были пять из девяти камней на жреческом знаке.

Мне ответила невысокая девушка в серебристо-черном обтягивающем одеянии, сидевшем на ней, как вторая кожа, и не скрывавшем ни единого изгиба стройной фигуры. Черные волосы, заплетенные в множество косичек, спускались до ягодиц. Было в ней что-то змеиное — в скользящих движениях, в непроницаемом пристальном взгляде черных глаз без зрачков.

— Четверых он давно утратил, пятая передана другому жрецу и осталась в войске князя Доранта Энеарелли.

— Что связывает князя с Гончарами?

Губы девушки скривились:

— То же, что связывает одного жреца Эйне с другими.

Это была очень плохая новость.

У судьбы страшные шутки. Когда-то я убил того, кого люди считали моим отцом — императора Ионта. Что бы ни вошло в меня в ту ночь, это неважно: мои руки держали тот нож. Когда-то я поклялся в Лабиринте, что ни один встретившийся мне на пути убийца со жреческим знаком на груди не останется безнаказанным за то, что они сотворили с нами, со мной, матерью и братом. И теперь оказывается, что я должен убить и деда, если встречу его. За то, что он — худшее из чудовищ, Гончар.

Вспомнив, что иерарх притащил с собой и людей, я спросил:

— Что с лучниками?

Она облизнула губы розовым раздвоенным язычком.

— Разбежались. Мы их не тронули, принц.

Что-то слабо верилось, но проверять ее слова не было времени.

— Давайте сразу договоримся: я не принц, не надо так меня называть.

— Но почему? — удивилась она.

Я вздохнул и отделался самым убойным с моей точки зрения аргументом:

— У меня от этого сильно портится настроение. Зовите меня Райтегор, а лучше — просто Райтэ.

— Как скажешь, Райтэ, — поклонились все четверо. Их благодарственные излияния я пресек, невежливо отмахнувшись. И без них тошно.

За поворотом тропы послышался топот бегущих ног и лязг железа. Ринхорт возвращался. Так и думал, что он околачивается где-нибудь поблизости.

Лицо одного из двоих мужчин — высоченного и мускулистого, со смуглой кожей, огненными волосами и рыжими глазами, прочерченными вертикальным зрачком — внезапно исказилось злой гримасой. Он подобрался, как перед прыжком, и я узнал его. Вот зверюга!

— Граднир! — окликнул я. — Там мой друг. Что ты имеешь против него?

Тигрище в человеческом облике оскалился:

— Он убил нашу подругу. И не по воле жреца, а по своей. Пусть ответит.

— Он защищал наши жизни.

— Вашим жизням ничего не угрожало! — огрызнулся дарэйли. — Нам приказали пленить вас, но не убивать.

— Только нас забыли предупредить! — зычно крикнул Ринхорт, выныривая из-за поворота в сопровождении внушительного железного эскорта. И зачем он его таскает? Бросил бы, что ли. Глянув на меня, рыцарь движением брови развеял тащившуюся за ним тучу и слегка поклонился в сторону рыжеглазого: — Ты хочешь драться, дарэйли? Я готов!

Я поднял руку с раскрытой ладонью.

— Стойте. Ринхорт убил, защищая меня. Мне и отвечать, — я повернулся к мстительной "киске". — На чем будем сражаться, Граднир?

— Я привык драться голыми руками, Райтэ, — дарэйли демонстративно напряг внушительные бицепсы. — Но с тобой я не буду сражаться. Ты освободил нас. И не твоя рука забрала жизнь, а его.

Вот хищный дуболом! Я начал потихоньку закипать:

— А тебе не кажется, мститель, что если бы твоей подруге удалось пленить меня, то вы до сих пор были бы рабами Врона? И остались бы ими до конца жизни.

Хищник в человеческом теле одарил меня мрачным взглядом.

— Ты мне нравишься, принц, который не принц, — криво усмехнулся он, обнажив длинноватый для человека клык. — Прими меня в свой прайд.

