Глава 24. Домашняя
— Ну, мы тебя убедили?
— Убедили, убедили… — Артем трет шею, привалившись к косяку. Виталий собирается на работу, а они с Таней его провожают. Вчера они до полночи сидели в кафе своей компанией гидов-собутыльников. Это было спонтанно организованное Виталиком «прощание с Литвинским. Доступ к телу только в состоянии алкогольного опьянения».
— Помнишь, что Паша сказал?
— Помню, — усмехается Литвин. — Что Паша готов душу продать за такую рекомендацию. А поскольку бессмертие Пашиной души, в существовании которой я, каюсь, иногда сомневался, мне дорого, придется ехать учиться.
— То-то же! — хлопает друга по плечу Ковалев. — Учись, студент. Во французской сторонееее… — затягивает он.
— На чужой планетееее, — подхватывает Артем.
— А ну тихо, оба! — шикает на них Таня. — Лизка еще спит, а вам обоим медведь на ухо наступил!
На момент прощального поцелуя супругов Артем деликатно отвернулся. Хлопнула дверь.
— Пойдем, Артемка, я тебя завтраком накормлю.
Ковалев не дал ему ни малейшей попытки притулить голову где-то в другом месте. На слова Литвина о том, что у Виталика теперь, дескать, семья, и он будет там им мешать, Ковалев ответил, что он может себя чувствовать спокойно, только если бедоносец-Литвин у него под присмотром. И поэтому — марш на диван и не выступай! Пришлось смириться, тем более, что приехал Артем ненадолго. Да и храпящий Ковалев спал теперь в другой комнате.
— Тем, я хочу с тобой кое о чем поговорить, — тон у Татьяны слегка нерешительный.
— Тань, если ты о том, что я думаю по поводу вас с Виталием, то…
— Литвин, ты слишком много о себе воображаешь, — фыркает Таня, ставит перед ним тарелку с овсянкой. — Твое благословение мне не требуется! Я сама как-нибудь разберусь со всей жизнью.
— Прекрасно, — невозмутимо отвечает Артем, принимаясь за еду. — Я на самом деле очень рад за вас с Виталькой.
— Я знаю.
— Какая ты мудрая женщина! И где были мои глаза раньше?
— Вот именно — где? — Татьяна садится напротив него с чашкой какао в руках. — Скажи мне, где твои глаза?
Артем свободной рукой прикрывает глаза.
— Да вроде бы на месте.
— Тем, скажи мне — ты собираешься к ней вернуться?
Литвин молчит. А потом:
— Вкусная каша получилась, спасибо.
— Артем!
— Ну, правда, вкусная.
— Ответь мне!
Вздыхает.
— Ты упрямая.
— Отвечай.
— Нет. Не собираюсь.
— Почему?
— Таня! Ты понимаешь, что единственная причина, по которой я с тобой говорю на эту тему и не посылаю тебя к черту — это твое положение? Не пользуйся им, это нечестно.
— Буду пользоваться! Потому что с вами по-другому нельзя!
— Слушай, — он откладывает в сторону ложку. — Что-то у меня аппетит пропал. Пойду я.
— Никуда ты не пойдешь! — Татьяна встает перед ним, преграждая пути к отступлению, грозно сложив руки на пока еще плоском животе. Литвин смотрит на нее снизу вверх, бормочет что-то неразборчиво про шалящие гормоны и неадекватных беременных баб. — Ешь давай.
Артем возвращается к завтраку, Таня на свое место.
— Ну Артеееем…
— Двадцать восемь лет уже Артем.
— Вот именно! А ума все не нажил! Тем, ну на тебе ж лица нет, тоскуешь ведь.
— Нифига я не тоскую. Гастрит обострился просто. Желудок болит.
— А пить надо меньше!
— Угу. Или больше.
— Хватит паясничать, Литвин!
Что-то ему этот диалог напоминает. Вспоминает тот свой годичной давности разговор с Люськой, когда она уговаривала его лететь на «хели». Да что за моду эти женщины завели — учить его, как жить, указывать, что делать? Достали!
— Меня выгнали, ясно? — он говорит это ровно, доедая кашу. — Сказали: «Убирайся». Я убрался. Все.
— Выгнала? Арлетт? — недоверчиво ахает Татьяна. — Не верю.
— Дело твое, — пожимает плечами.
— То есть, ты хочешь сказать… что она поиграла с тобой, как кошка с мышкой… потом наигралась, ты ей надоел, и она тебя выставила?
