Глава 3

Я тяжело дышала через раз. От длительного забега по заснеженному лесу начинало колоть в боку, но я остановилась лишь в тот момент, когда наконец достигла добычу.

Лань стояла на краю поляны, застыв, будто выточенная из янтаря. Её тонкие ноги подрагивали, в ушах дрожало напряжение. Даже отсюда я чувствовала этот знакомый запах, густой, как утренний туман в низинах: первобытный сладкий страх. Он висел между нами прозрачной пеленой, будто тончайшее стекло, которое вот-вот треснет.

Она боялась сделать неверный шаг, боялась, что её смерть уже смотрела ей прямо в лицо, но не двигалась.

Загнанная. Испуганная. Потерявшая надежду на побег.

Я знала это состояние до самых кончиков пальцев. Совсем недавно я сама стояла вот так. У меня была та же дрожь в теле, то же предательское оцепенение. Мы были зеркалами друг друга. Только теперь я была той, что держала оружие.

Стрела была уже на тетиве. Лёгкое натяжение, ни жалости, ни колебаний. Только тишина и стальной фокус. Я улыбалась на выдохе, зная, что победила. Хотя бы на этот раз.

Идеальный выстрел пришёлся точно в глазное яблоко лани. Лёгкая смерть для загнанного животного и долгожданная разгрузка для меня. С этого момента я больше не чувствовала себя жертвой. Только не на этой стороне горы.

— Адель! — голос Кайла прорезал лес как крик ворона. — Чёрт побери, ты зачем убежала? Если бы не следы на снегу, я бы тебя потерял!

Охотник вбежал в поле моего зрения: тяжёлый, раскрасневшийся, злющий. Он дышал, как раненый бык, почти был готов наброситься на меня и растерзать, но увидел лань и замолчал.

— Ты… смогла её настичь? — его слова прозвучали так, словно он не доверял даже собственным глазам.

Это был мой первый день в качестве охотницы. И я действительно была рада тому, что смогла угодить Кайлу, который потом ещё долго восхвалял мои способности охотницы.

Однако большее облегчение подарило мне осознание: теперь мне удалось сбросить с себя то жуткое оцепенение, что сковывало меня с того самого дня, когда мне удалось спастись от участи быть принесённой в жертву.

И месяц назад я бы рассмеялась в лицо любому, кто посмел бы сказать мне о том, что всё может измениться вот так резко. Бесповоротно. Что небо и земля поменяются местами, а всё, что я любила, во что верила, вырвется с корнем.

Но всё изменилось.

И теперь, по ночам, когда Тьма заботливо подкладывала под голову кошмары, я лежала без сна, вглядываясь в чёрный потолок пустым, выжженным взглядом. И вспоминала ту самую историю: древнюю, как сам мир, с которой всё и началось когда-то.

По легенде, на отшибе границы между землями людей и теми, кто людьми не был, где лес был глуше смерти, а тени шептались друг с другом, как живые, жила Она.

Чёрная ведьма. Не миф и не слух, а само олицетворение могущества. Легенды о ней, я была уверена, ходили и в этой деревне. Раньше Она и не думала скрываться от взглядов людей.

Ей это было не нужно.

Просто Она сама была дочерью Тьмы. Той самой, что была создательницей всей нечисти, всех отвергнутых и прокажённых этого мира. Сотканная из чистого концентрата беды: из смерти, ярости и слепой злобы. Её сущность была чумой, расползающейся чёрным по земле. Она несла хаос, как дыхание, не ведая ни сомнений, ни жалости. И знала лишь бесконечный голод и тупую цель: всегда угождать той, что её создала. В этом был её смысл — сеять хаос, распад и смерть.

Пока однажды не произошло то, чего даже сама Тьма не смогла предугадать. Колдунья, чья сила и мощь заставляли дрожать от страха любого, кто хоть раз осмелился посмотреть ей в глаза, однажды нашла в лесу едва живого от ран мужчину.

