Часть вторая · Кошки-мышки

Говорят, время лечит все раны. Потертая истина, известная любому ребенку. Только что делать, когда ты одинока, слаба и раздавлена? Когда твои минуты прекратили свой бег и даже сон, отмеряющий новый день – крохотную жизнь, – исчезает и больше не является к тебе?

Я не знала, где правда, где ложь. Я запуталась, кто друг, а кто враг и кого стоило бояться. За дни мытарств с Василием я потеряла нечто очень важное, придававшее хотя бы немного смысла моей жизни. Ианса умерла. Отчего-то эта мысль отдавалась болью в грудной клетке. Теперь не осталось ничего, кроме бесконечного чувства усталости. Наверное, глубоко внутри я все-таки считала скрытую деревню своим неприступным далеким домом.

Пришло время вернуть похищенное и незаконно присвоенное мной. Стать Берегиней Иансы предназначалось не мне, я украла чужое и принесла смерть.

Помочь мне могла лишь Верховная. Убегая от Лопатова-Пяткина, я прекрасно понимала, что за мной все устроят охоту: и Окия, и Василий. Надо было бежать без оглядки, только рыдающая душа требовала прощания с Иансой.

Но решиться и пересечь полог, по-прежнему скрывающий пепелище деревни, оказалось не так-то просто. Стоя у заветной черты и позволив болотному демону спокойно кружить в небе, я никак не могла сделать последний шаг. Страх Божий призывно лаял, то и дело ныряя под полог, исчезая и появляясь вновь. Вместе с его метаниями границы колыхались, будто коленкоровая занавеска на окне, и до меня вместе с ветерком доходил неожиданный чуть заметный запах сгоревшего хлеба.

Обессилев, я села на мокрую траву, разглядывая сухими горящими глазами пустошь, какой представлялась извне скрытая деревня. Сверху крапал мелкий дождик, и его крохотные капли падали на лицо и слезами скользили по моим бескровным щекам. Поднявшись, я покрепче перехватила повод волнующейся лошадки, чувствовавшей сильное колдовство Хранителей, и перешагнула невидимую тонкую стену.

Меня накрыл одуряющий запах жасмина и пепелища, а еще чего-то страшного и густого, отчего желудок сжимался в пульсирующий комок. Маленькие мохнатые елочки по-прежнему топорщились у разбитой и размякшей дороги. Полог все так же блестел зеленым небосводом с бегущими огоньками, но внизу под горой поселился хаос. На месте некогда добротных изб дымились черные остовы. На длинной извилистой улице лежал мертвый дракон с переломанными крыльями. Кобыла нервно фыркала, чувствуя вокруг себя погибших. Стоило повернуть голову, как рядом с обочиной я увидела изуродованный труп, практически разрубленный пополам. Едва справившись с подступившей к горлу тошнотой, я пошла вперед, стараясь глядеть себе под ноги, где во всех лужах вода плескалась мутная и бурая, пахнущая кровью. Переступив через разодранный сапог, я зажмурилась.

Было страшно и мерзко. Казалось, что сейчас павшие здесь все одним разом поднимутся, схватят свои мечи и набросятся на преступницу, обязанную защищать их, но вместо того явившуюся к ним с убийцами.

Башня храма темнела почерневшими обожженными боками, на широких ступенях валялись осколки каменного дракона – символа Иансы, свергнутого вандалами. Вход оскалился черным провалом. Меня трясло, как в болезненной лихорадке, и ужас затопил все мое существо. Я привязала кобылку и непроизвольно огляделась, боясь увидать нежданных соглядатаев, потом вошла в холодную пустоту башни. Меня окружила полумгла, пахнущая пылью и гарью, вход прямоугольником светился за спиной, обещая путь к отступлению.

Я точно знала, какой хочу увидеть Верховную. Сглотнув, я крикнула в пустоту:

– Выходи!

Страх Божий затрясся в моих руках, спрятав мордочку в складках рубахи, и тихо заскулил.

Тишина в ответ. Только глумливое эхо, облетев вокруг, затерялось в перегнивших перекрытиях.

– Выходи! – еще раз повторила я, теряя последнюю призрачную надежду. – Мне нужно с тобой поговорить!

Ничего. Дух ушел вместе с жизнью Иансы. Проклятый граф смог убить даже его. Я резко развернулась и направилась к выходу, чувствуя себя совсем подавленной. Твердые шаги отдавались звоном в пустоте.

– Решила уйти? – вдруг произнес до боли знакомый голос.

От страха подогнулись колени и на затылке зашевелились волосы. Я сглотнула и медленно оглянулась. В центре залы стояла одинокая фигура с растрепанными седыми волосами, в стареньком платке, наброшенном на плечи. Лицо знахарки было бледно и серьезно, морщины прочертили открытый лоб.

Слезы застили глаза, потом вдруг по холодной щеке пробежала капля, оставив соленый след. Я громко шмыгнула носом, не сводя взгляда с такого родного и такого далекого лица, и с трудом выдохнула:

– Матрена…

– Хочешь уйти? – снова повторила Верховная, и я прекрасно поняла, о чем она. – Не каждый может нести чужой крест, не каждый знает, как распорядиться дарами.

– Как вернуть тебе чертов Оберег Иансы? – резко спросила я, вытирая слезы рукавом. – Мне ничего не надо! Я хочу, чтобы все это закончилось для меня!

– Для Иансы уже закончилось. – Дух приблизился ко мне так неожиданно, что я шарахнулась назад, почувствовав струю холодного воздуха, разгоняемого казалось бы бестелесным созданием. – Я говорила, чтобы ты не возвращалась сюда, Берегиня. Да ты никогда никого не слушаешь, живешь по своим меркам, плещешься на мелководье и боишься в глубину смотреть…

Внезапно на меня нахлынула волна злобы. Как смеет дух обвинять меня? Что он сделал, чтобы защитить деревню?! Сжатые губы знахарки дернулись в усмешке, и я тут же получила ответ на свою гневную мысль:

– Я только направляю, а защищать должна была ты! Берегиня Иансы! Что ты сделала, чтобы спасти свой дом? Ничего! – От духа пахло мятой и мелиссой, как от Матрены.

Сердце у меня защемило.

– Забери! Слышишь? – прошептала я. – Дай мне вздохнуть, дай уйти. Навсегда. Забери Оберег. Меня не отпустят, пока боятся. Забери. Ведь хуже может стать, если его отнимет кто-нибудь другой.

– Ты трусишь, Берегиня, – покачала головой знахарка, и губы ее сложились в изломанную линию. – Хранители пред тобой как на ладони. Невиданный пир – выбирай любого, и его дракон станет твоим. Одного, второго, третьего, пока своего не найдешь. Не властна над тобой смерть древних ящеров, это они погибнут за тебя.

– Забери, – снова повторила я.

– Нет. Ты сама взвалила на себя непосильную ношу. Ты играючи прочла заклинание и жила играючи. Носилась по городам и деревням, забыв о долге. Теперь проклят род Хранителей. И ты проклята. Ты сама выбрала, никто по доброй воле не давал тебе заклинания, в руки не вкладывал, глаза не заставлял смотреть. Я благодарю тебя за свободу. А тебе с этих пор не знать забвения. Никогда. Навсегда.

Она исчезла, унося с собой запах мяты, а вместе с ней и сама жизнь окончательно покинула Иансу…

Совсем скоро за мной начнут охоту. Одни – чтобы отобрать Берегиню, другие – отомстить за мои прежние подвиги. Решение спрятаться в Роси, огромной и безграничной, куда стремились все отверженные из Окии, после всего произошедшего показалось мне самым разумным. Только небесные силы осерчали на меня, и моим меркантильным планам не суждено было осуществиться.

Каждая ночь превращалась в мучение. Я силилась задремать хотя бы на часок, ворочалась как окаянная с боку на бок, переворачивала нагретую уже с двух сторон подушку и сдавалась – все бессмысленно, сна не было ни в одном глазу. Зато стоило забрезжить утру, как я проваливалась будто в черную яму на часок-другой, а по пробуждении витала в изнуряющем полусонном тумане, страдая от бьющих в голове барабанов и ломоты во всем теле. Бессонница грозила меня доконать.

Золотых хватило как раз добраться до границы Тульяндии да еще на фальшивые документы. Справиться с дорожными расходами я могла только одним способом – попытаться продать браслет Королевская Невинность. Украшения было жалко. Подпорченное, оно вряд ли пойдет даже за четверть первоначально предложенной за него суммы, да выбора все равно не оставалось.

Скрытыми тропками, подальше от глаз людских, ночуя на самых паршивых постоялых дворах, где завшиветь – что плюнуть, на последние гроши я доехала до Кузьмищева, где и намеревалась сбыть с рук дорогую побрякушку.

Но, как говорится, люди полагают, а Бог располагает. И надо отметить, расположил он все самым для меня преподлым образом, перекосив все планы.

Неприятности начались сразу по моем прибытии в Кузьмищев – средней величины провинциальный городок, где, как я слышала, проживал известный на все бывшее Тульянское королевство ростовщик. Он вроде бы отошел от крупных дел, но изредка подрабатывал скупкой краденого.

Про него ходило много слухов. Поговаривали даже, мол, он сын приходского священника. Вот уж точно, «черный кобель» в семействе белых пуделей. Хотя не мне судить, сама хороша. Моей родословной любой Глава Совета Окской Магической республики позавидовать может. Ведь я даже в институте благородных девиц училась когда-то и гаммы на рояле недурно играла, а на трех иностранных языках по сей день чудесно изъясняюсь. Ну, может, не так уж… но послать к черту на немском, фрацеском и бейджанском точно сумею.

Я криво усмехнулась и въехала в ворота города Кузьмищева, миновав каменный мост, перекинутый через глубокий ров, опоясывающий городскую стену.

Теплый май обнял веси, разукрасил изумрудными красками деревья и траву, заставил воздух пахнуть сиренью. Вечер медленно опускался на город, пряча в тень высокие стены. Солнце плавно уплывало за пожарную каланчу, и позолоченные купола городского храма блестели в золотистых косых лучах так ярко, что невозможно было поднять глаз.

Средства позволяли остановиться лишь на дешевеньком постоялом дворе, куда приличная публика вряд ли заглянет. Горничные здесь имели вид прохиндеек, а манеры самые отвратительные. Особенно стало досадно, когда заказанную мною горячую воду для умывания так и не принесли. Кое-как расположившись в небольшой комнатке, я прикрыла распахнутые окна, чтобы демон не смог сбежать. Тут же стало невыносимо душно.

– Страх, ко мне! – позвала я беса.

Тот, летучей мышью повиснув на потолочной перекладине, лениво зевнул и гулко тявкнул, прикрывая желтые круглые зенки.

– Страх, лети сюда, чудище болотное!

Демон на призыв не отозвался, только с жалостью покосился на закрытое грязное оконце. На шее твари поблескивал бриллиантовый браслет с уродливой потемневшей выемкой аккурат посередке.

– Даже не думай! – предупредила его я. – Ко мне, я сказала, тявкающая шавка!

Страх не отреагировал. Подхватив полотенце и подпрыгнув повыше, я хорошенько охадила нахала по макушке подшитым концом. Демон дико залаял и кинулся в мою сторону. В следующую минуту уже я, размахивая линялой тряпицей, отгоняла от себя разозленного беса и тихо охала, когда тот не сильно, но больно хватался острыми когтями за волосы.

– Поганка! – проиграв бой на первых же секундах, прошипела я, укушенная за палец.

Из ранки сочилась кровь.

– Чтоб тебе голодно было, дрянь!

Демон мук совести не испытывал. Уселся на спинку перевернутого стула и подозрительно разглядывал меня, ожидая моего следующего шага.

– Эй! – забарабанила в дверь горничная. – Что у вас происходит?!

– Собачку вылавливаю! – отозвалась я, удостоверившись, что дверь закрыта на засов.

– У нас нельзя с животными. Животных всех в конюшню!

– Да она ручная! – Я молниеносно сдернула с кровати потертое замусоленное покрывало и прошипела тихо: – Не хочешь отдать браслет по-хорошему, не обессудь! – И накрыла им демона.

– Что?! – кричала в коридоре девица. – Я воды принесла! Собачку вниз спустите! Хозяин увидит ее в нумере – выгонит вас взашей!

– Ага! – Не ожидавший с моей стороны такой подлости, демон бился под покрывалом, нервно тявкал, жалобно скулил и откровенно рычал, чем с лихвой выражал свое злобное настроение.

– Вода-то нужна?! – не унималась горничная.

– Нужна!