Артем, такой спокойный, здравомыслящий, сдержанный, ироничный, ничего не принимающий близко сердцу Артем отвечает ей таким взглядом, что впору испугаться. Но Таню таким уже не проймешь.
— А я думаю, все было совсем не так, Тема. Чай, кофе?
— Кофе.
— А фиг тебе кофе с твоим больным желудком. Сейчас какао сделаю.
— Зачем спрашивала тогда?
— Из вредности. Так вот, — продолжает Таня, ставя перед ним чашку, — я думаю, все было иначе.
— Ну конечно, тебе-то лучше известно!
— Я тебя знаю как облупленного, Литвинский, — Таня игнорирует его сарказм. — Ты ж наверняка сам вел себя так, что…
— Как это — так?! Носки разбрасывал?
— Если бы только это. Так, как ты себя ведешь со всеми. Будто тебе на все и на всех плевать, что тебе все равно, кто там рядом с тобой. Спокойный, равнодушный, выдерживающий дистанцию, никого к себе близко не подпускающий Артем…
Литвин встает, резко отодвинув стул.
— Спасибо, — с нажимом. — Все было очень вкусно.
Минут через пять входная дверь хлопает. Хлопает гораздо громче, чем требуется, чтобы ее просто закрыть. Таня морщится, Лизку разбудил, наверное. И это Артем — самый спокойный и уравновешенный из троих друзей… Слепой дурак.
* * *
У него оказалась веская причина, чтобы вернуться. Он забыл отдать ей ключ от шале. Обнаружил его только уже в Москве, во внутреннем кармане катальной куртки. Надо вернуть. И не может быть никакой речи о том, чтобы переслать его по почте. Лично. Только лично.
Он шел по улицам вечернего Тиня и ловил себя на мысли, что городок стал ему как родной. Что он улыбается прохожим, останавливается, чтобы прочитать написанное мелом меню в витрине любимой кафешки.
Он шел не спеша, не торопился. Любовался Тинем, чистым, уютным, совсем не похожим на заваленный снегом последний оплот цивилизации в горах, каким он его видел два месяца назад. А еще он тянул время. Потому что не знал, что сказать при встрече. Потому что не был уверен, что она вообще в Тине. Скорее всего, нет. А, может быть, тут, в шале, и не одна. Но позвонить и предупредить он себя заставить не смог. Мелькнула малодушная мысль повернуть назад, а ключ передать через Бартоли. Нет, это неправильно. Даже если ее нет в шале, он просто оставит ключ там, вместе с запиской, на видном месте. А о том, что она, возможно, не одна, он вообще запретил себе думать.
В окнах шале мелькал свет от работающего телевизора в гостиной. Значит, хозяйка дома. Не давая себе ни шанса передумать и струсить, постучал. Постучал громче. Еще громче. Но дверь ему так и не открыли.
Не слышно? Или не хотят открывать? Все-таки не одна? Да к черту все эти вопросы! В замке поворачивается ключ.
Негромко бормочет не выключенный телевизор. Хозяйка шале спит на диване перед телевизором. Артем ставит рюкзак у стены, разувается, снимает крутку, подходит к дивану и приседает рядом.
Она спит на спине, повернув голову набок. Одна рука покоится на животе, другая свешивается вниз, почти касаясь кончиками пальцев пола. И стоящего на полу, рядом с диваном, бокала с остатками… судя по цвету, красного вина. И бутылка… приподнимает, точно, красное сухое. Пустая. Пепельница — три, нет, четыре окурка. С каких это пор мы курим?!
Вглядывается ей в лицо. В свете синеватого мерцающего света от телевизора оно кажется безжизненным. Или, как минимум, очень усталым. Даже во сне не разглаживаются складки в уголках губ, поперечная морщина между бровей. У нее очень красивые брови — темные, четкие, словно нарисованные. И ресницы, которые сейчас черными тенями контрастируют с бледными щеками.
Не удерживается, едва касаясь, проводит указательным пальцем от кончика идеального носа вверх, потом направо, налево, очерчивая брови. Она хмурится во сне его прикосновениям, морщится, что-то бормочет неразборчиво. И отворачивается, спиной к нему, лицом к спинке дивана.