И не знаю, в каком наваждении Она тогда пребывала, какой вихрь бреда прошёл сквозь Её разум, но в тот день Мать не добила — спасла.

Только вот не догадывалась Она тогда, что тем самым подпишет себе приговор: влюбившись в смертного по-настоящему, глупо и до слепоты.

Именно поэтому — и из-за толики неопытности — Она так быстро понесла от этого мужчины. А когда поняла, чем обернулась её секундная слабость, было уже поздно.

Тьма почувствовала, узнала и пришла в дикую ярость. Оттого сгоряча и прокляла своё же отродье, лишив мою Мать не просто всех подаренных сил — Она отняла у неё саму волю. Сплавилась с ней так, как пламя сплавляется с металлом, пока от прежнего не остаётся ничего, кроме пустой и безликой формы.

Любовь, страх, ненависть — всё это стало для неё лишь звуком. А Она оболочкой, в которой царила только пустота.

И первое, что сделала Тьма, было убийством отца ребёнка. Без замешательства. Без колебания. С точностью палача и спокойствием вечности.

Это стало причиной, которая заставила непоглощенные осколки моей Матери окончательно сойти с ума. Ведь Она действительно была готова умереть вместе с ним.

Вместе с ним… и с Тьмой, что уже давно жила в её душе.

Но моя Мать не позволила себе этого.

Даже в безумии Она сжимала в дрожащих руках крохотное, тёплое тельце новорождённого ребёнка, прижимая его к груди с той яростной, волчьей нежностью, которую даже Тьма не смогла сжечь до конца.

Потому что в этом ребёнке была её последняя связь с той, кем Она когда-то была. Или хотела быть.

А Тьма… Тьма смотрела на младенца. И в её взгляде не было ни гнева, ни отвращения — только холодная, оценивающая тишина. Она вдруг увидела в содеянном не ошибку, а замысел.

Странную формулу, в которой сошлись несовместимые элементы: её чёрная кровь, наследие ведьмы, и кровь человека — слабого, упрямого, но с любящим горящим сердцем.

Так получился новый сплав. Тот, что оказался крепче прежнего.

И Тьме это понравилось настолько, что Она сама сделала первый шаг, предложила моей Матери сделку: вернуть ей часть силы в обмен на создание нового, совершенного сосуда. Такого, который смог бы не просто вынести Её силу… но стать Её продолжением. Её наследием.

С того дня всё превратилось в безжалостный цикл, повторяющийся, как круги на воде. Мать снова и снова покорно беременела. Без восторга, но и без страха. Просто потому, что таков был замысел.

Каждый раз от нового мужчины. Каждый раз надеясь, что следующий будет хоть отдалённо похож на того, кого Она когда-то любила. На того, кого Тьма заставила её потерять.

Я была лишь одним из десятков таких сплавов, выточенных в бесконечной кузне Тьмы. Но, видимо, не самым удачным. Ведь я плавилась, так беспомощно плавилась бессонными ночами под уничижающе давящим взглядом самой Тьмы.

Хотя я старалась держаться. Старалась начать новую жизнь и вновь стать той, что преследует, а не убегает. Той, у кого внутри настоящая сталь, а не дрожащий сгусток страха и едва сдерживаемой ярости.

И в том лесу, полном звенящей тишины, колючего снега и непроходящих поцелуев мороза, я чувствовала себя почти как дома, в котором могла спрятаться от той Тьмы, что была внутри меня, а не снаружи.

Другое дело — монастырь. Там я была чужой даже самой себе. Учиться быть как все у меня выходило из рук вон плохо. Приходилось насильно отвыкать от силы в голосе и от синего огня во взгляде.

Ведь здесь тоже был режим, который необходимо было соблюдать. В монастыре вставали ещё до рассвета и сразу же отправлялись в храм, к утренним молитвам.