Подхватив заплечную сумку, я ловко впихнула в темное мешковатое нутро беса. Тот только взвизгнул и свирепо залился самым отвратительным лаем.

– Че-о-о-орт! – Сумка выскользнула из рук и шлепнулась на пол. Демон, видать, шмякнулся сильно и даже примолк. – Только собачку спрячу! Ну вот и я!

Громыхнув деревянным засовом, я распахнула дверь и застала горничную самозабвенно подглядывающей в замочную скважину двери напротив. Кувшин одиноко стоял посреди коридора. Признаться, я опешила.

– Эй, – кашлянула я. – Кипяток заноси!

– Бери! – Девица лениво разогнулась.

Рядом с ногами из комнаты выскользнула шевелившаяся торба и налетела на кувшин. Звякнув, жестянка опрокинулась, выплеснув на вытертую дорожку воду.

– Боже мой! – Горничная испуганно прикрыла рот ладошкой и прижалась к стене.

– Собачка! – Я поспешно схватилась за длинную ручку и попыталась затащить суму обратно.

Страх Божий залаял и устремился к девице. Та взвизгнула и, отпрыгнув к окну, проворно залезла на подоконник и поджала ноги, открыв белые чулки и дешевые туфли.

– Воды не надо больше! – рявкнула я, затащив торбу обратно в комнату и захлопнув дверь.

– А кто за эту платить будет? – заорала та в ответ, поразив меня до глубины души.

Какая, однако, нахалка!

И все-таки сон сморил меня. Вроде прилегла всего на секундочку, дать отдых уставшим за долгую дорогу чреслам, а открыла глаза, когда солнце уже село и в комнате с закрытыми окнами стало нечем дышать. Рубаха от жары взмокла, голова превратилась в гудящий чугунный шар. Торба с демоном закатилась под кровать, и теперь оттуда раздавался тихий и очень жалобный скулеж. Подозреваю, Страх пребывал в том плачевном состоянии, когда любой уважающий себя болотный демон, нечаянно выбравшись на свободу, будет просто обязан отомстить за нанесенную до глубины души обиду и перегрызть вражине, то есть мне, глотку. С такими мыслями я и отправилась к ростовщику.

Лавка упомянутого господина пряталась на узкой улочке в трущобах, куда даже днем боялись заглядывать стражи, и добраться до нее было возможно лишь через городской рыбный рынок.

Здесь проведение и подбросило мне первую, но не самую отвратительную каверзу.

Заглянув по случаю к травнице, я прикупила сонного порошка, за версту воняющего валерьяной. Страх, утомившись от безуспешных попыток выбраться, затаился и злобно ждал, когда в нутро торбы сунется моя рука, тогда бы он смог оттяпать, скажем, мой мизинец. Пришлось спрятать мешочек со снадобьем в карман. Чего зря рисковать? У меня лишних пальцев не имеется.

Вокруг толпился и галдел торговый люд. Пахло жасмином охранных заклятий и смрадным душком от прилавков, где парились в вечерней духоте большие пучеглазые рыбины. Я без особого интереса глазела на товары, скорее для тренировки, нежели для наживы стащила у пухлощекого бородатого купца кошель, скрывавший в себе единственный золотой и специально выставленный для глупых воришек. Потом, не мудрствуя лукаво, я сунула рубль в карман уставшей женщины, за юбку которой хватались трое чумазых малышей с большими и мокрыми, как у рыбин, глазами. Тут же мне пришлось пожалеть о содеянном и обругать себя дурным словом за необоснованную добросердечность. Разозленная сверх всякой меры, я заторопилась к выходу.

На рыночной доске объявлений, как раз поверх моего же потрепанного портрета, приколотили свежий газетный лист. Зеваки толкались рядом, читая набранные типографским шрифтом буковки, и возмущенно галдели. Они обсуждали очередное преступление Лопатова-Пяткина – «убийство полюбовницы и подельницы Натальи Москвиной».

Тут я и почувствовала слежку за собой. На секунду дыхание перехватило от страха и закололо под ребрами. Кто смотрит? Хранитель какой признал или же стражи? Чуть оглянувшись, вроде случайно, я приметила двух типчиков, не сводящих с меня глаз. Лица оба имели весьма гнусные, с напомаженными блестящими усиками. На кудрявых головах обоих скособочились дешевые картузы. На шеях зеленели свеженькие амулеты-щиты от арбалетных болтов. Здоровяков единственно отличал рост, один молодец макушкой доставал другому до плеча.

Признаться, в первый момент я испытала буквально нечеловеческое облегчение. Потом стало смешно. Похоже, своей неловкой кражей, не обогатившей меня ни на медяк, я перебежала дорогу местным умельцам, и те теперь жаждали расправы над незнакомой выскочкой.

Скорее всего, высокий, с большими, совсем неворовскими руками и слишком толстыми короткими пальцами, промышлять карманником вряд ли мог – сноровки бы не хватило. Он лишь наваливался на жертву своим богатырским весом, и пока незадачливый покупатель рвал глотку на «неуклюжего увальня», низкий без особых препятствий и вытаскивал кошель. Ловко, но неоригинально. Самый «смак» в карманном деле – незаметно буквально на мгновение прижаться, развязать шнурок кошелька и быстро спрятать чужое богатство себе в карман. Вот настоящее искусство, которое, собственно, я и продемонстрировала всего пять минут назад. Наверное, обворованный купец уже обнаружил кражу и довольно улыбается в бороду, радуясь, как малое дитя, что провел наглых воришек.

Уходя от преследования, я петляла между рядами и старалась затеряться в толпе. Но когда поняла, что не могу оторваться, спряталась под прилавком, нюхая тухлые рыбьи потроха, чем развеселила до слез усатого торговца. Когда мужички, три раза пробежав всего в сажени от меня, сдались, я дала деру.

Знать бы, к чему приведет моя шалость с пустым кошелем, в жизни бы не сунулась в чужие владения. А пока передо мной стоял темный добротный дом с высокой изгородью, вновь отремонтированным крыльцом, сожженным до основания сараем во дворе и свернутой с петель калиткой. Видать, ростовщик не так давно пережил набег местных жителей. Знакомая картина. Сначала закладывают последние ценности, а потом пытаются их силой вернуть. Глупо и неосмотрительно. Не сомневаюсь, зачинщики теперь гниют в исправительном доме, ведь все скупщики крепко повязаны с местной властью и платят ей неплохую мзду.

Из дверей, едва не сбив меня с ног, выскочила высокая заплаканная женщина. Она быстро покрыла растрепанную голову застиранным платком и кинулась прочь от проклятого места и ненавистного хозяина заведения. Я же, наоборот, весьма уверенно шагнула внутрь темной и очень душной горницы. Убранство приемной не отличалось особым шиком: большой прилавок с вытертым сукном, шкафы у стены, занавешенные зелеными портьерами окна. Вокруг пахло старьем и приторным жасмином охранного амулета от воров, висящего на притолоке вместо подковы. Свое присутствие ростовщик выдал тихим, будто мышиным, шуршанием в углу.

– Эй, любезный! – окликнулаего я.

И предо мной явился занимательный господин с блестящими, гладко причесанными на идеально ровный пробор волосами, с усиками, острыми кончиками щеголевато топорщившимися вверх, к щекам. Мятый мешковатый камзол делал ростовщика похожим на конторского счетовода, а черные нарукавники только усугубляли представление.

– Ко мне-с? – тихим, каким-то неприметным голосом спросил хозяин. – Добро пожаловать, так сказать.

– Я бы не стала желать добра пришедшему к ростовщику, – хмыкнула я, а Страх Божий нетерпеливо зашевелился в суме.

– Чего хотите-с? Продать, купить-с?

– Продать. – Я так быстро подошла к столу, что господин испуганно отшатнулся. – Меня зовут Наталья Москвина, и я хочу продать браслет Королевская Невинность.

Нового знакомого перекосило, а кадык на тонкой шее, нелепо торчащей из крахмального ворота рубахи, быстро заходил.

– И почему я, некоторым образом, должен вам верить-с?

– Ага, – кивнула я и решительно развернулась. – Хорошо. Думаю, в Истоминском меня встретят с большими почестями.

– Эй! Постой! – поспешно окликнул тот, и его каблуки застучали по деревянному, давно не мытому полу. – Чего так-с горячиться? Покажи товарец, поговорим-с!

Я широко и довольно ухмыльнулась, пока ростовщик рассматривал мой затылок, а потом с самым безразличным видом вернулась. Мужчина вытянул длинные худые руки вдоль тела и резко мотнул головой.

– О вас, любезная госпожа, некоторым образом, наслышан-с. Позвольте отрекомендовать-с себя. Прохор Погуляй-с! Оценщик, ювелир-с, некоторым образом.

– Ростовщик, одним словом, – подытожила я и тут же перешла к делу, полагая, что официальная часть закончена и теперь мы оба знаем – друг перед другом стоят два отменных негодяя, обманувших в своей жизни не один десяток доверчивых бедолаг. – За Невинность хочу семьсот золотых, но сразу предупреждаю, браслет подпорчен, потому и отдаю так дешево.

– Посмотреть бы-с.

– На картинках не раз видел.

– Сто золотых-с.

– Ты шутишь?

– Триста-с.

– За эти деньги я тебе его даже показывать не буду! Семьсот моя последняя цена! – отрезала я. – Вставишь горный хрусталь, никто подмены не заметит, за полную стоимость сбудешь.

Сумка на плече зашевелилась с двойным усердием.

– Хорошо-с. – Ростовщик схватился за сердце. – О боже! О боже! Ну пусть, ну пусть, ну… Триста пятьдесят-с! – выдавил он предсмертным шепотом.

– Вот уж не надо грязных торгов. За такие вещи не торгуются! – Страх самым непостижимым образом изловчился и через ткань схватился зубами за цепочку, болтающуюся у меня на поясе портов вместо ремня.

– Ладно, четыреста! Вы режете меня без ножа-с!

– Ладно, шестьсот девяносто, – сдалась я, испугавшись, что несчастного хватит удар и я совсем не получу денег. – И золотые все пересчитаем.

– Ну хотя бы шестьсот, – всхлипнул тот. – И дай же на него глянуть-с, хоть одним глазком.

– Деньги отдашь тут же?

Он истерично закивал, отчего на макушке затопорщилась блестящая слипшаяся прядка.

Демон звучно завыл и так дернулся, что сумка со шлепком слетела на пол и укатилась к стене. Погуляй изумленно кашлянул.

В царящей тишине Страх неожиданно громко тявкнул, отчего и я, и Прохор вздрогнули.

– Хорошо, я сегодня уступчивая. Шестьсот пятьдесят, и сам снимай браслет с шеи болотного демона, – облизнув губы, быстро предложила я.

– Чего? – крякнул Погуляй.

Я наморщила лоб:

– Видишь, сумка шевелится и тявкает? Вон там и есть браслет.

– Внутри собачка-с? – с надеждой прошептал мужичишка.

– Некоторым образом… Там премилый зубастый кобелек с несговорчивым характером. Браслет на нем. Пришлось подстраховаться: у зверя-то украшение не отнимут. Хотя его прежний хозяин предупреждал, что бесу нельзя блестящие штуки вешать: он, как ворона, расставаться не хочет.

– Ага. – Поверенный не понял ровным счетом ничего. – А что случилось с прежним хозяином? – живо заинтересовался он, перебивая мои наигранные стенания.

Перед глазами тут же представилось окровавленное тело Степана Тусанина с торчащим из спины острым колом.

– Погиб.

– Ага… – Прохор нервно почесал гладко выбритый подбородок и после паузы осторожно спросил: – Его ведь не песик загрыз?

– Нет, – хохотнула я. – Не песик.

Страх Божий крутился юлой, выделывая невиданные фортели в темном душном нутре мешка. Сума скользила по полу, узелок шнура, затягивающего горловину, тихонечко и незаметно ослаблялся. Мы, захваченные азартом торга, сообразили, что пора улепетывать, только заслышав, как по полу царапнули острые тонкие коготки. Болотный демон выбрался из своей темницы. Стоя на четвереньках, он расправил крылья и буравил нас недобрым желтооким взглядом. Тусклый лучик, пробившись сквозь щелку между портьерами, ненароком скользнул по уникальному браслету и рассыпался по обшарпанным стенам слепящим сиянием.

– Эт-эт-это и есть ваш песик? – пролепетал Прохор, а в следующее мгновение мы вместе выскочили на крыльцо, громко хлопнув дверью. Следом за нами об нее ударился мягкий тявкающий комок.