Я растерялся. Какой еще прайд? Покосился на Ринхорта, стоявшего с вроде бы окаменевшим лицом, но уголок его тонких губ еле заметно дергался.

Молчавший до сих пор мужчина в пестрых серо-коричневых одеждах, сосредоточенно о чем-то размышлявший, резко вскинул голову, и я узнал круглые янтарные глаза — это был Орлин, птичий дарэйли. Я понял, почему не узнал его сразу: лицо искажала неприкрытая враждебность. Его хриплый больше походил на гортанный клекот:

— Не торопись, Граднир, — Орлин положил тигру ладонь на плечо. — Пусть сначала Райтегор ответит, зачем он уничтожил Потерянных.

— Каких Потерянных? — вмешался Ринхорт, видя, что я онемел. — Мы видели только тех, что спали в хранилище в Гнилой Плеши.

— А мы через несколько часов после того, как вы там побывали, видели только их останки, плавающие в озере крови, — прошипела смуглянка с косичками, похожая на змею.

Когда она рассказала подробности и добавила выводы Верховного, мне резко расхотелось жить.

— Не было никакого приказа, — сказал я. — Да и кто я такой, чтобы приказывать им? Я попытался их освободить, но ничего не получилось. Ничего! Ни звука, ни движения — они оставались, как мертвые. И мы просто ушли.

— Клянусь своей сутью: так и было, — кивнул Ринхорт. Дарэйри переглянулись, а железный рыцарь мрачно свел брови: — Получается, они уже просто спали, самым обычным сном, а мы с тобой не поняли, Райтэ. Ты-то ладно, еще молод и неопытен, но я-то, дурак! Это моя вина, что так случилось.

Орлин, пристально глядя на меня, по-птичьи склонив голову на бок, заклекотал:

— Ты их освободил, но не разбудил. Их силы вырвались и столкнулись, они не успели ничего понять, иначе не допустили бы братоубийства.

— Никто знает, какие сущности там проснулись, — тигрище обвел нас желтыми глазами. — Среди них мог оказаться какой-нибудь дракон. И кто-то мог очнуться раньше других. Голодным и свободным. Короче, принц-не-принц, ты виновен. Стоять! — рыкнул он на дернувшегося Ринхорта. — Виновен в том, что не довел дело до конца.

Дарэйли переглянулись, но враждебность из глаз ушла. Не у всех.

— А те люди на тракте? — выдвинулась вперед светловолосая и зеленоглазая девушка, прятавшаяся за спиной Орлина. — Они не дарэйли, не жрецы. Зачем их убивать было?

— Какие люди, Линни? — начал выяснять Ринхорт. И нам рассказали подробности, не укладывавшиеся у меня в голове. О жуткой расправе на дороге. И возразить нечего: коней-то мы и впрямь сманили.

Дарэйли железа опять поклялся самой страшной клятвой, что не творил того зла, которое нам приписали Гончары. Я тоже поклялся, что мы тут ни при чем. И какая-то смутная мысль мелькнула, когда произносил формулу: "Да оставят меня сотворившие меня сила и дух, если я лгу вольно или невольно…". Какая-то злость накатила непонятная. Это что же получается — сейчас все, кому не лень, будут обвинять меня во всех злодеяниях, творившихся в Подлунье? Это во-первых. Во-вторых, кто-то шел по нашим следам и пытался подставить нас с Ринхортом. Кто, как не сами Гончары?!

Когда наши клятвы были приняты, Граднир повторил вопрос:

— Так что, принц-не-принц? Примешь в свиту?

— Зачем это вам? — уперся я. — Вы же свободны, вы можете теперь жить, как хотите и где хотите.

— Не можем.

— Почему? Кто вам может помешать? Ну, жрецы, это понятно, но они же смертны!