Вот для него и место освободилось. Ложится рядом, на самый краешек дивана, прижимается к ней, одну руку себе под голову, другую ей на живот. И накатывает вдруг острое, почти болезненное по своей яркости чувство — он дома. Он именно здесь — дома. Потому что с тем человеком, с которым и должен быть. Как будто сел на ногу идеально подогнанный бутфитером горнолыжный ботинок. Или этот же самый ботинок встегнулся в отрегулированное именно под него крепление. Как будто подошли друг к другу два разъема «папа-мама».
Утыкается носом в отросшие на затылке волосы, губами в шею. Ее запах, вкус ее кожи… Оказывается, он жил с этим внутри все два месяца. Не забывал. Тихонько целует шею, от шейного позвонка вверх, к уху.
И тут же всем телом чувствует, как она мгновенно замирает, каменеет. Артем соображает почти сразу… Что если он сию же секунду не скажет ей что-то, то рискует получить локтем в область печени, а то и еще куда похуже. Потому что можно себе представить, что подумает Алька, проснувшаяся от того, что ее, в ее же доме, кто-то неизвестный тискает и лапает.
— Ален, это я.
— Арти?… — недоверчиво и после паузы.
— Угу, — все так же ей в шею.
— Ты… вернулся?
— Вернулся.
— Зачем?
Вот он, самый главный вопрос. И так сразу без подготовки надо ответить. Сейчас самое время сказать про забытый ключ…
— Не могу без тебя… Люблю.
Она молчит. Эта кошмарная, вредная и злопамятная женщина молчит. Молчит долго, не собирается ему отвечать.
— Ален, а ты случайно… не разлюбила меня за эти два месяца?
Она снова молчит, а у него стойкое желание ее встряхнуть. Но Арлетт соизволяет ответить наконец-то.
— Я пыталась.
— И как успехи?
Снова молчит. Он ее сейчас укусит, честное слово! Или ущипнет за что-нибудь побольнее!
Наконец, со вздохом:
— Не получилось.
— Вот и славно! — он тоже вздыхает, шумно, с облегчением. И вообще, ему надоело беседовать с ее затылком. Перехватывает покрепче, чтобы перевернуть ее на себя сверху.
Он забыл, какой дурацкий узкий диван в холле. В результате сам пребольно грохнулся на пол, Аленку хоть успел отпустить.
И теперь он сидит на полу, потирая ушибленный бок, и смачно, с чувством ругается. А она тоже сидит, но на диване, и смотрит на него сверху вниз.
— Вот теперь я верю, что это действительно ты, Тима. Только ты можешь так… выражаться.
— А до этого не верила?
— А до этого мне казалось, что это сон.
— Нифига себе сон! У меня в плече стекло торчит!
— Что?! Откуда?
— Бокал тут какой-то разбился…
— Ой, черт! Подожди, я сейчас!
Она убегает в ванную, оттуда кричит:
— Я сейчас аптечку принесу! Снимай футболку!
Послушно стягивает футболку, на белой ткани действительно алое пятно.
— Покажи! Ой, кошмар. И вправду стекло…
Колдует над его плечом, потом к коже прикасается что-то мокрое, больно! Он шипит.
— Тихо-тихо, — дует. — Вот как ты так умудрился?!
— Это ты мне скажи, какого черта у тебя тут столько стекла? Бокал, бутылка. Пепельница! С чего это ты курить вздумала?
Пауза. А потом, тихо:
— Я выживала, как могла…
Он поворачивает голову. Вряд ли он так увидит ее лицо, но хочет, чтобы она его услышала.
— Прости.
Она вдруг порывисто обнимает его сзади, руками поперек твердого живота, щекой к голой спине.
— Тима… неужели ты действительно вернулся?… Насовсем?…
— Нууу… не то, чтобы насовсем…
— Тима!.. — задыхается от возмущения она.
Накрывает ее руки своими.
— Я же учиться буду… а это в другом городе. Но…
— Ты вернулся ко мне?! Или нет?!
— Конечно. Конечно, вернулся. Я же сказал.
— Скажи еще раз.
Вздыхает. И, негромко и прикрыв глаза:
— Люблю.
— Ты ужасный человек, Артим Литвинский. Но я тоже люблю тебя.
Они так долго еще сидят, в переменчивом свете от телевизора, на полу, обнявшись, среди осколков разбитого бокала.
* * *
— Скажи мне, зачем ты приезжала тогда? Ты же знала, что я сам через две недели приеду?!
— Две недели — это много. Я соскучилась. И потом — ты же был рад. Тебе было приятно. Я прекрасно помню, КАК тебе было приятно.
— Было, — нехотя соглашается Литвин. — Но какого черта ты поперлась в Академию?!