– В жизни такого не видывал! – выдохнул Погуляй, обтирая испарину на лбу.

– Ага, перекрестись, как в детстве отец учил, – отозвалась я. В горнице что-то билось, падало и громыхало. – Кстати, это правда, что твой отец дьяконом был?

– Архиереем. – Прохор без сил рухнул на деревянное крылечко, я присела рядом. – Слушай, дам семьсот пятьдесят! Наплевать, что там с камнем, главное, сама браслет с этого монстра сними. А?

– Ну на такое предложение грех отказом ответить. Когда деньги отдашь?

– Сейчас.

Но вместе с разбитым вдребезги окном Страх вырвался на свободу и слепящей стрелой взмыл в красноватую закатную высь.

– Черт! – плюнула я раздраженно и проводила блестящую точку жалобным взглядом. – Теперь ловить придется… Похоже, обойдется тебе браслет в восемьсот золотых.

– За что еще полтинник? – возмутился тот.

– За доставку. Сумку отдай. Пойду браслет взад возвращать.

Молодцы с гвоздичками ждали меня в подворотне в самом угрюмом расположении духа. Не рассуждая особенно долго, я бросилась прочь, только пятки мелькали.

– Стой, дворняжка! – заорал мне в спину один из них, и оба припустили следом, громко стуча костяными каблуками и ничуть не тише ругая меня дурными словами.

Мы, как полоумные, до темноты в глазах петляли по извилистым улицам. Встречные разбегались в разные стороны. Кто-то, испуганный, посылал нам проклятия. Свернув в обшарпанный переулочек между домами, я налетела на каменную стену и, тяжело дыша, привалилась к ней. Тупик.

Из горла вместе с сипом вырвался идиотский смешок. Глянув на замызганные носы сапог, я уперла руки в бока и крикнула, не оборачиваясь:

– Ну что вам, мужики, от меня надо?

Ответа не последовало. Грешным делом я решила, будто преследователи отстали, но, когда оглянулась, готовая посмеяться сама над собой, обнаружила обоих рыночных воров, перекрывших проход.

– Ты, пришлая, чего хулиганишь? – вопросил низкий, сплюнув через зубы.

От стремительного бега, рожа его покраснела, а гвоздика совсем отвалилась и, понуро свешиваясь с козырька, моталась перед правым глазом.

– Зачем кошель сперла? – Это уже высокий. – Мы с Селиваном видели.

– Раз украла, то делиться надо. Рынок наша территория, – поддакнул ему второй, названный Селиваном.

– Мужики! – Ноги мои казались ватными, а все до одной мышцы ныли от усталости. – Да я ничего и не заработала.

– А это мы сейчас проверим, – сделал ко мне шаг высокий, закатывая рукава и обнажая сильные руки, поросшие золотистыми волосками.

– Эй, мужики, – замахала я на них, отступая и натыкаясь на стену, – ну чего так сразу! У меня есть пять золотых, я отдам половину. Разговоров быть не может. Вы правы – я виновата…

– Кулон у тебя красивый. Правда, Фирсуня? – обратился низенький к подельщику.

Бессознательно я схватилась за Ловца Душ, висящего на длинной серебряной цепочке и вылезшего у меня из-под рубахи. Может, стоит отдать? Чего я, правда, прицепилась так к этой безделице? Но снимать кулон желания не возникало. Слишком много я пострадала из-за этой побрякушки, чтобы так просто с ней расстаться.

Спасение нагрянуло в самый неожиданный момент. Оно серой тенью с крыльями летучей мыши и громким злобным лаем налетело на обидчиков. Мужички от неожиданности сначала кинулись друга на друга, потом, словно коты, которых окатили кипятком, в разные стороны – и с диким визгом вон из проулочка, позволив мне свободно выбраться на пустую улицу. Страх Божий не подкачал – нападал на них знатно, со всей возможной яростью и старанием, вымещая злость за целый день, проведенный в душном нутре сумы. Воры визжали, как дети, отмахиваясь от лязгающего зубами мелкого беса. Хохотнув, в душе я пожелала им удачи, все ж таки коллеги как-никак, и поспешила прочь, но тут Страх тоненько, будто младенец, вскрикнул, а у меня похолодело внутри. Резко остановившись, я оглянулась – летун недвижимо валялся на брусчатке, и по пыльным камням расползалось алое пятно. Высокий, Фирс, зажимал в руках деревяшку с кривым гвоздем на верхушке, видать подобранную здесь же, в куче мусора, и радостно-торжествующе скалился. Селиван, низенький, отплевывал грязную прядку волос, прилипшую к губам, и о колено отряхивал поднятый с дороги пыльный картуз.

Болотный демон отдал богу душу. Сколько жизней у него осталось, я понятия не имела, но если он сейчас все же очнется, то мало нам всем не покажется. После очередной нелепой гибели, происходившей все больше по моей вине, характер Страха все ухудшался. В последний раз едва мне глотку не перегрыз, поганка, еле-еле отмахалась.

– Ну что, девка? – осклабился Селиван, натягивая на кудрявую голову картузик со сломанной гвоздичкой. – Что скажешь?

– Мужики… – Демона надо было срочно прятать в сумку, пока не очнулся. – Дайте зверюшку прибрать в котомку, а то худо будет.

– Худо? – протянул вор, а его приятель тем временем внимательно рассматривал Королевскую Невинность, перепачканную кровью. Браслет буквально орал, что сделан из полусотни крупных, чистых как слеза бриллиантов, а вовсе не из дешевого горного хрусталя.

– Эй, Селиван, – позвал он подельщика, – побрякушка-то у зубастого знатная. За пару десятков золотых уйдет.

Мою Невинность за двадцать золотых рублей?! С ума сойти!

– Ладно, мужики. – Спасти украшение поважнее, чем убрать демона, в конце концов. – Я вам отдам пятнадцать золотых, больше монет не имею, правда, и вот кулон. – Я стянула с шеи Ловца и почувствовала себя нагой. – И его заберите. Только браслет не трогайте. Он ни к чему вам, да и подпорчен хорошенько.

– А чего ты так всполошилась-то? – прищурился Селиван.

– Так жалко. – Я бочком стала приближаться к валяющемуся Страху, из открытой зубастой пасти которого текла слюна и высунулся длинный ярко-алый раздвоенный язычок. – Я ж его в караване взяла, чуть шкурой своей не поплатилась…

– Снимай браслет, – отрывисто приказал «низенький» Фирсу.

– Ну уж нет! – Я непроизвольно кинулась в их сторону.

В следующее мгновение под ногами что-то звонко брякнулось и рассыпалось на осколки. Пахнуло магическим жасмином, я недоуменно глянула на разбитую призму с заклинанием, и неожиданно воздух резко перестал поступать в легкие.

Дышать стало нечем. Ноги ослабели, я рухнула на колени и, хрипя, схватилась за горло. На меня будто петлю накинули и теперь стягивали с неимоверной силой.

– Хорошо, – с трудом произнесла я, выпучив от удушья глаза, – у меня выручки… был… один золотой рубль… и тот вернула. Давайте… мирно… Забирайте… все… только… дезактивируйте заклинание! Задохнусь!

Селиван оскалил коричневатые пеньки зубов:

– Ну с каждым словом все сговорчивее!

Фирс подхватил брошенную сумку, по-хозяйски залез лапищей, проверяя содержимое, но, не найдя там ничего, кроме грязных чулок и помятой грамоты, брезгливо откинул в сторону и нагнулся к Страху.

У меня в глазах потемнело, на лбу выступила испарина, а внутренности охватила паника, как у человека, утянутого в глубокий омут с привязанным к ногам камнем. Я кашляла, плевалась, сипела. Потеряв последние крохи сил, я закрыла лицо ладонями и захлебнулась слезами.

Я уже теряла сознание, когда повеял жасминовый ветерок. Я, сипя, вздохнула полной грудью и мгновенно расслабилась, ощущая ни с чем не сравнимое блаженство. Где-то над головой раздался низкий, будто простуженный голос:

– Веселье, я смотрю, в разгаре?

Улочку озарили зеленоватые вспышки, и мои обидчики повалились недвижимыми истуканами. Я жадно дышала ртом и никак не могла насытиться.

– Савков, – просипела я, – ты мой спаситель!

В следующее мгновение яростный и подлый удар в живот скрутил меня тугим клубком, я даже на секунду провалилась беспамятство.

– Ох, стервец! – промычала я, взвыв от боли.

– Подлость за подлость, Москвина! – прошипел он над ухом, хватая меня под мышки и безрезультатно пытаясь поставить на ноги. – За компостные ямы тебя убить мало.

– Труд облагораживает, – прохрипела я. – Но тебе, как видно, не помогло.

Боль медленно отпускала, где-то внутри чуть ныло, и, кажется, наливался отменный синяк. Когда я наконец смогла разогнуться, то посмотрела в хмурое обветренное лицо Николая. Тот одарил меня злобным взглядом и быстро разжал руки, выпуская из своих объятий.

– Ладно, этот удар я тебе прощаю. Заслужила. Сотри с рожи радость, в следующий раз отвечу. – Я слабой рукой отряхнула порванную перепачканную рубаху, на локтях зияли большие прорехи. – Ты на мое счастье заблудился, что ли? Или же следил за мной?

– Гулял недалеко.

– Ох, соври заново. – Я подтянула порты. – В кандалы заковать, поди, хочешь?

Савков нахмурился.

– Нет? – делано изумилась я, разведя руками. – Тогда ужином угостишь?

Где-то за спиной раздалось тихое грозное рычание. Я застыла, резко замолкнув, и испуганно посмотрела в глубоко посаженные, почти черные глаза Николая.

– Что? – не понял он.

– Бежим, – едва слышно отозвалась я, бледнея от ужаса.

– Что?

– Демон очнулся!

Прежде чем окрестности огласил бешеный яростный лай, мы припустили по улочке. Страх Божий не успел сообразить, как накинуться на нас. Уже на ходу я натянула на шею Ловца и хлопнула себя по карману – все в порядке: и кошель, и сонный порошок на месте. Живем!

Трапезная постоялого двора чавкала и икала, запивая ужин дешевой медовухой, поданной бесплатно в честь крестин внучки хозяина заведения. Я вяло ковырялась в тарелке и поминутно зевала до хруста в челюстях. Савков ел со смаком, периодически сморкаясь в льняную салфетку и вытирая ею же блестящие масляные губы. На его небритом, заросшем черной щетиной лице застыло отсутствующее выражение. Я же внутри напряглась от ожидания.

Пока Николай распоряжался насчет ужина, я вытащила из кармана его плаща, неосмотрительно оставленного на лавке, пухлый кошель и в кружку с выпивкой сыпанула сонного порошочка. Конечно, вечером в столь трагичный для меня момент я была его рада видеть, но дальше в обществе ненавистного друга оставаться не собиралась. Как только он уснет– а судя по дозе порошка, сон будет больше похож на летаргический, – улизну, и поминай меня добрыми словами. А браслет? Браслет можно в любом крупном городе продать, может, не за восемьсот золотых, но тоже недешево уйдет.

Свободных комнат не оказалось, и подвыпивший хозяин постоялого двора, едва ворочая языком, предложил Николаю за один золотой разместиться в моей комнате, а за два – в конюшне. Колдун долго пыхтел, подсчитывая в уме привлекательность альтернативы, потом вытащил из напоясной сумки две монеты и отдал с угрюмой решительностью.

– Чего ты так на меня смотришь? – прогудел Савков, запихнув за щеку кусок мяса, отчего его небритое лицо взбугрилось, как от флюса.

– Да вот тост хочу предложить. – Я подняла тяжелую кружку и растянула губы в улыбке: – За нежданную встречу! Кстати, ты чего делаешь в Кузьмищеве?

– Все-то ты вопросы задаешь! Я, между прочим, тебе жизнь спас, – проворчал он, прихлебывая медовуху.

Я неожиданно для самой себя засмотрелась на его волосы, блестящие в тусклом свете масляной лампы, чадящей под потолком. Седых прядей стало еще больше, на висках и вовсе не осталось черноты.

– Когда я тебе спасла жизнь, то едва не поплатилась своей. Поэтому давай не будем выдвигать взаимных претензий, а то ночи на подсчеты долгов не хватит, – ухмыльнулась я, но как-то вяло и без обычного огонька. От крепкого медового пива в голове уже гудело, а глаза слипались.

Не представляю, как себя чувствовал Савков в моем обществе, после того как мы, некоторым образом, подгадили друг другу существование, но лично мне очень хотелось треснуть его ложкой по лбу, а еще лучше – сапогом в живот, чтоб до синевы, как мой.