— Потому что это Подлунный мир, — тихо ответил Орлин, снова положив ладонь на плечо расстроенного Граднира. — Дарэйли не могут быть здесь полностью свободными. Нас инициируют с такими мощными заклинаниями, что даже разрыв духовных уз с жрецами не влияет на изначальные запреты. Но ты даже их как-то снял в хранилище. Мы должны быть привязаны к какому-то служению либо по своей воле, либо по чужой. Так лучше уж по своей.

Такого ощущения безвыходности мне не приходилось испытывать даже в Лабиринте. Почему я должен тащить их с собой и отвечать за их жизни? Они мне только помешают! И они не должны никому служить. Никому!

— Мне не нужны рабы! — прорычал я, чуть не с кулаками набрасываясь на дарэйли. — Я не жрец! Убирайтесь!

В глазах появилась жгучая боль, а дарэйли отшатнулись, дружно прикрыв лица — кто локтем, кто ладонями. Ринхорт схватил меня сзади за плечи стальной хваткой. Капкан ходячий. Я рванулся. Не тут-то было: меня пригвоздило, как если бы на капкан повесили гирю весом с железную скалу.

— Спокойно, Райтегор, — сказал рыцарь. — Ты действительно не понимаешь сути того, что с нами делают. Ты через это не прошел, к счастью для всех нас. А мы… мы просто боимся.

— Вы? — оторопел я. И лишь через миг понял, что слова Ринхорта — не признание трусов, а правда сильных. — Вы боитесь самих себя? Чтобы не случилось, как с теми Потерянными?

— Мы боимся безумия, — уточнил Орлин. — Сама по себе наша сила неразумна, как неразумны ветер или дерево. Если дать ей полную свободу, она разрушит наш человеческий разум. Как случилось однажды с дарэйли времени сферы Первоначала.

Девушка, похожая на змею, прошептала себе под нос:

— Но мы-то — сфера Существ. Для нас может оказаться и не так фатально…

— Не имеет значения, Шойна, — поморщился Орлин. — Сколько наших Потерянных уничтожено жрецами только из-за подозрения на неадекватность. К слову, малейшее неподчинение хозяину считается первым признаком безумия.

— В таком случае, я — неизлечим, — расхохотался я, но меня никто не поддержал.

Все ждали моего решения. Я упрямо задрал подбородок и сложил руки на груди, не желая сдаваться вот так просто этим могущественным существам. Как я могу освободить всех рабов, если они тут же начинают искать хозяина?

— А никому из вас не пришла в голову мысль, что я тоже вроде как дарэйли? — поинтересовался я. — Но я же свободен, не безумен, и ничьим вассалом в Подлунном мире быть не собираюсь!

— Приходила, будущий княжич, как же! — раздвинулись в тонкой улыбке губы Ринхорта. — Но ты убил своего жреца еще до инициации, и запретов на тебе нет. Ты сломал круг заклинаний, прошел Лабиринт, проник за Врата и, главное, вернулся. И пусть ты врешь… э-э-э… убежден, что ничего не помнишь, но весь Сферикал знает одну маленькую особенность: Врата закляты с двух сторон. Из Подлунья в иной мир не может ступить ни бескрылый человек, ни однокрылый дарэйли. В наш мир не может войти никто из крылатых высших магов и их бескрылых слуг, пока держатся печати. А ты дважды открыл Врата Линнерилла, в обе стороны. А теперь скажи мне, кто на это способен, какой дарэйли?

Я уже говорил, что этот черный рыцарь с честными, как меч, глазами и ржавым железным сердцем — подлый предатель? Так вот, напоминаю еще раз.

— Откуда я знаю? — вполне искренне я пожал плечами.

— Ха, да никто! — хохотнул Ринхорт. И, резко оборвав смех, пригвоздил: — Ты другой дарэйли, чем мы все, даже святой Кейен почувствовал в тебе какую-то особенность. Похоже, Гончары при твоем создании перемудрили самих себя. Так почему бы нам всем не воспользоваться их небывалой промашкой?