Меня, конечно же, молиться никто не мог заставить. Не смели. Но и пропускать обряд не разрешали. Потому приходилось подниматься, натягивать на себя серое платье и идти вслед за своей соседкой. Той, что верила.

И пока остальные восхваляли их любимую богиню, я сидела и по привычке медитировала. В какой-то момент это стало моим единственным способом не сойти с ума. Быстрое, полезное убийство времени позволяло не слышать, как внутри тихо скулила Тьма.

Я ведь скучала по магии. Хоть и не признавалась себе в этом. Моя сила, тёмная, как дёготь, не знала, куда деваться. Она распирала меня изнутри и нарывала, как гнойный флюс. Я буквально чувствовала, как Тьма сочилась по венам, точно искала способ сжечь беглянку изнутри.

Я знала: стоило её выпустить наружу — и Она почувствовала бы меня. Узнала, что я рядом. И тогда… Тогда я уже не смогла бы сбежать.

Да и колдовать среди обычных людей было не просто опасно — безрассудно. Оттого пришлось учиться сдерживать магию, зажимать её в узде до скрежета зубов.

И охота с Кайлом стала единственным, что действительно помогало держать себя в руках. Ведь там, в лесу, куда проще было скрыть мой горящий в запале взгляд и подрагивающие от силы пальцы.

Так каждое утро мы с ним уходили расставлять силки, стреляли по птицам на лету, а если везло — по зайцам. Как-то раз я от скуки даже подстрелила шуструю белку, которая по неосторожности выбежала из своего дупла. Однако дичи всё равно из-за суровой зимы было мало.

Большинство животных находились в спячке, а другие очень редко высовывали свои носы из убежищ на лютый мороз. Так что с той ланью в первый день мне действительно крупно повезло. Больше такого шанса нам не попадалось ещё около месяца.

Однажды я с боем выпросила у сестры-настоятельницы ещё один тёплый свитер и портки: холод был невыносим, даже несмотря на постоянное движение. И на следующую охоту я вышла укутанная, как младенец на первом снегу: из-под одежды виднелись только голубые, как ледяное озеро, глаза.

Кайл увидел меня и громко заржал от души. Особенно когда наблюдал за тем, как я пыталась бегать по снегу в этой куче тряпья.

— Адель, ты что, под одеждой ещё одну Адель прячешь? Или две?

Я фыркала, фальшиво возмущалась, а потом тоже хихикнула — тихо и неуверенно, как человек, который только начинал учиться смеяться без слёз. Он ещё долго подтрунивал надо мной, и, что удивительно, я была совсем не против.

Охотиться вместе с Кайлом мне нравилось. Он учил меня плести хитроумные силки, а я в ответ учила его ступать тише по непротоптанному снегу.

Для него это было задачей не из простых: он весил почти вдвое больше меня и шумел так, будто в лес вышел медведь в сапогах. Да и сам по себе он был парень не из молчаливых, поэтому сколько дичи мы упустили из-за того, что ему вдруг захотелось со мной поболтать, не сосчитать.

Зато в торговле Кайл был незаменим. Потому что мало было убить зверя — нужно уметь его продать. А в этом деле я была полным профаном. Он же знал вкусы покупателей и умел говорить много, убедительно, да ещё и с красивой улыбкой.

За первый месяц Кайл познакомил меня с каждым закоулком их маленькой деревушки. Поначалу я просто тенью ходила за ним по домам, стараясь подмечать не только его слова, но и интонации, жесты, взгляды. Он умел находить ключ к каждому так легко, будто у него и правда был карман, полный отмычек.

— Не смотри на меня так удивлённо. Просто я знаю, что некоторые хотят услышать. Или, наоборот, знаю, когда стоит выслушать человека.

Он кивнул на дом впереди:

— Вот например здесь живёт старик пекарь со сварливой женой. Ему важно не то, что ты продаёшь, а то, как ты готов его выслушать. Жена дома ему рот не даёт открыть, вот он и платит за внимание.