– Куда ты направляешься? – Ожидая ответа, Николай на секунду посмотрел на меня, потом зажевал с удвоенным энтузиазмом.

– Пока не решила. – Признаваться, что путь мой лежит в Рось, я не собиралась. Не тот человек Савков, чтобы делиться с ним ближайшими планами.

В трапезной заиграла гармоника, и визгливый женский голос затянул грустную песню. Гости, отмечавшие крестины, нестройным хором подхватили немудреный мотивчик и кто во что горазд заорали так, что с улицы в распахнутые окна стали заглядывать любопытные зеваки.

– А ты куда? – Не нравилось мне, что мы, готовые перегрызть друг другу глотки, пытаемся вести светские беседы, будто хорошие приятели. Это дурно пахнет и совсем не похоже на колдуна.

Тот со своим ответом медлил, поскреб ложкой по пустой тарелке, облизал ее, звонко бросил на стол.

– Откуда я знаю, что не побежишь к своему любовнику с докладом? – Он вытер губы рукавом и скрестил руки на груди.

Спать хотелось неимоверно, комната перед глазами качнулась. И когда я так успела захмелеть? К гармонике присоединилась балалайка, и обе заливались развеселой мелодией. Гости вскакивали со своих мест и кидались в пляс. Пьяненький гармонист с хитрым прищуром разглядывал веселящуюся толпу и в такт музыке притоптывал ногой.

Объяснять Савкову, что с Лопатовым-Пяткиным у нас было лишь деловое соглашение, и не более, – к чему? Я не собиралась ни перед кем оправдываться или отчитываться. Раньше мы с Василием были на одном берегу реки, теперь – на разных. Вот и весь сказ.

– Он хочет избавиться от меня, – пожала я плечами, – и обязательно это сделает, если найдет. Как ты думаешь, я побегу к нему теперь? И знаешь что? Не надо мне ничего рассказывать, потому что мне неинтересно.

– Зато мне очень интересно. – Глаза Николая злобно блеснули. – Что у вас произошло? Ты, Наталья, мечешься из крайности в крайность. Вы с графом то дружите, то нет. Не понимаю я чего-то. Аль ты определиться не можешь, хорошо тебе с ним или плохо?!

Я не выдержала и расплылась в многозначительной улыбке.

– Ты хотя бы представляешь, сколько вы дел натворили, голубки?! – Савков старался перекричать царивший вокруг шум и гвалт, настырную музыку гармони. Сам не замечая, как становился пунцовым от ярости.

– Ко-оленька, – протянула я, – да меня так с детства не отчитывали! Не ревность ли промелькнула в твоих словах, или мне только почудилось?

Николай осекся, бледнея и сжимая губы. Грубый намек на его нелепое и неуклюжее признание тогда, год назад в музее Николаевска, оказался тем самым долгожданным ударом в живот. Колдун не сводил с меня яростного взгляда, а потом через силу пробормотал:

– Я думаю, мы едем в Николаевск. Король Иван хочет заключить мирный пакт с Лопатовым-Пяткиным. Ты станешь откупом. Так было решено и так будет. Завтра поутру трогаемся в путь. Времени мало.

В затуманенном мозгу новость, в другое бы время рассмешившая, не оставила никакого отпечатка, я широко зевнула и встала.

– Меня ты, что ли, заставишь ехать?

Савков поднялся следом и, опершись на столешницу, нагнулся ко мне. Выглядел он на редкость одурманенным, даже заметно зашатался.

– А почему ты решила, будто я один путешествую? – промямлил он заплетающимся языком и не-определенно махнул слабой рукой.

Перед глазами у меня кружился хоровод. Неловко оглянувшись, я вдруг поняла, что двери трапезной надежно перекрыты стражами в красных плащах Тульянского королевского полка.

– Ну ты и сволочь! – расплылась я в довольной улыбке, будто сама мысль, что Савков последний негодяй, поймавший меня со всеми потрохами, доставила удовольствие. – Чего сразу-то не схватил?

– Жрать хотелось…

А потом комната расплылась перед взором, к горлу подступил тошнотворный комок. Кто-то держал меня под руки, куда-то грубо тащил, а ни сил, ни желания вырываться и бежать не осталось. Я плыла по сладостным волнам долгожданного хмельного сна, а далекий чужой голос недовольно повторял, как сломанная шарманка:

– Когда они надраться-то успели? Давай их сюда положим. Вдвоем? А Николай Евстигнеевич не осерчает с утра, все-таки девку давно выловить пытались?

Вокруг было светло, душно и тесно. Хотелось стянуть с себя влажную рубаху и раскинуть руки, но что-то мешало. Какая-то каменная глыба теснила меня, наваливалась и грозилась подмять под себя. Я пошевелилась и открыла глаза, взгляд уперся в обшарпанную стену. Кое-где на побелке появились мелкие темные трещинки, будто крохотные морщинки на лице пожилой женщины. Голова шла кругом, а во рту стояла неприятная сухость. Кто-то горячий и громогласно храпящий прижимал меня к стене, наваливаясь все сильнее. Упершись коленями, я потеснила наглеца. Тот недовольно забормотал, зашевелился…

«Что-то я не понимаю, какой еще наглец?..» – пронеслось в гудящей голове.

Ответ нашелся сразу после того, как сосед хрипло произнес:

– Я щас с кровати упаду.

– Савков? – Я неловко перевернулась, хорошенько ткнув кавалера острым локотком. – Ты чего тут делаешь?

Спали мы одетые. Штанины портов во сне задрались выше колен, и теперь лежать было дюже неудобно. Живот неприятно сводило судорогой, как после хорошего перепоя. Николай не шевелился и больше признаков жизни не подавал.

– Савков! – ударила я его в плечо.

– Ммм?

– Савков, какого рожна мы в одной постели? Я же должна уже быть на полпути к границе Тульяндии… – Пришедшая тут же догадка меня ошеломила. – Так ты, скотина, мне сонного порошка в пойло подмешал?!

От злости я пихнула недвижимого гостя, и тот с грохотом свалился на пол, видать хорошенько приложившись лбом.

– Москвина, мать твою! – Он шустро сел. Его загорелое небритое лицо пересекали алые следы от тяжелой пуховой подушки. – Москвина? – недоуменно повторил Николай, и лицо его озарила изумленная, почти издевательская улыбка.

– Не ухмыляйся так глумливенько, – фыркнула я. – Мы спали полностью одетые.

Тут второе неожиданное открытие заставило мою больную голову заработать в удвоенном темпе – вокруг царил редкостный бардак.

Моя одежда, с вечера собранная в седельные сумки, была разбросана, банные принадлежности раскиданы по столу, мешочек, где я хранила подложную грамоту и деньги, единственный аккуратно висел на спинке стула, совершенно неправдоподобно пустой. Сума, куда я прятала Страха, а намедни и кошель Савкова, разодранная, венчала гору перерытого тряпья, скинутого у стола.

– Наталья, – хмыкнул Николай, – не хочу тебя расстраивать, но, похоже, тебя ограбили.

– Потрясающе! – Что делать – непонятно: то ли смеяться, то ли плакать.

Вор ограбил вора! Невероятное хамство! Что искали, я знала точно – браслет Королевская Невинность. Ну Погуляй, ну мошенник!

– А чего ты зубы скалишь? – рявкнула я раздраженно, сползая с кровати и нарочно стукнув его. – Тебя тоже, между прочим, обокрали!

– Это как? – недоуменно поморщился он и, широко зевая, почесал почерневший от утренней щетины подбородок.

Я попыталась разыскать сапоги. Не было! Похоже, прохиндеи утащили мою единственную обувку.

– Как-как?! – Вытащив из кучи белья весьма фривольную ночную сорочку голубого шелка, купленную мной в момент помутнения рассудка, я обнаружила на ней внушительную дыру и брезгливо отбросила в сторону. – Я вчера твой кошель стащила, а ночью его стащили у меня.

– Ты что сделала? – отозвался Николай елейным голосом, от тона которого меня передернуло.

Осторожно покосившись на колдуна, я поняла, что дело худо. Выражение лица того не вызывало никаких сомнений – сейчас даст по шапке.

– Коленька, ты чего? – Я стала пятиться к окну, делая вид, что рассматриваю на свет отпечаток черной подошвы на спине белой, совсем новой исподней рубахи. – Савков, ну ты чего так злишься-то?

Николай медленно поднялся, распрямился, пошатнулся и стал наступать на меня хмурой темной глыбой, собираясь, видать, одарить хорошей оплеухой.

– Москвина, ты подзаборная воровка…

– На личности не переходить! – предупредила я, ткнув пальцем в его сторону.

– Да я… да ты…

– Николай Евстигнеевич! – заорали из коридора и тем самым спасли мне жизнь. Признаться, дыхание от облегчения перевела. – Вы проснулись?!

Я с подозрением покосилась на дверь. Память об окончании вчерашнего вчера отшибло напрочь. Последнее, что помнилось, – как ужинали в трапезной да запивали пивом. И, видно, говорили о чем-то. Наверное, Николай меня и со своими попутчиками знакомил, раз сейчас так смело в комнату тарабанят.

– Иди сюда, Федор! – гаркнул Савков и кинулся к двери. – Быстро ко мне!

На пороге появился испуганный юноша в красном плаще стража Тульяндского предела, и у меня похолодело внутри. В голове уже проносились быстрые мысли. Сомнений не оставалось – Николай приехал сюда с отрядом. Не случайно он вчера прогуливался по пустому переулку, не воздухом майским дышал, а меня выслеживал да подстерегал. Надо было дать деру, как только от побоев отошла, а не тащиться с ним на постоялый двор. Это помешательство какое-то! Он же фанатик! Видно, преследовал с тех самых пор, как выбрался из сарая в Дудинке.

Меня поймали, но каким же, право, изящным, свежим способом – напоили допьяна, спать уложили, а потом уже и арестовывать надумали! Оригинально!

Мальчишка, бедолага, испуганный грозным видом Главного, трясся промерзшей шавкой, даже кадык на тонкой длинной шее ходил в такт его лихорадке.

– Ник… Ник… Ник… – залепетал он, глотая слова, – мы не знал… мож… ли с дев… но вы… вона, беседовали… вроде…

– Кто ночью заходил в эту комнату? – процедил Николай.

– Никто, никто, никто! – едва не плача, замахал тот руками и шмыгнул носом.

– Тогда почему нас обокрали? – тем же ласковым голосом, каким давеча говорил со мной, заявил Николай, сужая темные глаза-черешни.

Все, конец парню. Отслужился.

Лицо стража залилось нездоровым багрянцем, потом через него стали проступать белые пятна, превращая несчастного в подобие краснушного больного.

– В отставку, – процедил тихо Николай и ткнул пальцем куда-то в темные глубины коридора, – и чтобы больше не видел.

Мальчишку как ветром сдуло, только дверь громко хлопнула.

– Да ты строгий начальник, – осклабилась я, едва сдерживая издевательский хохот.

– Через пять минут выезжаем, – отозвался Николай, не оборачиваясь. Разрядив гнев на первого встречного-поперечного, Савков справился с обуревавшими его чувствами и теперь говорил почти спокойно.

– А я никуда не еду, – отозвалась деловито я, засовывая рубаху обратно в седельную сумку.

– Едешь. И знаешь об этом. Бежать не пробуй, постоялый двор с ночи отцеплен.

– Пошел вон отсюда, – ответила я ровным голосом, чтобы злости не почувствовал, – и прикажи горничной воды принести. И еще, – добавила я уже выходившему колдуну, – пусть какие-нибудь сапоги дадут, а то босой осталась.

За ним тихо закрылась дверь, а я, наполненная до краев темным густым гневом, схватила со стола глиняный кувшин да со всего размаху разбила вдребезги о стену.

Битье посуды всегда помогало, но вот сейчас отчего-то не полегчало.

Попалась, твою мать! Даже не поняла, каким-растаким волшебным образом! Отчего сразу не скрылась? Зачем вела беседы с колдуном? Одно слово – дура!

– На-ка. – Уже знакомый совсем молоденький страж, стоя на пороге и не смея войти, протянул мне мужские сапоги.

Я молча приняла дар, преподнесенный с большой неохотой, и сунула ногу в широкое голенище. Ступня внутри плавала, а жесткая колодка обещала натереть знатную мозоль.

– Поменьше ничего не нашлось? – буркнула я.

– Какие были. Мои. У меня в отряде нога самая маленькая. Вот и приказали – или домой, или сапоги. – Гонец обиженно поджал губы.

