Глава тринадцатая: Раслер

— Ты совсем выжил из ума? — Гневный взгляд Кэли сверлит мою спину. — Что еще должно случиться, чтобы ты понял и перестал корчить из себя принца на белом коне?

— Вероятно что-то большее, чем попытка прогнать Мьёль из дворца, хоть я ясно дал понять, что не потерплю никакого вмешательства.

Мы на улице. Вечереет. Снежная крупа вяло сыплется с неба. Я подставляю лицо ее холодных колючим касаниям, отгораживаюсь от неприятных мыслей. От мыслей о том, что Кэли права — я безумен. Вышел из ума окончательно и бесповоротно. И она, будто понимая это, продолжает меня жалить.

— Ты себя раньше срока загоняешь к Костлявой. — На этот раз в ее голосе сквозит неприкрытая боль. С чего бы вдруг?

— Я уже говорил, что ты можешь убираться в любой момент, если факт моей скорой смерти мешает твоему существованию.

Мне все равно до ее советов и предупреждений. С тех пор как Кровь Богов просветила меня насчет прошлого, мне стало принципиально важно больше никогда нее чувствовать себя марионеткой. Я отсек прошлую жизнь вместе с ниточками, за которые она меня дергала. Больше никто не будет указывать мне, что делать. Даже если за этими указками кроется вполне искренняя забота.

— Ты же знаешь, что я не уйду, — шипит Кэли. Кажется, ей не по душе, что я самым жесткими образом проигнорировал ее неприкрытый намек. — Кто-то должен прикрывать твою сраную спину от этой сумасшедшей. Что будет в следующий раз? Ты уже задумывался об этом? Задавался вопросом, что сделает твоя игрушка, когда снова начнет вспоминать?

— Тебя это не касается, — резко отсекаю я. Поглядываю в сторону ступеней. Где же Мьёль? Мы почти вышли, но она задержалась, сославшись на то, что хочет прихватить в дорогу пару фруктов. Зачем я позволил? Зачем снова оставил без присмотра?

— Меня касается все, что угрожает твоей жизни, господин. — Тон тенерожденной снова меняется, становится почти умоляющим. Эти метаморфозы начинают меня раздражать. — Пожалуйста, уедем отсюда.

Она берет меня за руку — и я слышу короткий вздох.

Мьёль. Стоит в паре метров и смотрит на нас с растерянностью маленькой девочки, которая впервые увидела, как сношаются кошки. Я стряхиваю заботу Кэли, взглядом приколачиваю ее к месту. Надеюсь, она понимает, если попытается выкинуть еще что-то подобное, я не стану церемониться даже из уважения к ее прошлым заслугам?

— Пойдем, — я протягиваю ладонь, и моя королева осторожно вкладывает в нее свои пальцы.

Проклятье, меня колотит от одного лишь слабого прикосновения. Даже не кожа к коже, но я так отчетливо чувствую ее, будто мы обнаженные сливаемся в постели.

С тех пор как я не смог справиться со своими чувствами и позволил себе слабость, не проходило ночи, чтобы я не вспоминал о своей Мьёль. О том, какой мокрой она становилась от моих интимных прикосновений, как кусала губы, выдыхая мое имя.

Я был подавлен и разбит. Потому что не сомневался, что ничего подобного со мной уже не случиться. Что за шесть лет блужданий в Грезах я выстроил достаточно крепкие стены вокруг собственного сердца. И уж точно Мьёль была последним существом на земле, кого я бы подпустил к себе в качестве… любовницы? И все же она нашла лазейку, и как я ни пытался, так и не смог понять, какую. Очевидно, мои бастионы потерпели самое сокрушительное поражение из возможных. Хотя я все еще надеялся создать видимость безразличия. Физическое влечение — это просто желание прикасаться к ней. Потребность разделить контакт тел, но не затрагивать душу.

— Уверена, что сможешь ехать верхом?

— Абсолютно, — отрешенно говорит она, все еще глядя в сторону Кэли.

Приходиться взять мою королеву за подбородок, заставить смотреть мне в глаза. Проклятье, мне совершенно не нравится, что она не замечает меня. С каких пор мне стало небезразлично, знают ли окружающие о моем существовании?