Потом охотник указал на соседнее крыльцо:

— А тут дом вдовы с четырьмя дочерьми. Она каждый раз торгуется со мной до последней копейки не потому, что действительно бедствует, а потому, что это её любимая игра. Ей просто нужна маленькая победа в мире, где у неё осталось так мало рычагов влияния.

Я молча куталась в белый шерстяной платок и слушала, словно Кайл читал мне вслух истории из книг, спрятанные внутри этих домов. А он, видимо, знал все главы наизусть.

Конечно, были среди селян и приятные люди: те, кто не спорил, не торговался, а просто принимал цену, которую Кайл никогда и не пытался завышать.

С тем же кузнецом Геральдом мы сразу нашли общий язык. Странным образом — без слов. Он понимал меня с полувзгляда и частенько угощал чаем с пирожными после долгой охоты. Уже через пару недель Кайл начал отправлять меня к нему одну. Потому что так было просто быстрее: мы делили мясо и расходились в разные стороны.

Но скольких же нервов мне это стоило в начале!

С мужчинами мне, как ни странно, было проще. Большинство из них были молчаливыми стариками, суровыми, но справедливыми. Если они и бурчали, то по делу.

А вот с молодыми парнями было сложнее. Особенно с местными ловеласами, шахтёрами, которые приезжали сюда на заработки. Эти норовили приударить, вставить глупость и пустить в ход щербатую улыбку. Впрочем, если не обращать внимания на их убогие попытки флирта, терпеть их тоже было можно.

Но женщины зверели, едва завидев меня на горизонте. Почему — я не знала, но дома с ревнивыми жёнами обходила стороной. Потому что однажды одна барышня устроила вопиющий скандал на всю деревню, уверяя всех, будто я положила глаз на её мужа и теперь собираюсь нагло его увести.

Честно говоря, мне казалось, что мужья — не кони. И украсть их просто так не получится. Но Кайл, выслушав мой логичный довод, только тяжело вздохнул и посоветовал этот аргумент оставить при себе. Желательно навсегда.

В итоге все слухи пришлось гасить ему самому. Что он и делал с печальной стойкостью человека, которого не в первый раз втягивали в несуществующий любовный треугольник.

Кайл и правда сильно помогал мне обжиться в этом странном, чуждом мире. Хотя, возможно, даже не понимал насколько.

Проведя всю свою сознательную жизнь за книгами, я ведь никогда толком и не общалась с мужчинами как с личностями. Убивать — убивала. И слышала столько отвратных рассказов от Матери, что меня берегли от их общества, словно от чумы.

Поэтому вначале именно Кайлу было невероятно сложно со мной. Я была закрыта, как проржавевший ящик с заклинившим замком. Порой из меня за сутки невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел, шутил и никогда не обижался.

И, странное дело, я начала понимать, что моя Мать, возможно, ошибалась.

Да, в этой деревне были мужчины, которых я презирала: грубые, вечно пьяные, ругающиеся так, будто другого языка не знали. А некоторые — хуже: те, кто поднимал руку на своих жён и детей. Последних я ненавидела горячо, яростно и перманентно.

Но солнечный, вечно улыбающийся Кайл, который упрямо завоёвывал моё доверие, был не таким. Смешной, чересчур ко мне добрый и простой. Он никогда мне не отказывал даже в самой глупой просьбе. И был поразительно терпелив к моим расспросам, когда моё любопытство стало пробиваться сквозь страх, как первая трава сквозь тающий снег.

Он стал первым человеком здесь, кому я действительно стала доверять. Тем, кто заставил меня поверить в то, что любая Тьма, в принципе, становилась выносима, стоило просто кому-то рядом сказать:

— Да пошли они все лесом. У меня мёд есть, чай и булки. Сливочные. Пойдём, поедим?