Я потопталась на месте, чувствуя небывалый дискомфорт.

– Между прочим, мои лучшие сапоги. Не казенные, собственные, между прочим, – продолжал нахваливать мальчишка, будто продавал их за большие деньги из-под прилавка. – На праздники только и надеваю.

– Да не переживай ты, потом верну как новенькие. У меня поступь легкая, – пообещала я, подхватывая кое-как собранные сумки.

На столе остался лежать кусок коричневого дешевого мыла, подмененного горничной на мое, нежно-розовое, пахнущее лавандой. Она, мерзавка, думала, сразу не замечу. Обидно, черт возьми, я за фунт мыла пятнадцать медяков отдала. Может, ей счет предъявить? А лучше отыскать ее в людских да оттаскать за косы.

– Ну пошли? – обратилась я, последний раз оглядывая коморку: не забыла ли чего?

За полчаса, отведенные мне на сборы, надежда незаметно выбраться на улицу растаяла как предрассветный туман. Под окном дежурили дозорные. Выглянула в коридор – лестницу тоже перекрыли хмурые неулыбчивые стражи, а потом и вовсе встали под дверью, пресекая любые попытки освободиться.

– Подожди… те, – добавил охранник и нервно кашлянул, – я должен это…

Тут и прозвучал последний аккорд моей вольной жизни – в руках у паренька звякнули диметриловые наручники, а я ощетинилась:

– Попробуй надеть, клянусь здоровьем твоей мамы, убью!

– Наденешь! – Николай заглянул в комнату.

Выглядел он на редкость угрюмым и помятым, с налитыми нездоровой краснотой глазами. Мало я ему порошка сыпанула, надо было весь – чтобы заснул надолго. Навсегда.

– Нет.

Меня скрутили в считаные мгновения и, заломив до боли руки, щелкнули наручниками, а мир потерял свое истинное магическое лицо и стал самым обыкновенным. Вместо жасмина в комнате запахло жареным луком, аромат распространялся с кухни на первом этаже. Амулеты стражей перестали отбрасывать зеленоватое свечение и превратились в простые медальоны на шнурках, а мое настроение стало похоже на давешнее состояние болотного демона сразу после пробуждения.

Во всех этих обстоятельствах я предпочла закрыть рот и выдержать гордую паузу.

Вывели меня с помпой, когда постоялый двор трапезничал и мог лицезреть нашу компанию во всей красе: толпа стражей, Глава в черном плаще и пойманная воровка в кандалах. От любопытства постояльцы выглядывали в окна и, не скрывая своего интереса, громко перешептывались. Хозяин же заведения вид имел испуганный и даже несуразный. Уверена, что теперь мой портрет с надписью «Не пускать ни при каких обстоятельствах» украсит красный угол над образами.

– Эй, милейший, – злобно прищурилась я, одаривая мужичка тяжелым пронзительным взглядом, – скажи своей горничной, той, что под дверьми подслушивает, чтобы вернула мыла кусок. Лавандового. Освобожусь – приду за должком.

Спотыкаясь и шаркая, я дошла до своей лошадки. Каждый раз, когда нос великоватого сапога зачерпывал пыль и песок, мальчишка-страж болезненно морщился и тяжело вздыхал, произнося про себя длинную и, несомненно, жалобную речь-прощание, адресованную новеньким дорогим сапогам.

Николай схватил меня под локоток, пытаясь помочь забраться в седло.

– Не надо! – вырвалась я и сморщилась от боли: живот превратился в фиолетовый ноющий синяк. – Ты мне и так уже помог, друг любезный.

Но тогда я еще не подозревала, что подлости судьбы только-только набрали свои обороты и все произошедшее ранее – лишь разминка. Неприятности ждали впереди, причем не одну меня, что особенно согреет мою исстрадавшуюся по справедливости душу.

Это была самая необычная ночь в моей жизни. И она поджидала нас на людном торговом тракте. В небольшом перелеске мы разбили лагерь, расседлали лошадей, развели костер. Мальчишка-страж не отходил от меня ни на шаг, пытаясь реабилитироваться в глазах высшего начальства, получив от него же строгий приказ не спускать с меня глаз. К сожалению, все его усилия выслужиться казались тщетными – высшее начальство старалось в мою сторону не смотреть и тем более не приближаться.

Знает черт, что ждет его в райских кущах!

К полуночи к стоянке стали подтягиваться путники, и теперь наш тихий уголок превратился в гудящий улей из незнакомых людей, сведенных дорогами судьбы всего на одну короткую ночь. Плакали малые дети, охали мамаши, бродили усталые купцы, ржали лошади, пищали комары, сладко пахло дымом костра и горящими прошлогодними листьями. Я сидела в сторонке от всех, вглядываясь в беспросветную темноту. Руки, закованные в кандалы и заломленные за спину, саднили и ныли. Сапоги самым непостижимым образом натерли мозоль, которая сейчас лопнула и доставляла мне ничуть не меньшие страдания, нежели ранки от диметрила на запястьях. Мальчишка крутился рядом, мешая своим суетливым присутствием обдумать сложившуюся ситуацию, казавшуюся совершенно отчаянной.

– Эй ты! – позвала я юнца.

– Меня Федор звать, – отозвался он.

– Эй ты, Федька, – повторила я, – попроси своего Главного – пусть руки веревкой перевяжут. Диметрил кожу разъел, болит сильно.

Тот засомневался, потом окликнул приятеля:

– Трофим, последи, а? Я сейчас. – И через минуту вернулся. – Веревкой нельзя, – извиняющимся тоном отозвался он, – но руки вперед можно сковать. Ага?

– Ну хоть так, – буркнула я недовольно.

Федька до боли напоминал мне Лулу Копытина. Такой же высокий, нескладный, нервный. Надеюсь только, кончит жизнь в своей постели глубоким стариком, окруженным рыдающими внуками и правнуками, а не красным молодцем в грязной убогой конюшне от полушки крысиного яда.

– А почему тебя в диметрил-то? – полюбопытствовал Федор, не догадываясь о моих крамольных мыслях.

На секунду, как наручники сняли, чтобы в следующий момент щелкнуть ими обратно, я почувствовала нежный запах жасмина от амулета моего конвоира и заметила заговоренный мешочек с травами во внутреннем кармане его плаща.

– А почему ты носишь побрякушку от простуды? Кстати, она у тебя разряжается, – усмехнулась я и заглянула юнцу в зеленые с тонкой коричневой каемочкой глаза.

Тот дернулся, как от пощечины, не понимая, чем же я так могла его напугать.

– Ты ясноокая! – почти восхищенно пробормотал он, догадавшись.

– Слушай, а ты случайно не из рода Копытиных?

– Не-э-эт, – отозвался он удивленно и повел носом в сторону костра, где пыхтела жаром походная пшеничная каша и источала непередаваемый аромат. – Ветров я, а что?

– Да так, ничего. Шляпы широкополые носишь?

– Николай Евстигнеевич не разрешает, – тяжело вздохнул тот и боязливо покосился на начальника. – У меня была одна, красивая, с белыми перьями. И шпага, такая длиннющая…

Федор завернулся в плащ, становясь похожим на гладкую черную галку, и вытер сопливый нос о рукав.

Сколько же, оказывается, на свете мечтателей-идеалистов Лулу Копытиных. Да взять того мальчишку из отряда Лопатова-Пяткина. Глупые неоперившиеся птенцы, упорхнувшие из гнезда и родительских объятий к приключениям и свободе! Поначалу они считают, будто окружающий мир добр и приветлив, а когда вдруг замечают его злобный равнодушный оскал, уже бывает слишком поздно что-то менять. Они либо погибают, либо становятся мерзавцами и черствеют внутри, удушенные собственным одиночеством. Я знаю не понаслышке – так случилось со мной. Скорее всего, и с Савковым тоже.

– Держи-ка, – прервал мои мысли и рассказ Федора о ветвистой родословной седовласый усатый страж и сунул мне деревянную миску с кашей. – Ешь.

Я приняла еду.

– Подожди. – Мужчина вытащил из кармана деревянную же ложку, протер ее о плащ и протянул мне.

– Угу, – отозвалась я.

– Не за что, – хмыкнул тот, – кушай на здоровье. – Потом еще постоял рядом, отчего Федор удивленно замолчал и враждебно уставился на пришельца. – Давно бессонницей мучаешься? – вдруг спросил старик.

Я вскинулась. Лицо его, с глубокими, выдубленными ветрами и солнцем морщинами у глаз, светилось жалостью.

– Давно. – Я помешала тягучую кашу. – А ты чего вдруг посочувствовать решил?

– Да просто.

– Ты, Филимон, иди, – ревниво махнул рукой Федор, – тебе к Наталье нельзя. Николай Евстигнеевич не разрешает.

– А тебе разрешает? – хмыкнул Филимон.

Он отошел и уселся рядом с костром, потеснив соратников. Здесь у общего огня отдыхал и Николай. Он чуть кашлянул, попробовал кашу и, сморщившись, отставил плошку. А я все никак не могла оторвать от него взора, стараясь побороть в себе странное ноющее чувство. Хмурый, отрешенный и очень усталый, он с ненавистью уставился на играющее пламя.

– Вечно Филимон сует нос не в свои дела. – Федор сконфуженно примолк, а потом спросил невпопад: – Как сапоги?

– Неудобные.

– Скидывай! – надулся тот.

– Вот еще. – Я в задумчивости мешала кашу, остужая ее.

– Между прочим, – продолжал доказывать Федор, – я отдал за эти сапоги десять золотых!

– Ты отдал за эту дешевку такие деньжищи?! – отреагировала я на названную сумму.

– Дешевку? – возвысил тот голос.

– Конечно! Да, у одного уже каблук шатается. – Я даже специально пошатала деревянным плохо обшитым дешевой кожей каблуком, демонстрируя, как высовываются гвоздики.

– Ты не относила их и дня, а уже разнесла?! – вскрикнул расстроенный Федор. – Ты же говорила, что у тебя поступь легкая!

– Ну в твоих колодках и у скорохода появится медвежья походка! – отбрехивалась я, все больше умаляя достоинства испорченной обувки.

Притихший лагерь изумленно следил за нашей перепалкой.

– Заткнуться! – хрипло рявкнул Савков и обдал нас весьма недоброжелательным взглядом. – Ветров, ко мне!

Федька подскочил на месте и потрусил к Главному.

– Смотри, Федор, не затявкай по команде, – следом хохотнула я и сунула в рот ложку остывшей каши.

– Москвина, я сказал – молчать! – донесся до меня предупреждающий окрик.

– Сейчас! – буркнула я себе под нос, глотая безвкусную массу. – Размечтался, друг разлюбезный! Черт, могли бы и солюшки подбавить! Конечно, Савков, думаешь, поймал – и теперь крути как хочешь? – ворчала я, морщась от несъедобного походного варева.

– Москвина, – тихо раздалось над самой головой, – спать пора.

Я поперхнулась кашей.

– Савков, ты монстр! Говорят, ежели всегда нежданным гостем являешься, то теща любить не будет.

– У меня нет тещи.

– Даже не знаю, кому больше повезло. Ей или тебе. А ты меня на ночь пристегнешь к себе диметриловыми наручниками? Да? Но учти, я девушка приличная, со мной вольностей никаких нельзя. Да и сам не сможешь. С диметрилом-то ты не дружишь, – ухмыльнулась я, задрав голову и разглядывая его. На небритом подбородке, ближе к шее, был нежно-розовый шрам. Интересно, какой смельчак хотел колдуну глотку перерезать? Эх, не узнаю, должно быть, никогда, а жаль. Так бы руку пожала.

– Не мечтай, – хмыкнул тот, – к дереву привяжут.

И ведь приковали, стервецы, тяжелыми длинными кандалами, правда, не к дереву, а к телеге. Самым подлым образом, под сконфуженное внимание примкнувших за это время к лагерю путников. Но Федька и тут проявил участие – подложил мне под голову мою же седельную сумку (пока Николай Евстигнеевич не видит), а потом тихо шепнул:

– Ты прости, он сказал, что с заключенной никаких разговоров.

– С заключенной? – ухмыльнулась я, устроившись поудобнее на подстилке из сена и разглядывая черное небо, усыпанное мелкими подмигивающими точками-звездочками. На телеге даже лучше – почти королевское ложе по сравнению с холодной землей.

– Я тоже думаю: какая ты заключенная? Ты не-обычная, вот… – неожиданно он осекся.

– Федь… – К своему собственному ужасу, я была польщена до глубины души.