«Кэли права, — голосом Крови Богов шепчет внутренний голос, — ты слишком близко подпустил к себе северную девчонку».

Плевать.

Ее кожа такая теплая, голубой взгляд прожигает насквозь, убивает.

— Прежде чем мы отправится, ты должна кое-что пообещать мне, — выдвигаю условие я.

И не могу оторвать взгляд от ее губ. Вспоминаю, как иступлено мы целовались в разрушенной башне, сглатываю, огромным усилием воли подавляю желание повторить. Возможно, в этом все дело? Каким-то непостижимым образом она пробралась в мои мечты, а все остальное сотворило лишь мое больное воображение? Возможно, если я попробую ее снова, то обнаружу, что никакого притяжения уже не существует?

— Что за условие? — спрашивает она.

По тону ясно, что заранее согласна даже на полнейшую ахинею, и мне почти хочется попросить ее сделать какую-то несусветную глупость. Мне хочется чувствовать свой контроль над ней. Хотя я и знаю, что это будет означать лишь одно — Мьёль стала моей марионеткой. А мне до зубной боли необходимы ее истинные чувства. Ненависть? Злость? Отчаяние? Презрение? Что угодно, кроме слепого подчинения, даже если однажды, как пророчит Кэли, Белая королева засадит кинжал мне в спину. Что вряд ли, потому что мне осталось не так уж долго и сомневаюсь, что безумие Мьёль опередит яд древней теургии в моей крови.

— Ты не будешь отходить от меня ни на шаг.

Она смотрит с удивлением. Конечно, как же еще? Ведь она почти сутки провалялась в постели из-за собственного безрассудства и нежелания брать сопровождающих. Знала бы Мьёль, как сильно я корю себя за то, что дал согласие на ту авантюру. Тогда казалось, что подобные самостоятельные вылазки должны пойти ей на пользу.

— Хорошо, Раслер, я всегда буду рядом, — отвечает она, и в этой фразе мне чудится что-то сакральное. Вроде пророчества, которое моя Белая королева, сама того не зная, произнесла перед лицом окровавленного заката.

— Еще раз, — прошу я. Не прошу — требую.

— Еще? — удивляется она.

— Назови меня по имени еще раз.

Сам не замечаю, как мои пальцы сильнее стискивают ее подбородок, как наклоняюсь к ее губам, поглощая каждый выдох. Вижу, как ее ноздри расходятся шире, как она вдыхает мой запах — и ее зрачки медленно расширяются.

— Мой Раслер, — шепчет она и инстинктивно подвигается ближе.

Проклятье!

Я резко отступаю, увеличиваю дистанцию. Было бы просто отлично сунуть голову в сугроб.

— Что-то не так? — теряется Мьёль.

— Все отлично, — отвечаю я с фальшивой улыбкой.

«Все отлично» мой брат Рунн называл простым «член встал», а мне просто не хотелось напугать ее внезапным осознанием этого. Достаточно того, что я ума не приложу, как теперь буду ехать верхом.

Я помогаю ей сесть в седло. Несколько длинных мгновений мы смотрим друг на друга. Ловлю себя на мысли, что мне нравится видеть ее вот такой: взволнованной, смотрящей на меня сверху вниз. Неосознанно тянусь к ней, но вовремя одергиваю руку, делаю вид, что хотел всего лишь проверить, крепко ли затянуты ремни седла. Она… разочарована? Возможно, мне следовало бы…

«Тебе следует перестать вести себя как маленький мальчик», — говорит внутренний голос на этот раз точно повторяя интонации Дэйна.

Мы покидаем замок и большую часть пути наши кони едут тихой рысью. Сегодня невероятно тепло по меркам климата этой суровой страны. Зимние сумерки ласкают кожу, звездное небо плетет невидимый узор. С каких пор я стал таким романтиком?

Мьёль спокойно покачивается в седле, лишь изредка украдкой поглядывает в мою сторону, когда думает, что я не вижу.

— Что ты будешь делать с вирмом, мой король? — спрашивает она, когда впереди уже виднеется украшенный праздничными огнями городок.