— Черт с вами, — уступил я, устав спорить. — Следуйте за мной, если хотите. Но ничего хорошего из этого не выйдет.

Серо-коричневый Орлин с мудрыми немигающими глазами укоризненно покачал головой:

— Так не годится. Мы должны принести тебе вассальную присягу, принц, иначе любой жрец сможет снова обратить нас в рабство.

— Я не… — начал было я привычно возмущаться, но осекся, узрев клыкастые ухмылки самых натуральных демонов. Мол, чем бы дитя ни тешилось, но мы-то знаем… — Ладно. Давайте ваши присяги, и покончим с этой канителью, пока спасшиеся лучники подмогу не привели.

Светловолосая девушка сверкнула глазами цвета такой сочной зелени, что дух захватывало. Откинула косу за плечо. И вдруг смущенно улыбнулась в ответ на мой восторженный взгляд:

— Не приведут. Я лес держу.

— Это как?

Но остальные заорали, что тут, на поле (поле! этот-то клочок лесной тропы?) битвы с жрецом (расправы!) — не место и не время для рассказов о тайнах сферы Существ, куда входит и круг растений, и потащили меня в обход неуместной в лесу одинокой скалы, к скрытой за ней реке — нельзя же присягу давать в таком непотребном окровавленном виде, очиститься надо.

Но по пути я выяснил, что Линни — лесной ангел-хранитель. Правда, это не помешало ей наломать стволов и соорудить тот бревенчатый барьер на тропе, погубивший коня Ринхорта.

Обе девушки не стали давать вассальных клятв. Попрощавшись, они исчезли в лесных зарослях.

— Зря ты их отпустил, принц-не-принц, — сказал Граднир, с тоской оглядываясь на сомкнувшуюся за ушедшими стену зарослей. — Были бы под присмотром. А так — натворят чего-нибудь, и жрецы их быстро найдут.

— Это их выбор.

Нас прервало конское ржание. Я вскочил, вглядываясь в опушку леса, обрамлявшую спускавшийся к реке луг. Над деревьями кружил огромный орел. Изредка он складывал крылья и с гортанным клекотом пикировал вниз, но тут же поднимался, не рискуя сломать крылья в чащобе.

Из леса вырвалась четверка коней, преследуемых гигантской змеей. Сверкнуло в лучах солнца серебристо-черное тело. Змея остановилась на опушке, поднявшись на хвосте вровень с высоченной елью, изогнулась в поклоне и не спеша удалилась. Я уже знал ее имя: Шойна. Трудно было ошибиться в определении сущности той девушки с сотней косичек.

Взмыленные кони — оседланные, но без всадников — разлетелись по лугу, но Орлин точными бросками направлял их в нашу сторону.

— Откуда они пригнали коней? — удивился я.

— Это наши, по лесу разбежались, — ответил Граднир. — Девочки о нас позаботились напоследок.

Он так тепло улыбнулся, словно говорил о родных сестрах, и бросился помогать Ринхорту в ловле перепуганных жеребцов. Орел, сложив огромные крылья, камнем упал с неба, а поднялся уже ясноглазым добрым молодцем в пестрых серо-коричневых латах. Ну, почти добрым. Хищник есть хищник.

Я вздохнул, сравнив мои лохмотья, в которые превратилась одежда, данная мне смотрителем кладбища, и безукоризненные, как с иголочки, одеяния своих вассалов. Как это у них получается — преображаться вместе с одеждой?

Ведь тот же Граднир — по сути, воплощение животной мощи — не ходит голым в человеческом теле, и даже не обернут шкурой, а одет, как воин — в рыжие кожаные штаны и безрукавку, укрепленную черными полосами, похожими на металл. Даже пояс с перевязью для кривого, как коготь, меча имеется, и сам меч.

И Орлин не безоружен. И девушки, увы, предстали не обнаженными, хотя один взгляд на тело экипированной в кожаные штаны и латы Шойны кидал в дрожь.