– Ты красивая…

– Федь, – перебила я его почти ласково, – я профессиональная воровка, в прошлом году меня едва не повесили. Если ты когда-нибудь встанешь у меня на пути, я, не задумываясь, прикончу тебя и еще прихвачу твой кошель. Понимаешь?

– Я не верю тебе, – улыбнулся тот и отошел.

А я лежала, беспомощная, в душе жутко злясь на юнца, и готовая еще тысячу раз повторить все вышесказанное слово в слово, потому что произнесенное– чистейшей воды правда. Но он сам такой странный. Он думает, что я красивая.

Ночь разгулялась и разухабилась, звезды засверкали ярче, воздух совсем остыл и заморозил скованные руки. Федька посапывал прямо на голой земле под телегой, завернувшись в плащ. У костра тихо переговаривались часовые, и сизый дым от огня растворялся в чернильной тьме.

Кандалы, забитые железными пальцами, было невозможно открыть, как ни крути. Мне еще повезло, что в колодки не заковали. Рядом с телегой раздался тихий шорох и хрустнула сломанная ветка. Я встрепенулась и тут же заметила быструю тень, отделившуюся от кустов. На какое-то мгновение незнакомец попал в отблеск костра. Высокий, плечистый, с бегающими глазами. Плащ окутывал его, делая похожим на крылатую тень, а на непокрытой голове топорщился светленький, почти прозрачный ежик волос. Сердце в груди замерло в ожидании нападения.

– Ты кто? – шепотом, чтобы Федор не услыхал и не очнулся от сладкого юношеского сна, спросила я.

Молодец отчего-то метнулся обратно в темноту, но неосторожно оступился и неуклюже шмякнулся на холодную траву.

– Я Акакий. От Погуляя, – раздалось снизу.

– Ак-ак-какий от Погуляя? – Я недоуменно вгляделась в темноту, пытаясь припомнить, откуда мне знакомо это имя. – Ах, от ростовщика? Так это ты, прохвост, на постоялом дворе вещи мне изорвал?

Часовые, заслышав весьма подозрительное шебуршание, настороженно вглядывались в темноту стоянки. Один тяжело поднялся и, слегка прихрамывая на отсиженную ногу, приблизился к телеге. Я тут же закрыла глаза и искусно всхрапнула. Шаги замолкли рядом со мной.

– Ты чего тут? – тихо поинтересовался страж.

Я по-прежнему изображала глубокий сон, только в носу щекотало от заметного запаха сивухи, принятой стражем для сугрева. Дозорный помялся некоторое время для очистки совести, потом вернулся обратно к костру, источающему тепло, и приятелю, почти прикончившему весь штоф мутной пьянящей бурды.

Посланец Погуляя между тем, очухавшись от позорного падения, практически бесшумно подполз к большим деревянным колесам телеги и с земли яростно зашептал:

– Прохор спрашивает, где его браслет?

– Чей браслет? – Стараясь не греметь кандалами, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я свесила голову и едва не столкнулась нос к носу с Акакием. – Ты о чем толкуешь, прынц залетный? Я денег что-то не видела. Верни мои сапоги, мошенник! Зачем тебе понадобились мои старые драные сапоги?!

– «Невинность» отдашь – верну сапоги, – начал торг молодчик.

– Ничего себе – равноценный обмен! – съехидничала я.

– Отдашь нам браслет – бежать помогу и документы верну.

– И сапоги новые! – зашипела я.

Предложение мне очень понравилось. Что такое – дурацкий браслет по сравнению со свободой? Ничего! Пшик! Между прочим, у этой побрякушки имеется братец со звучным именем Королевская Честь. Сворую его. Потом, когда выберусь из этой передряги.

– Ладно, – сдалась я, – договорились. Ты мне свободу, я тебе браслет отдам.

– Я хочу его увидеть! – потребовал «покупатель».

– Он у меня к ноге пристегнут, – со смаком соврала я, – стану снимать обувь – кандалы забренчат.

– Наташа, – вдруг очнулся Федор и сонно поднял голову, – ты что-то говорила мне?

Я резко примолкла.

Федор кашлянул, поднялся и, пошатываясь, отправился в кустики, на ходу расстегивая порты. Вот тебе и этикет, елки-палки.

– Завтра. Ночью, – еще раз многозначительно повторил Акакий, будто назначал тайное свидание юной глупой девице, и пополз обратно в лес, боясь приподнять башку, как бы стражи не засекли.

Через сутки я стану свободной – замечательно. Демон еще не появился – отвратительно.

Но как ни странно, все сложилось самым наилучшим образом для меня, Акакия, Прохора Погуляя и браслета Королевская Невинность.

Страх Божий, набродившись под завязку, появился к вечеру. Он с ленивой грацией, приобретенной совсем недавно, после охоты за ястребами, покружил над нашей кавалькадой, хриплым лаем хорошенько напугал рысака Савкова, отчего конь едва не понес, а потом мягко сел мне на плечо, повергнув в ужас большую часть отряда. Федор и вовсе шарахнулся в сторону, судорожно натянув поводья, и предпочел ехать в самом хвосте, подальше от зубастой тварюги. Остальные конвоиры, не сговариваясь, образовали вокруг меня пустое пространство.

– Москвина, – рявкнул Савков, едва справившись с испуганным жеребцом, – немедленно спрячь демона в суму! Иначе я его пристрелю!

– Я связана! – зло заорала я ему в спину и скованными руками попыталась отмахнуться от беса, сладостно облизывающего шершавым раздвоенным языком мое ухо и волосы. – Он тебе жизнь спас, если ты еще помнишь! – Последней фразой я до смерти заинтриговала стражей.

Браслет Королевская Невинность, вывалянный в грязи, походил на дешевый ошейник со стекляшками. К моему большому расстройству, рядом с прежней выщербинкой от выпавшего бриллианта имелась еще одна. От обиды я едва не прослезилась.

– А что он умеет делать? – Любопытство у Федора перебороло страх. Он набрался смелости и опасливо приблизился ко мне, следуя почти рядом, всего в двух аршинах.

– Баснословно дорогие браслеты портить, – процедила я сквозь зубы, стараясь сглотнуть вставший поперек горла комок.

– А он кто? – Федька протянул руку, на которую Страх Божий посмотрел сначала недоуменно, но тут же радостно облизнулся, готовый отхватить, скажем, средний палец из предложенного совершенно бесплатного лакомства.

– Ветров! – снова вмешался Савков. – Это болотный демон, и он отожрет тебе руку по локоть, если будешь его хозяйку донимать!

Выглядел Николай раздраженным и бесконечно усталым. Сейчас, в дневном свете, было явно заметно, как сильно он осунулся.

Я хмыкнула про себя. Готова сама скормить свою руку демону, если не ревность говорит устами колдуна. Или я слишком самонадеянна? Николай в тот момент глянул подозрительно, недобро и нетерпимо.

Не-э-эт, не ошибаюсь – губы растянулись в ехидной улыбке.

Ночи я едва дождалась, изнывая от нетерпения.

За целый день пути я рассчитала все точно, и, несмотря на то что буквально валилась с ног от усталости, а мягкая точка стала практически нечувствительной от долгого сидения в седле, внутри меня царило возбуждение и злое веселье. Сбежать от Савкова под самым его носом стало буквально делом чести. Я даже позволила себе на секунду представить, как вытянется его ненавистное лицо, когда утром меня не найдут в телеге. Но чтобы побег прошел без сучка без задоринки, пришлось и демона, и Федора опоить сонным порошком, мешочек с которым по-прежнему лежал в кармане портов и уже превратился в слипшуюся лепешку. Первому я засовывала воняющую валерьяной пыльцу прямо в пасть, когда мне позволили удалиться в кустики, второму незаметно подсыпала в походную кашу. Но даже и маленькой толики обоим хватило, чтобы забыться мертвецким сном. Вполне довольная собой, я уставилась в звездное небо, поджидая своего подельщика.

Где-то в тишине хрустнула ветка, раздался тихий шорох. Я встрепенулась и тихонько села на телеге, высматривая в непроглядной тьме высокую мрачную фигуру Акакия, завернутую в плащ, но вместо этого увидала два горящих желтых глаза с вертикальными зрачками и едва заметный силуэт. Голос пропал ровно на мгновение, чтобы потом вылиться в громкий истеричный вопль:

– Хранители!!!

Я скатилась на траву, громко бренча кандалами и, кажется, повредив плечо. Часовые, будто всполошенные куры, подскочили на месте, но бросаться на помощь не торопились. Единственный человек, верно оценивший размер нагрянувшей катастрофы, уже через секунду оказался рядом со мной и буквально насильно поднял меня на ноги.

– Ты жива? – Савков трясущимися руками лихорадочно ощупывал мою голову, руки. – Успокойся, это был сон! Сон! Все нормально!

– Какой сон?! Они там, в лесу! – Я вырывалась из его судорожных объятий, но кандалы не позволяли ступить более шага, меня хорошенько дернуло и опрокинуло.

Наверное, именно это спасло мне жизнь. Буквально на следующий мой вздох небо озарила алая вспышка, и показалось, что на миг черная ночь превратилась в яркий день. Я болезненно зажмурилась, лагерь нехотя просыпался, лениво и недоуменно оглядывался вокруг, а сквозь общий возмущенный гвалт раздался нестерпимый и болезненный вой дракона. От этой невероятной «песни» заложило уши; свернувшись клубком, я закрыла голову, но внутри все дрожало и сердце стучало в такт хлопкам огромных крыльев чудовищ, налетевших на нас.

Вот уже окрестности превратилась в жаровню, и ветер, будто гигантский кузнечный горн, раздувал огромный слепящий огненный шар. Я подняла голову и не увидала ничего, кроме бесконечного пламени и фигурных теней. Рядом визгливо скрестились мечи. Хранители, превратившиеся в жутких демонов, набрасывались на стражей, злобно рыча и пугая последних до потери рассудка. Я пыталась сорваться с привязи, но цепи кандалов надежно удерживали даже от лишних движений.

Одна черная тень метнулась к Федору Ветрову, сладко сопящему в теплом плаще у телеги и после дозы сонного порошка не чувствительному к любым внешним проявлениям. Хранитель размахивал коротким мечом, намереваясь прикончить мальчишку, а я, не в силах помешать ему, лишь бешено заорала, срывая глотку:

– Не сметь!!!

И будто вслед мне протяжно завыл дракон, своей громогласной песней начисто перекрыв шум, царящий на поляне. Хранитель помедлил секунду, оглянулся. Его лицо, ярко освещенное всполохами пламени, озарилось торжеством. Тонкие губы, контрастирующие с крупным резко выделяющемся носом, скривились в единственном слове:

– Берегиня!

Он кинулся в мою сторону, но быстрая, почти незримая тень Савкова сбила его с ног. И вот две сцепившиеся фигуры покатились по траве, злобно рыча и нанося друг другу неловкие, но яростные удары. В какой-то момент раздался судорожный всхлип-сип, Николай дернулся, и оба борющихся застыли в нелепой позе. Внутри вдруг образовалась волна липкого, почти болезненного страха, от которого бросило в пот.

Николай не шевелился!

Я снова бесполезно дернулась, звеня кандалами, но лишь еще сильнее изранила руки.

– Боже мой! – Непонятная, будто бы физическая боль рассекла грудь. – Очнись…

Неожиданно Савков зашевелился, а потом, пошатываясь, поднялся на ноги. Меня тут же отпустило, и накатила необъяснимая ярость.

– Наташа! – Он сделал ко мне шаг и свалился. Над его головой промелькнула огненная вспышка шаровой молнии и врезалась в тонкое гибкое деревце.

И все стихло. Нападение закончилось так же неожиданно, как и началось. Только вокруг трещал, сгорая, лес, а поляна превратилась в последнее пристанище для доброго десятка стражей.

– Что за … на нас напала?! – заорал кто-то испуганно. – Что за чудища?!

Я неотрывно следила за Савковым. Его грудь тяжело вздымалась, а лицо превратилось в застывшую, измазанную копотью маску.

– Савков, – тихо позвала я, прижимаясь спиной к колесу телеги.

– Они пришли за тобой! – обвиняюще прошептал Николай. – Не знаю, что ты сделала, когда убегала от Лопатова-Пяткина. Но они не успокоятся, пока не заберут тебя. Они уничтожат всех, кто встанет на их пути.

– Тогда отпусти меня. Разбей кандалы и отпусти. Все просто. – От гари першило в горле.

– Я не могу. Не могу! – в отчаянии воскликнул колдун. – Это мой последний шанс…

Он осекся.