Понятия не имею, что на это ответить. Я просто сделал то, что мог сделать. Честно говоря, мне не нужна мертвая ледяная ящерица.

— Помнится, ты хотела на нем полетать? — вспоминаю я.

Мьёль поворачивается и в сумерках ее глаза сверкают, как сапфиры. Искрятся таким льдистым неподдельным счастьем, что мне становится противно от себя самого. Рядом с ней каждая моя необдуманная выходка превращается в огромную вывернутую наружу рану, которую я в угоду своим демонам ковыряю с наслаждением сумасшедшего мясника.

— Это… возможно? — шепотом, чтобы не спугнуть иллюзию, спрашивает она.

— Конечно. — «А если эта мертвая рептилия на будет податливой, я убью ее и воскрешу заново. Столько раз, сколько потребуется, чтобы добиться покорности».

— Я… Это очень великодушно с твоей стороны, мой король, — лепечет она, смущаясь.

Мы спешиваемся у городских ворот, надеваем маски и потихоньку смеемся с того, как нелепо выглядим.

От стражников воняет кислым пойлом и судя по тому как они пошатываются и переминаются с ноги на ногу, оба выпили достаточно. Интересно, а если бы сюда пожаловал не я, а какое-нибудь другой засранец? Мне приходиться нелегко, отвечая на их дурацкие вопросы, ведь я пообещал себе хранить инкогнито. Не ради себя — ради Мьёль. Ее не должны видеть.

— Ты сказал, что тебя зовут Дэйн? — спрашивает моя Белая королева, когда нас, наконец, пропускают за городские стены. — Как брата. Зачем?

— Пусть он поикает, — отшучиваюсь я.

Мьёль тянется к маске, но я останавливаю ее на полпути, не даю пальцам сорвать черный покров. Кстати, ну и уродливые же эти маски: с длинными картонными клювами, обклеенные черными перьями. Жутко неудобно, но перспектива себя обнаружить лежит нерушимой печатью на моем благоразумии.

— Ну? — спрашиваю я, озираясь по сторонам. — Чем бы тебе хотелось заняться?

На самом деле мне противно находиться среди эдакой кучи народа. В криках, песнях, музыке, где музыканты фальшивят через одного, пьяных выкриках и зазывалах с подносами наперевес. Если бы не Мьёль — ноги бы моей здесь не было. И мне сегодня еще предстоит познать границы своего терпения, потому что уже сейчас желание превратить их всех в марионеток и заставить заткнуться слишком велико.

Моя королева теребит застежку на плаще, дрожащие пальцы выдают ее волнение и смущение. Желание прихватить один из них зубами выныривает внезапно, как убийца в темной подворотне, и я оказываюсь совершенно к этому не готов. Поэтому просто молча таращусь на нее сквозь прорези маски и думаю, что все это — самая наиглупейшая моя затея.

— Коньки? — несмело предлагает Мьёль.

Уже открываю рот, чтобы сказать решительное «нет», но вижу, как она завистливо поглядывает на носящихся по ледяной площадке людей — и сдаюсь. Что же она со мной делает? И кто тут, бес его задери, становится марионеткой?

— Пойдем, — увлекаю ее к катку. — Только ты должна знать.

— Что? — Мьёль так сильно сплетает свои пальцы с моими, что начинает казаться — моя теургия больше не может причинить ей боль. Это не так, но Белая королева улыбается. И я в жизни не видел ничего более искреннего, чем эта ее улыбка на чуть обветренных губах.

— Я в жизни не катался на этих штуках.

Мы стоим у самого катка, я, не глядя, сую монетку какой-то мелкой девчонке, и она вручает нам коньки: железные пластины, которые, судя по ремням, следует прицепить на ноги. Выглядит странно и больше похоже не пыточные приспособления.

И тут Мьёль начинает хохотать. Громко, звонко, заливисто. Смеется душой. Клянусь, я вижу крохотные искорки, которые срываются с ее губ и тут же стынут на морозном воздухе.

Проклятье, проклятье, проклятье… Я хочу ее.

— Ты ни разу не катался на коньках, мой король? — Теперь она настроена игриво: чуть склоняет голову набок, и улыбка в ее взгляде сменяется вызовом. — Не боишься?