Может быть, все дело в том, что Гончары лепят нашу плоть именно с такими свойствами? Тогда почему мое тело такое… человеческое? Ионт не успел долепить? Теперь он уже не ответит. А жаль, у меня много к нему осталось вопросов, и один из них — какова моя сущность, демоны подери этих жрецов?!

— Мне нужна новая одежда, — сказал я трем дарэйли, когда они подвели ко мне белого жеребца и спросили о дальнейшем пути.

— Тогда завернем в какое-нибудь селение.

Орлин сообщил, что видел сверху крупное село на юго-западе. Как раз по пути, к вечеру должны добраться. В само село мы решили идти вдвоем с Ринхортом, оставив двух дарэйли сферы Существ поблизости: слишком отличались они от людей, а неприятностей достаточно на сегодня. Увы, внутренний голос предостерегал, что они только начались.

* * *

Верховный получил доклад о провале миссии жреца Врона с большим опозданием: некому было доложить. Если бы егерь, обеспокоенный волчьим воем, не пошел с облавой и случайно не наткнулся в лесу на труп лучника, потом на второй, третий…

— И опять ни одного выжившего! — Сьент едва сдержал крепкое ругательство, неподобающее его положению.

Какой-то смысл эта расправа обретала, только если принц решил не оставлять свидетелей, или… ему необходимо собирать жатву смертей. Любых. Значит, его сущность готовится ко второму этапу инициации, набирает силу.

Скорее бы Мариэт восстановила Ллуфа. Почему так затянулось исцеление?

* * *

Мариэт, опустив подбородок в сцепленные пальчики, любовалась беловолосым дарэйли. Он спал совершенно обнаженный, но хранительница жизни давно привыкла к виду раздетых мужчин, и могла сравнивать. Она была очень довольна своей работой. Тело Ллуфа снова выглядело совершенным, а глубокая, никак не зарастающая рана в боку и обезображенное лицо, которое каменный юноша уговорил ее не восстанавливать — так это специально для жрецов оставлено.

Ллуф резко открыл глаза — их Мариэт восстановила с трудом, и они выглядели еще мутноватыми, что вызвало гримасу недовольства на ее личике.

— Тебе не стыдно так на меня пялиться, дитя? — нахмурился юноша.

— Вот ни столечко! — Мариэт, расплетя пальцы, показала самый кончик розового ноготка.

— Ужас, какая распущенность!

— А где ты видел целомудренных дарэйли? — лукаво прищурились ее синие как небо глаза.

— В зеркале. Я очень стыдлив, к твоему сведению. — Ллуф, пошарив на полу, поднял упавшую простынь и обернул бедра. — Ну что, продолжим занятия? Кого будем превращать сегодня? Опять мышей? Ты же их боишься.

Мариэт вздохнула, убрала специально выпущенный кокетливый локон за ушко.

— Никого. Сьент требует тебя в любом виде, живым или не очень. Так лучше уж тебе быть целым, правда?

Ллуф кивнул, и девушка, встав с кресла, простерла засиявшие золотым светом ладони над его раной, сращивая края.

— И тоже думаю, что уже нельзя тянуть. Принца надо остановить. Знаешь, сколько уже у него жертв? — она отняла правую ладонь и, загибая тоненькие пальчики, начала перечислять, но махнула рукой. — Тут даже сороконожка не справится. Очень много смертей, а будет еще больше.

— И тебе, дарэйли жизни, от этого больно, — заметил Ллуф.

— Очень! Вот тут, — она ткнула себя в область сердца, обратив, заодно внимание бесчувственного дарэйли камня на безукоризненную форму груди под облегающей тканью черного платья. — Тут что-то надрывается, и моя сила уходит, как вода в песок. От естественной чужой смерти не так больно, только печально, а неестественных быть не должно!

— Но ведь войн и насилия в мире много, как же ты справляешься?

Закончив исцеление раны, от которой и без того оставалась лишь безобразная видимость, Мариэт села на край ложа.