— Я хотела повидать кое-кого… из знакомых своего отца. Он же там преподавал какое-то время, ты помнишь?
— Хрен такое забудешь, если его фотография висит в главном холле!
— Арти, да в чем дело, скажи мне? Чем это тебя так расстроило?
— Расстроило?! — он недовольно фыркает. — Ты знаешь, как меня теперь в Академии называют? После того, как узнали, что я имею честь быть бойфрендом дочери самого Бертрана Деларю?!
— Как?
Он морщится и отвечает. С явной неохотой:
— Деларю-Младший.
— Правда?
— Кривда!
Арлетт звонко хохочет.
— Что, смешно тебе?
— Ну, это же правда смешно, Арти!
— Нифига не смешно! Я уже и объяснять пытался, и говорил, и по-хорошему, и по-плохому. Без толку! — раздраженно.
— Я надеюсь, не побил никого? — подначивает его Арлетт.
— Уже подумываю об этом, — мрачно отвечает он, прихлебывая кофе.
— Ты еще и драчун, Арти, — Арлетт игнорирует его нахмуренные брови. — Чем тебе фамилия Деларю не угодила?
— Ничем. Мне моя больше нравится.
— Ну, это легко исправить.
— Каким образом? — настороженно.
— Ну… просто стань Деларю… по-настоящему.
— Как это?!
— Тима… выходи за меня замуж.
Он поперхнулся так, что у него кофе пошел носом. Кашлял, вытирал лицо салфеткой, потом смеялся до слез.
— Тебе смешно, Арти?
— Очень, — он чуть ли не хрюкает от смеха.
— Прекрасно, — пожимает губы она. — Я очень рада повеселить тебя.
Пытается встать, он перехватывает ее руку.
— Ох, Ален, погоди!
Еще одна салфетка, вытирает лоб, блин, кофе даже там.
— Слушай, ну это как-то…
— Я все прекрасно поняла, Артим.
Даже Артим? Мы надулись? Какая прелесть…
— Послушай, — пытается быть серьезным, но дико хочется ржать от одной только фразы «Тима, выходи за меня замуж». Никогда бы не подумал, что услышат такое в свой адрес! — Не знаю, как тут у вас в Европе… может, мужики и выходят замуж, толерантность там и все такое, — титаническим усилием воли давит еще один приступ несвоевременного смеха, — а у нас в России мужчины замуж не выходят.
— Совсем?!
— Совсем. Женщины замуж выходят. А мужчины — нет. Они женятся.
— Ой, — Алька понимает быстро. Даже смущенно улыбается. — Я неправильно сказала?
— Совершенно неправильно.
— А как правильно?
— Знаешь, что? Давай уж лучше я скажу правильно. А то ты опять что-нибудь ляпнешь.
Она смотрит на него выжидательно. А Артем вдруг произносит, неожиданно для самого себя и легко:
— Выходи за меня замуж.
— Это предложение руки и сердца?
— Нет, — он отпивает кофе. — Это просто формальность.
— Формальность?
— Конечно. Мы живем вместе, нам хорошо вдвоем. Мы любим друг друга. Лично мне больше ничего не нужно. Но если уж тебе так хочется замуж…
— Хочется! — произносит она, вздернув подбородок и с вызовом глядя ему в глаза.
— Валяй, — пожимает плечами. — Замуж так замуж. Я не против.
В ее взгляде — недоверие и изумление. Молчит.
— Или что… — он вдруг подозрительно сощуривается, — тебе нужно белое платье, фата, цветы, вот вся эта… ерунда?!
— А если и так? Это что — преступление?
— Это ужасно, — он неверяще качает головой. — Это преступление против человечности! Скажи, что ты пошутила! Давай просто распишемся в посольстве и все, а?
Она снова молчит.
— Вот так вот, да?… — он театрально вздыхает, с видом великомученика закатывает глаза к потолку. — Ну, если тебе очень сильно хочется…
Арлетт не выдерживает и смеется. Встает из-за стола, подходит к нему, садится верхом на его колени. Пальцы ерошат волосы на затылке.
— Испугался, Арти?
— Ну, не то, чтобы слишком испугался. И если уж тебе так это нужно…
— Единственное, что мне нужно — это ты! Целиком и навсегда.
— Ну, это пожалуйста. Забирай!
— Целиком?
— Целиком. И учти — вместе с фамилией!
— Да? И как я буду называться тогда? Арлетт Литвинский?