— Чего, например?

— Упасть.

— Рассчитываю на твою руку помощи и отзывчивость, — подхватываю ее веселье. — И немного на сострадание.

— Ума не приложу, чем же в таком случае ты планируешь расплачиваться за мою щедрость.

Кто-то толкает меня в спину. Небрежно, определенно без злого умысла, но я готов вскипеть. Слишком много всего вокруг, что качает меня, будто лодку в шторм, из крайности в крайность: от злости к расслабленности — и обратно. Но мы с Мьёль снова оказываемся так близко, что теперь руки с переплетенными пальцами зажаты между нашими телами. Ее вопрос продолжает звучать у меня в голове, и та часть меня, о существовании которой я узнал, кажется, только сегодня, охотно поддается игре.

— Даже не знаю, — шепчу я. Мы выдыхаем, и облачка пара смешиваются в причудливую вязь образов. — Большой благодарностью?

— Не годится. — Мьёль качает головой и льнет ко мне. Еще шаг — и она точно будет знать, что ее близость и запах, и даже тембр голоса делают меня неспокойным. — Я хочу поцелуй.

— Поцелуй?

— Да, один горячий поцелуй, мой король. Поцелуй меня так, чтобы я поверила, будто любишь.

Быстро, пока ничего не начало трещать и сыпаться в пропасть, я становлюсь перед ней на одно колено, привязываю полозья к ее ногам. Осматриваюсь в поисках места, куда бы сесть — и королева увлекает меня в сторону, на странное сооружение из бревен, лишь отдаленно напоминающее скамью. Я не даю ей помочь мне с ремнями, но охотно принимаю помощь, когда пытаюсь устоять на тонких лезвиях. Я безумен, если решился на эту авантюру. Мы до катка не дошли, а дважды был близок к позорному падению. Я злюсь, Мьёль потихоньку хихикает в кулак.

— Главное, сохранять равновесие, — наставляет она, когда мы переступаем на лед. — И делать маленькие шаги…

— Никто не говорил, что это будет просто, — делано возмущаюсь я. Боги, дайте мне терпения, но, похоже, я совершенно не создан для подобной дикости. Это Рунн мог пробежаться на цыпочках по канату над пропастью. И даже с закрытыми глазами. Я же чувствую себя неуклюжими големом, которого заставляют пройтись по соломинке.

— Просто иди за мной.

Мьёль берет меня за руки, поворачивается лицом и, пятясь назад, медленно увлекает за собой в центр площадки. И когда мне начинает казаться, что не все так уж сложно, мои ноги разъезжаются. Падение на задницу скорее унизительное, чем болезненное. Никогда в жизни не чувствовал себя таким дураком.

— Грозный повелитель мертвых сел в лужу, — подшучивает Мьёль, тянет меня, пытаясь поднять, но я упираюсь.

— В жизни не встану. — Мне хочется улыбнуться, но приходится старательно напускать на лицо угрюмое выражение. Судя по смешинкам в ее взгляде, я не так хорош во вранье.

— Нельзя же быть таким упрямым.

Я пожимаю плечами, делаю жест, предлагая Мьёль покататься самой.

И она делает это — творит настоящее волшебство. Мягко перебирает ногами, скользя по прозрачной льдистой гляди. Набирает скорость, разводит руки — и словно взлетает. Ветер бьет ей в лицо, ерошит волосы. В ее движениях нет привычной зажатости, скованности. Она целиком расслаблена. Как птица в небе после долгого плена клетки. Смотреть на нее такую — настоящее испытание для моих нервов.

— Тебе там не холодно? — скользя рядом со мной, спрашивает Мьёль. Замирает, с любопытством ожидая моего ответа.

— Задница мерзнет, — прямо отвечаю я.

— Тогда пойдем. — Она предпринимает еще одну попытку поднять меня на ноги и на этот раз я поддаюсь. И почти сразу падаю снова. Группа детворы поблизости тычет пальцами в нашу сторону и смеется. Какая-то тучная северянка прикрикивает на них, но вряд ли это хоть сколько-нибудь помогает.