— Мне так больно и страшно только из-за его жертв. Я не обратила внимания, так ли было, когда он убил жреца Пронтора, — ее высокий алебастровый лоб прочертила сосредоточенная складка. — Нет, не помню. Но я почувствовала, когда умерли Потерянные в хранилище. Вот с тех пор мне… мне страшно.

Она уронила голову на руки. Ллуф приподнялся, сгреб девушку, усадил себе на колени и, обняв и покачивая, как ребенка, погладил растрепанные непослушные кудри.

— Мариэт, милая, не бойся, Сьент не позволит, чтобы твоя сила ушла, он не даст тебе умереть. И я не дам.

— Сьент не замечает ничего, — всхлипнула девушка, пряча лицо на его груди. — Он… Я так люблю его, Ллуф! А мы для него — дети, только дети, которые были потеряны, а он нас нашел. Он не видит во мне женщину. Я даже не знаю, что такое поцелуй, представляешь?

Он горько усмехнулся:

— Не представляю, как возможна такая невежественность у рабыни Гончара.

— Мне едва исполнилось восемь лет, когда погиб мой создатель. Я стала Потерянной. Это было ужасно, Ллуф. Знаешь, сколько мне лет на самом деле?

— Семнадцать, или даже меньше.

— Только никому не говори, но я — самая старая дарэйли в мире. Мне почти пять тысяч лет.

— Тебя создали сразу после войны?

Девушка кивнула:

— Через двадцать лет после договора. Тогда в мире было очень много смерти, так много, что уцелевшие могли не выжить: болезни, голод, отравленная вода и лютый холод. Земля перестала родить, животные тоже почти не уцелели. Гончары создали нескольких дарэйли жизни, чтобы остановить смерть, оставленную нам высшими. Мои старшие сестры быстро иссякали, не успев набрать полную силу, не доживали и до второй инициации. Я не должна была столько прожить.

— Почему погиб твой создатель?

— Его убили одичавшие люди. Тогда был хаос, никакой власти, а Гончарам было не до того, чтобы бороться за власть. Они боролись за людей, за жизнь в Подлунном мире. Мы были преданы им душой и телом не как рабы, а как помощники. Это был союз.

— Почему же тебя усыпили?

— Если бы усыпили. Меня не нашли! Убийцы Гончара приняли меня за статую и поставили в святилище на горе.

— Подожди, я не понял. Но если у вас был союз, а не рабство, то почему ты оцепенела, как от связующего заклятия?

Мариэт пожала плечиком.

— Откуда мне знать? Я была совсем ребенком. Может быть, это фундаментальное условие для дарэйли в Подлунном мире.

— Вряд ли. Тогда принц не сбежал бы.

Она поморщилась.

— Не напоминай мне об этом чудовище! Так вот. Я стояла на вершине горы века, и племя людей мне молилось, приносило человеческие жертвы. Мне, дарэйли жизни! Здорово, да?

Ллуф содрогнулся, представив, каково это — тысячелетия, год за годом, день за днем — стоять неподвижной, жить, размышлять.

— Я бы рехнулся.

— Мне тоже казалось, что я безумна или давно мертва, а происходящее — наказание божье моей душе. Если бы у меня была другая сущность, я бы точно обезумела. Но во мне хотело жить все: и тело, и душа, и разум. Потом с племенем что-то случилось, и меня нашло другое племя, они тоже молились, но уже без жертв. Они почему-то сочли меня богиней красоты.

— Вот это совсем меня не удивляет. Ты божественно прекрасна.

— Да ну тебя! — отмахнулась польщенная Мариэт. — Когда их завоевали соседи, меня сбросили со скалы. Но я не разбилась, и меня закопали. Вот тогда я поняла, что предыдущие две тысячи лет были не самыми плохими в моей жизни.

— И ты сохранила разум даже в могиле! — он восхищенно коснулся ее лба.