– Остаться Главным магом королевства? – догадалась я и покачала головой. – Ну что ж, когда высоко взлетишь – падаешь дольше и больнее. Только запомни одно: единственной, кого пока не тронут, буду я.

Я недобро усмехнулась про себя: игра в кошки-мышки с Хранителями началась.

К середине следующего дня, когда солнце достигло своего зенита и нещадно палило землю, приводя тем самым в неописуемый восторг травинки, былинки и крохотных букашек, стрекочущих, будто на пожар, мы подъехали к небольшому, окруженному высоким частоколом сельцу.

– Черт, – поморщился недовольно Савков, теперь, после нападения Хранителей, не отступавший от меня ни на аршин. – Не могли найти другой деревни, им обязательно к белорубашечникам надо было. Идиоты, ей-богу!

Федор Ветров все никак не мог прийти в себя после сонного порошка и едва сдерживал слезы, что пропустил настоящую бойню, ни с кем-нибудь, а с самими Хранителями. Страх Божий был на редкость тих, жался у меня за пазухой и даже тяпнул за палец как-то вяло и без удовольствия.

Стражи поглядывали на меня недобро, всю дорогу хранили удрученное молчание, ни тебе грубых шуточек, ни привычной ругани. Они лишь только скупым неохотным словом вспоминали павших товарищей, похороненных на выжженной лесной полянке.

На въезде у ворот дежурил отряд в зеленых плащах Окского Стражьего предела. Завидев нашу кавалькаду, мужички подтянулись, но честь отдавать не торопились, посчитав такое излишеством. Ведь коллеги были не из королевского отряда, ей-богу. Белорубашечники радушием не отличались. Редкие прохожие в белых балахонах с вышивками на груди в виде солнца поспешно уступали дорогу и плевали нам вслед, стоило отъехать на приличное расстояние. Улица, на каторой мы оказались, заканчивалась неказистым строением, лишь отдаленно напоминающим храм с высокой колокольней.

– Белорубашечники, ядрить туда налево, – фыркнул рядом со мной Филимон, намедни потчевавший меня пшеничной кашей, и смачно сплюнул.

Мы остановились на широком дворе с настежь открытыми воротами. Внутри, за высоким забором, притаился большой дом с мезонином и флигелем. Одуревший от жары пес, посаженный на цепь, даже не потрудился тявкнуть, встречая нас. Только лениво повел рыжим ухом и широко зевнул, оголив желтоватые клыки.

Нам навстречу с порога спустился и временный хозяин жилища. Денис Давидыв в расстегнутой рубахе, открывающей волосатую грудь, уже слегка покрасневшую на солнце, разглядывал меня ясными синими глазами, а шрам, тянущийся от виска до уголка губы, отчего-то с каждой секундой все ярче выделялся на лице.

– Знатная добыча! – вместо приветствия кивнул он в мою сторону.

– Эта добыча стоила мне десяти лучших воинов, – буркнул Савков, стягивая перчатку и пожимая протянутую руку.

Федор Ветров галантно подхватил меня за талию и совсем некрасиво стащил с лошади, так что сапог, зацепившийся за стремя, слетел с ноги. Страх Божий недовольно заворчал за пазухой. Я чувствовала себя чрезвычайно глупо, стоя в пыли в одном полосатом чулке, с руками, скованными диметриловыми наручниками, и растрепанная.

Давидыв жадно разглядывал меня, словно бы хотел впитать каждую черточку моего похудевшего лица с темными кругами под глазами. Вокруг суетилась чернь, распрягали лошадей, разгружали повозки. Кудахтали испуганные куры, разбегались в разные стороны гуси. Дворовая челядь, видать привезенная Давидывым вместе с собой, не скрываясь, рассматривала нас, высыпав из людских.

– Ты ее голодом могил? – вдруг деловито спросил Денис у Николая.

Тот изумленно округлил глаза-вишни и только скрипнул зубами, а потом резко крутанулся на каблуках с непроницаемым, почти угрюмым выражением.

– Эй, Савков! – окликнула я, когда колдун уже поднялся на крыльцо. – Не забудь с Давидыва деньги получить! В феврале за мою голову двести золотых предлагали, как раз дорожные расходы покроет!

Он ничего не ответил, только спина напрягалась, а потом так громыхнул дверью, что подкова с притолоки слетела и звучно шлепнулась на скрипучие ступени. Я довольно хмыкнула, а Давидыв покачал головой:

– Ну здгавствуй, Наталья.

Что бы ни говорил Денис, как бы ни бил себя в грудь, народный избранник доморощенный, все больше он походил на короля Распрекрасного и внешне, и внутренне.

– Без любезностей обойдемся, – одернула его я, – я не слишком рада тебя видеть. Готовься, Денис, Хранители наступают нам на пятки, скоро они будут здесь.

Денис широко улыбнулся и привычным, до боли знакомым жестом сунул в рот папиросу, которую все это время мял между пальцев:

– Ты, кажется, гаазишь мне? Испугать хочешь?

– Испугаешься, когда Хранителей увидишь, – пожала я плечами. – Ты мне апартаменты выдели, очень хочется умыться.

– Как скажешь, – кивнул он подозрительно радушно.

Меня посадили на цепь потолще, чем у дворового пса, в жалкий полуразвалившийся сарайчик, захламленный и пыльный. В крыше моего нового обиталища зияла огромная дыра, через которую можно было наблюдать за медленно и плавно дрейфующими по синему небу облаками. Рядом с хлипкой дверью поставили Федьку. И теперь я почти с нетерпением ждала, когда же Денис принесет лопату и заставит меня копать самой себе могилу.

Федор не замолкал ни на минуту, все время что-то бубнил через чуть приоткрытую дверцу, о чем-то рассказывал, а я внимательно изучала железный палец, забитый в соединение кольца кандалов. Пошевелила ногой, громыхнув ржавыми металлическими звеньями цепи. Оказалось, она надежно прикручена к пудовому кованому сундуку. Хотя если разобраться? Я подергала крепление. Нет, бесполезно – надежное, как Центральный Торусский банк.

– Наташ! – позвал Федька. – Ты меня слышишь?

– Чего тебе? – грубо отозвалась я.

– Я говорю: ты бы меня на дело взяла с собой?

«Чего?»

– Федор, а ты бы помог мне бежать? – серьезно спросила я.

Тот замешкался с ответом, тихо скрипнула дверь, и в проеме показалось испуганное и сконфуженное почти детское лицо Ветрова.

– Ты это… шутишь?

– Разве похоже? А коли нет, так выметайся! – раздраженно выпроводила его я, прекрасно осознавая, что задала юнцу слишком провокационный вопрос, на какой он не сможет дать ответа. И, чтобы уж наверняка забить в его сердце осиновый кол, добавила: – С такими, как ты, Ветров, нельзя в разведку ходить, а воровать тем более! Тебе потом пригрозят, ты и выдашь с потрохами.

Федька убрался восвояси и шумно, обиженно засопел. В щелки между потемневшими досками сарая пробивался солнечный свет. В желтых лучиках плавали крохотные пылинки и превращались в пургу, когда я шевелилась.

Страх Божий, выспавшись, завозился у меня под рубахой, потом поднапрягся и высунул из горловины круглую башку, отчего грубая ткань врезалась мне в шею. Я осторожно щелкнула браслетом, наконец снимая его с шеи демона. Скинув сапог, я стянула полосатый, рваный на большом пальце чулок и застегнула Королевскую Невинность на лодыжке. Так оно надежнее будет!

Я едва успела сунуть ногу в голенище, как за тонкими стенами сарая послышались шаги. Неизвестный тихо пробормотал Федору, вероятно, нечто неприятное, так что тот громко охнул, а когда открывал дверцу новым гостям, то выглядел до крайности бледным и взволнованным. На пороге моей временной темницы появились две фигуры – стража и мужчины в белом балахоне с широким капюшоном. Скорее всего, последний был из местной секты, чью деревню и выбрал для постоя Денис.

Я заинтересованно разглядывала обоих, распознавая на шее у дородного высокого вояки казенный амулет-щит, а у белорубашечника – тонкую нитку от наговоров и сглаза, вплетенную в пояс-шнурок.

– Это святой отец, – кивнул страж на своего попутчика. – Исповедайся, и пойдем.

Недоумению моему не было предела.

– Для попа у вас слишком хорошо заговоренный поясок, – усмехнулась я ехидно, – разве ваш боженька не охраняет от такой мелочи, как дурной глаз?

Белорубашечник с длинной рыжеватой бородой и неровно подстриженными уже седеющими волосами вытянул дряблые губы и тихо произнес, обращаясь к стражу:

– Выйди, сын мой!

Страж так проворно выскочил из сарая и прихлопнул за собой дверь, что это больше походило на трусливый побег. Я не без интереса следила за тем, как «святой отец», кряхтя, усаживается на колени, для начала задрав белый балахон и показав полосатые порты. Потом он кивнул мне:

– Помолимся.

Он закрыл глаза и согнулся в три погибели, изображая молитву.

Несколько минут он не шевелился, только громко сопел. Я уж решила, что богоугодник задремал, но тут он поднял на меня сухое бесстрастное лицо и произнес тихим, отрешенным голосом:

– Мы готовы выслушать тебя, дщерь наша. – И, опустив голову, снова застыл.

На самой его макушке волосы поредели и вскорости обещали перерасти в знатную лысину. Я не отрывала глаз от проплешинки, а потом на всякий случай переспросила:

– Мы – это ты и солнечный боженька? Ага. И оба ждете моей исповеди?

«Святой отец» неопределенно махнул рукой, не меняя коленопреклоненной позы и предлагая мне приступить к сути дела.

– Ну… – Я цокнула языком. – Пару лет назад я украла икону из королевской церкви. – Священник сдавленно кашлянул себе в колени. – Ее заказал архиерей одной крохотной епархии, ну… до того образок из его храма утащили королевские стражи… Вам это интересно? – Судя по напрягшейся спине, белорубашечник был весь во внимании. – Так вот. В благодарность тот самый святой отец отпустил мне все прошлые и будущие грехи. Это к тому, что перед Ним, – я ткнула пальцем в ветхую кровлю, – я чиста как невинный младенец.

– Кхм! – раздался приглушенный стон.

Белорубашечник выпрямился, одарив меня уничижительным взглядом, и тяжело поднялся на ноги. Похоже, мой бред задел бедолагу за живое.

– Боюсь, дщерь моя, в царствие Божье тебе путь заказан!

Он шагнул к двери, когда я его остановила, радостно фыркнув:

– Так это ж хорошо! Хочу жить счастливо и сытно, а главное – долго! Вы не переживайте за мою душу, у меня с тех пор и не слишком много грехов накопилось. Да, кстати… – Священник, похоже, хотел убраться восвояси. – А убийство грехом считается?

Тут Страх, выбравшийся из-за сундука с круглой лысой башкой, покрытой паутиной, мягко взмахнул крыльями и уселся мне на плечо, по-совиному уставившись на сектанта. Белорубашечник, вызвав у меня приступ веселья, выскочил из сараюшки почище прежнего стража. Тот как раз мялся у порога, успокаивая взвинченные нервы ломанием тонкой яблоневой веточки, подобранной тут же на дорожке. В двух саженях от него волновался испуганный Федор, зыркая на прикрытую дверь сарая.

– Дура языкастая, чтоб ее черт подрал! – плюнул в сердцах священник на сапоги стражу, резво выскочив в сад. – Да пребудет с тобой свет, сын мой! – Затем он величественно кивнул и заторопился на выход.

Страж недоуменно глядел вслед удалявшемуся по садовой дорожке главе секты. Тот шел с неестественно прямой спиной, словно проглотил кол, и казался оскорбленным по самые уши. Внутри у служивого родилась настоящая буря эмоций – от негодования до откровенного огорчения. Да, он за год не произнес столько слов, сколько сказал этому напыщенному местному индюку, чтобы тот отпустил грехи глупой девчонке перед казнью! Но главное, сколько ж ему денег-то отвалили – два стражьих месячных заработка и седьмушку премиальных! И по всем этим причинам, мне совсем неизвестным, страж чувствовал себя по крайней мере оплеванным.

– Вставай! – грубо гаркнул он.

– Разбежался! – ответила в тон ему я, в один момент посерьезнев и обдав неприятным яснооким взглядом.

– Слушай, – не выдержал страж, – через пять минут тебя казнят, а ты выкобениваешься, как принцесса Тульяндская с Королевской Невинностью на руке.

– На ноге! – выдавила я из себя и повергла противника в эстетический ступор, залившись превеселым смехом.

– Чур меня! – запричитал страж и перекрестился, приняв меня либо за кликушу, либо за сумасшедшую ведьму с нездоровым взглядом.