— Арлетт Литвинская.
— Ой, — она морщит нос. — По-моему, звучит ужасно.
— По-моему, тоже, — соглашается он. — Но я не настаиваю.
— Я могу оставить свою фамилию?
— Можешь.
— Спасибо, — церемонно. — Я подумаю.
— На счет фамилии — думай. Насчет всего остального — вопрос решенный. Чтобы к этой теме больше не возвращаться.
— То есть — я не могу передумать выходить за тебя замуж?
— Нет, не можешь.
— Ужас, — смеется Алька. — Ты тиран.
— Мы, русские, все такие.
— Медведь-тиран, — она уже вовсю хохочет.
— Да. Помни об этом.
* * *
— Арти, вставай!
На каждое ее «Вставай» он отвечает нечленораздельным мычанием, ворчанием, вздохами и попытками спрятать голову под подушку. Приходится стаскивать одеяло.
Литвин садится на кровати, прижав подушку к груди, как самое дорогое и ценное, что у него есть. Недовольный, хмурый, невыспавшийся
— Ну, какого черта, Ален? Дай поспать, а?!
— Тима, ты спишь уже почти сутки. Как настоящий медведь!
— У меня был экзамен! Я, блин, пер тридцать километров! С набором и потерей высоты. Маршрут третьей категории сложности, между прочим! С элементами скалолазания. А еще надо было на точках отмечаться и в заданное время уложиться. И еще груз на себе тащить. А еще… короче, я устал!
Он откидывается назад, прикрывая лицо подушкой. И оттуда неразборчиво:
— Одеяло отдай!
— А ты не хочешь…
— Не хочу! Ничего не хочу! Спать хочу!
— …посмотреть итоговый протокол прохождения трассы…
Он снова резко садится.
— Протокол? Уже? Так рано?!
— Ну, официально результаты будут только завтра, — самым невинным тоном произносит Арлетт.
— Аааааааль… — этот предупреждающий тон ей хорошо известен.
— Но мне, неофициально, по старому… так сказать, знакомству, дали распечатку.
— Покажи!
— А волшебное слово?
— Быстро!
— Не то слово.
Он отбрасывает в сторону подушку, Арлетт поспешно отступает к двери.
— Я тебя выпорю!
— Жду — не дождусь, — это уже из коридора.
— Аленка! Ну, скажи хоть… я сдал?!
Вот теперь тон такой, как надо. Просящий.
— Да, — она возвращается в спальню, садится рядом. — У тебя второй результат. Поздравляю.
— Второй? — сознание цепляется за первое попавшееся слово. — А кто первый?
— А тебе обязательно надо быть первым? — усмехается она. — Там разница между первыми двумя результатами настолько несущественна…
Он кивает рассеянно. Даже не верится, что все позади. Три года весьма непростой учебы, теоретические курсы — «Летнее спасание», «Зимнее спасание», «Первая помощь и неотложная медицина», «Воздушное спасание», «Спасание в особых условиях». А все это еще распадается на кучу отдельных дисциплин: Спасательные работы на скальном рельефе, в снегу, на льду, на горнолыжных трассах и трассах высокогорного скитуринга; взаимодействие с экипажами вертолётов при воздушном спасании; спасательные работы при сходе лавин; спасание из ледниковых трещин; ориентирование; поисковые операции.
Практические занятия, которые не давали расслабиться — лыжные и пешие походы, восхождения, скалолазание. С горнолыжной подготовкой у него проблем не возникло, и корки альпийского инструктора он получил почти сразу. Курсы санитаров по линии Красного Креста. С десяток реальных спасательных операций, в которых он принимал участие, как стажер. Да всего и не перечислишь.
А в самом начале… Спустя пару недель после поступления он смирился с мыслью, что он, Артем Литвинский, белый гид и бла-бла-бла — лох полный по целому ряду направлений, затолкал попранную гордыню куда подальше и взялся за занятия всерьез.
И теперь… теперь это все позади. Даже не верится…
— Поздравляю тебя с зачислением в «альпийский спецназ», — Алька обнимает его за плечи. — Рад? Что-то по тебе не видно…
— Конечно, рад. Просто до сих пор поверить не могу…
— А я вот не могу поверить, что теперь замужем за настоящим альпийским спасателем. Такая честь, — она пытается его рассмешить, растормошить.
— Привыкнешь, — он обнимает ее в ответ. — Я ж привык к мысли, что сплю с дочкой самого Бертана Деларю.