— Сьент в этом часто сомневается, — лукаво улыбнулась она, но печальная складка на лбу не разгладилась. — Я нашла себе дело: училась помогать жизни даже в земле, тренировала сознание, придумывала задачи, думала — только не смейся! — о смысле моей странной жизни и вспоминала все услышанные когда-либо молитвы.

— Ты молилась сама себе? Я начинаю понимать Сьента, — поддел юноша.

Загрустившая было Мариэт рассмеялась.

— Мне было без разницы, лишь бы не сосредотачиваться на страдании. Когда меня откопали, то посчитали покровительницей любви и материнства. Меня, чуть ли ни при рождении лишенную возможности рожать, как лишают всех нас! Я в том храме любви такого навидалась, что ой! — потупилась она и покраснела. — А Сьент, когда нашел меня в каком-то музее древностей и снял смертное заклятие, никогда пальцем не трогал. Он считает, что я слишком маленькая. А я, можно сказать, древняя старуха и знаю все подробности жизни!

— Кроме поцелуя?

— Кроме… всего, — до слез засмущалась девушка. — Но надо же с чего-то начинать!

— Ну, это не сложно показать, — улыбнулся дарэйли, приподнимая ее голову за подбородок. — Маленький учебный поцелуй, как ты на это смотришь? Правда, я сейчас не очень красив, тебе может быть неприятно, но ты можешь закрыть глаза и не подсматривать.

— Ллуф! — ее слезы мгновенно высохли. — Ты такой… распущенный!

— Неправда, я никогда еще не целовал девушек.

Она мгновенно стала серьезной, и в синих глазах мелькнуло сочувствие. Все знали об участи самого красивого создания в Подлунье, любимца Гончаров.

— Тогда поцелуй меня, дарэйли, — Мариэт затаила дыхание и опустила ресницы, когда губы юноши осторожно коснулись ее.

Поцелуй Ллуфа был очень нежный и невинный, почти бесстрастный, но у девушки захватило дух, а сердце гулко забилось. Забывшись, она обхватила ладонями его лицо, и под ее пальцами обезображенная шрамами кожа разгладилась, засияла жемчужной белизной. Но и руки дарэйли камня не бездействовали. Он провел ладонью по ее волосам, и темные локоны заиграли россыпью бриллиантов.

— Урок окончен, — отстранился Ллуф, любуясь порозовевшей девушкой. — Ты сама не осознаешь, Мариэт, сколько накопила силы за века — в тебе ее бездна. Твои губы способны заставить расцвести камень. Поцелуй, наконец, своего Сьента. Может, ты и сделаешь из Гончара живого человека.

— Я уже не знаю, кого люблю больше, тебя или его, — жалобно вздохнула Мариэт. — И… я плохо поняла урок, объясни еще раз, пожалуйста.

— Какой момент остался непонятым? — прошептал юноша, жадно привлекая ее к себе.

На этот раз поцелуй затянулся, стал глубоким, страстным. Белоснежные и темные как ночь пряди волос смешались, сапфировые глаза обоих дарэйли засияли, и они не услышали, как в комнату кто-то бесшумно вошел.

— Не сметь, Ллуф! — раздался гневный окрик Сьента. — Властью, данной мне, я запрещаю тебе когда-либо прикасаться к этой дарэйли, кроме случая, если это будет необходимо для спасения ее жизни. Мариэт, поди прочь и жди меня в кабинете.

Руки Ллуфа безвольно упали. Испуганная девушка выбежала, едва сдерживая слезы, но в дверях не выдержала и показала язык Верховному.

Сьент повернулся к сопровождавшему его иерарху.

— Твой раб, жрец Авьел, посягнул на мою дарэйли. В твоих полномочиях его наказание, и я снимаю прежние ограничения. Разумеется, учитывая, что вам с ним предстоит выполнение важного задания, наказание не должно быть излишне суровым.

Едва Верховный стремительно вышел, поросячьи глазки Авьела засверкали торжеством.

— Уж я тебя накажу, мерзавец. Встать на колени перед хозяином!