Издевательский хохот сам собой лился из груди, а в голове крутилась занимательная мыслишка, что все-таки в глубине жалкой гнилой душонки Давидыв настоящий маньяк! Только он, подлец, может подвергнуть меня всем унижениям, что пережил сам в заключении у Хранителей. Вот вам и сараюшка с плохенькой крышей, и казнь! Одно запамятовал – лопату со стражем не передал. Ну ничего, про лопаты ему Савков напомнит! Тому-то совсем не понравилось копать компостные ямы.

Мы вышли в сад. Любопытный Федька, все это время прижимавший ухо к тонкой стене, отпрянул. Глаза его, круглые, по-щенячьи жалобные, были полны слез и сожаления. А я шла с закованными руками и безуспешно прятала улыбку. Чтобы не рассмеяться, приходилось до боли кусать и сжимать губы, но они, будто заколдованные, растягивались сами собой. Страх Божий, выпорхнувший след за нами, недоуменно покружил над головами, тявкнул на стража, приведя того в невменяемое состояние, близкое к обмороку, и воробьем нахохлился на ветке старой яблони, помахивая длинным тонким хвостом.

Место моей казни выбрали за коровником рядом с выгребной ямой, подозреваю, рассчитывая мой тепленький труп не мудрствуя лукаво сбросить туда. Вокруг стояла навозная вонь, и роилась колония мух. Стражи, измученные дневной жарой и спарившиеся в плотных зеленых плащах, нервно курили, стараясь заглушить табачным дымом смрад. У каждого имелся арбалет с еще королевскими гербом, вырезанным на древке. При нашем появлении мужчины ожесточились. Все разом отвернулись, боясь скользнуть по мне даже взглядом.

Из людской снова высыпали заинтригованные дворовые и теперь тихо перешептывались между собой, стараясь скрыть любопытство под траурными физиономиями.

Представление началось, когда меня со скованными руками поставили к стене коровника, а отряд рядком выстроился в пяти саженях, почти у забора. Кто-то громогласно объявил:

– Его величество Денис Давидыв!

– Глава Совета Окской Магической геспублики! Олух! – поправил его Давидыв и появился предо мной. За это время он переоделся в голубой камзол и гладко побрился. Теперь нижняя половина лица в сравнении с загорелой верхней отдавала нездоровой синевой.

Все тот же голос принялся четко и неумолимо зачитывать приговор:

– Москвина Наталья Игоревна приговаривается к расстрелу арбалетными болтами за преступление против народа Свободной Окской Магической республики!

Денис, комично-серьезный, кивал головой в такт словам. Челядь охала и закатывала глаза. Стражи парились и потели в плащах, нацелив на меня жала арбалетов. Мухи громко и басовито жужжали над мусорной кучей. Страх Божий брехал на дворового пса, стараясь отвоевать территорию. Я не выдержала и рявкнула:

– Балаган!

В одно мгновение все замолкло, даже мухи утихли, только в соседнем саду кто-то невнятно бормотал молитву и изредка бил в жестяную плошку, отсчитывая строки псалмов.

Давидыв в высшей степени недоуменно засунул руки в карманы и кивнул, предлагая, вероятно, молвить слово мне.

– Денис, прекращай! – Я повела плечами, спина неимоверно ныла. – Я устала, зла и очень хочу есть! Не надо устраивать показных выступлений, если не собираешься ничего делать!

– Москвина, – прошипел тот, – я подписал тебе смегтный пгиговог!

– Ох, Денис, не смеши меня! Савков тоже выписывал мне смертный приговор! Большее, что ты позволишь своим молодцам, – это врезать мне подзатыльник, потому как в живот я уже получила от Савкова! – Денис, нахохлившись, выпятил губу. – Я нужна и тебе, и королю Ивану! Я же козырная карта в ваших переговорах с графом Лопатовым-Пяткиным! Или я чего-то путаю?

Опешившие стражи переглядывались, опустив арбалеты, осторожно косились на Давидыва. Как же, помню, Денис умел держать своих людей в страхе.

– Наталья, заткнись!

– Да в конце концов у тебя кишка тонка! Я же прекрасно помню, как ты пускал сопли в подвале замка Василия, только заслышав мои шаги! Я точно знаю, для чего ты тогда позвал меня: очень хотелось меня видеть, потрогать, схватить за руку, как это граф делал, не так ли?!

– Да я сам тебя, мерзавка! – охнул Давидыв и, багровея, подскочил к долговязому стражу с щеточкой усов над обветренными пунцовыми губами. С налету Денис выхватил из рук замешкавшегося палача арбалет. – Видишь?! – визжал Денис, оружие ходило, как в лихорадке.

– Да стреляй! – орала я в бешенстве. – Стреляй! Чего – руки трясутся?! Ты молодец, Давидыв, как красиво ты предал меня тогда!

Окружающие потрясенно молчали. Дворовые девки прикрывали ладошками раззявленные рты, стражи тупо таращились, лакеи застыли немыми изваяниями.

– Наталья, заткнись! – Давидыв гневно сверкнул глазами. – Ты что, не понимаешь, что это конец?! Ты так много натвогила дел…

– Ой, оставь проповеди Савкову, – перебила его я. – У самого рыльце-то в пушку! Давно ты, черный перевозчик, начал жрать из золотых тарелок?

А в следующее мгновение что-то щелкнуло, и неожиданно меня отбросило к стене. Сначала я ничего не ощутила, только недоумение, а когда увидела кровавое пятно на рукаве поношенной рубахи, почувствовала боль, разливающуюся от плеча до самых кончиков пальцев и выше к груди, истерично вскрикнула:

– Вы меня ранили?!

– Ранили?! – заорал Денис, сбивая выстрелившего в меня стража с ног. – Ты ее ганил, олух!!!

Под оглушительный визг свидетелей учиненного безобразия, оставляя бурый след на стене, я медленно сползала на изжаренную солнцем землю, в глазах потемнело. Когда в меня выстрелили в таверне позапрошлой зимой, отчего-то так больно не было. А теперь я умру за коровником от шального арбалетного болта в результате неудачной шутки бывшего приятеля. Достойное окончание достойного повествования.

– Какого черта?! – донесся до меня уже далекий возмущенный вопль надтреснутого, будто простуженного голоса. – Давидыв, что за шутки, твою мать?! Вы ее ранили?!

– Наталья! – Кто-то грубо встряхнул меня, перед глазами моментально прояснилось. Лицо Савкова было мертвенно-бледно, а руки ощупывали ноющее плечо, пытаясь понять, перебиты ли кости.

– Оставь! Больно! – только и вышло прокряхтеть.

– Ей больно! – заверещал кто-то тоненько.

Потом мне показалось, что Савков подхватил меня на руки и захрипел прямо в ухо:

– Где ты этого урода взял, что в нее выстрелил?! Хорошо, прицел сбит, в сердце не попал!

– Это из твоего отгяда! – вторил ему Денис, и их голоса хороводом кружились возле меня, удерживая упархивающее сознание.

– Ты с ума сошел, ты представляешь, чем мы рискуем, если она подохнет?! – бесновался Савков.

– Сам ты подохнешь, а я красиво умру, – тихо прошептала я и провалилась в беспамятство.

Я металась в агонии, и всепоглощающая боль застилала глаза красной пеленой. Мои руки превратились в огромные крылья, и на левом, рядом с тонкой косточкой-перепонкой, в самом болезненном месте, ныло и горело. Серые чешуйки медленно стягивались, доставляя невероятные мучения. Стон, казалось, сам вырывался из горла, но то был странный нечеловеческий вой, оглушающий и резкий, поднимающий настоящую бурю и взметающий облако пыли. А где-то далеко от меня раздавались знакомые раздражающие голоса:

– Я видел уже на ней такую штуку…

– Поводок. Теперь точно никуда не убежит.

– Чегт возьми, это ж как на смегтников надевают?.. Дгянь!..

Демон жалобно скулил. Казалось, что рядом задыхается от всхлипов ребенок. Сначала тоненько и едва слышно, потом все громче и громче. Я глубоко вздохнула, чувствуя себя на редкость отвратительно, будто после ночной попойки. Через плач Страха до сознания донеслись чьи-то сдавленные проклятия. Кто-то сильно дергал меня за ногу, словно бы желая ее совсем оторвать. Я пошевелилась, стараясь отогнать чужие навязчивые руки, но неизвестный не унимался.

Через пелену моему взору предстала сказочная картина: над кроватью склонился призрак в белых одеждах.

Ангел – тут же уверилась я. Вероятно, я все-таки умерла, и теперь рядом со мной ангел. Неправ был белорубашечник, на небеса меня приняли!

Только для чего он так сильно дергает меня за ногу? Разве в райских кущах так изуверствуют? Для бестелесного создания у него довольно крепкая хватка – проплывали в голове болезненные мысли.

Призрак яростными рывками пытался стянуть с меня драный полосатый чулок. Похоже, после всех потрясений рассудок помутился и в рай я прилетела свихнувшейся.

Ангел пробормотал крепкое словцо и рванул чулок что было силы. Раздался треск рвущейся ткани, и я тут же пришла в себя.

Да я живее самых живых!

Резко сев на кровати, затуманенным взором я уставилась на мужскую фигуру в белом балахоне. Видение отпрянуло от меня как от прокаженной, капюшон соскользнул с его головы, и предо мной предстал не кто иной, как Акакий, с покрасневшим лицом и крупными от напряжения каплями пота на лбу.

– Ты чего тут делаешь? – вопросила я каким-то чужим хриплым голосом.

Помощник ростовщика, скорее изумленный, нежели сконфуженный моим, несомненно внезапным, возвращением к жизни, поджал тонкие губы и сжал кулаки.

– Чего ты тут? – повторила я грозно, готовая наброситься на нахала.

Демон зашелся отвратительным лаем, вцепившись тонкими когтистыми пальчиками в прутья птичьей клетки, усыпанной желтоватыми легкими перышками.

Кто же его догадался к канарейке-то посадить? Изверги! И как птичку-то не стало жалко?

– Тебя спасаю! – неожиданно заявил Акакий и так обрадовался собственному нелепому вранью, что принял расслабленную позу, скрестив руки на груди.

– Раздевая меня? – делано округлила я глаза.

Чулок разорвался, и из-под длинной штанины теперь выглядывал изумительной красоты браслет. Свет, едва просачивающийся через коленкоровые занавески, все-таки позволял игриво поблескивать крупным, чистым как слеза бриллиантам.

– Мы же договорились, что я помогу тебе сбежать, – гнул свою линию молодчик, не сводя жадного взгляда с украшения.

Я повела плечом. Рука совсем не болела! Более того, сустав, сломанный года три назад при неудачном падении, который вечно щелкал и ныл от холода, теперь работал, как хорошо смазанный шарнир, не причиняя привычных неудобств. Что за черт такой?

– Я пришел тебя вызволить в обмен на браслет, – не унимался дотошный Акакий, видать, уверенный, будто я совсем рехнулась и поверила в его россказни. – Видишь, даже белорубашечником прикинулся.

– Взамен на браслет, – ухмыльнулась я задумчиво, соображая, как быстро посыльный ростовщика накинется на меня и попытается отобрать силой Королевскую Невинность. Чтобы не рисковать и лишний раз не искушать мошенника, я решила выпустить на свободу Страха. Протянула руку отцепить маленький крючок, придерживающий дверцу птичьей клетки, и похолодела: запястье сжимал широкий медный браслет с тонкими острыми кромками, точно такой же, от какого неимоверными усилиями я избавилась всего несколько недель назад. Поводок!

– Как это?! – прошипела я, вскакивая.

Акакий отскочил в сторону и неуклюже натолкнулся на меленький шаткий столик с птичьей темницей. С грохотом, под омерзительный лай закрытого в ней демона, клетка рухнула на пол, в воздух взлетели легкие желтоватые перышки. Справившись с первым головокружением, от шеи до пояса перевязанная белыми полосками ткани и в мятых портах, я кинулась к двери.

Оказалось, что умирать меня разместили в маленькую душную каморку во флигеле. Буквально скатившись с лестницы вниз, в крохотный предбанник, я выскочила во двор, заполненный суетящимися стражами. К Давидыву как раз прибыл гонец, по крайней мере Глава республики внимательно вчитывался в помятый свиток, а перед ним вытянулся в струнку невысокий служка, едва удерживающий разгоряченного коня.

Подозреваю, вид у меня был устрашающий. Стражи испуганно расступались, только перехватив яростный тяжелый взгляд.

Я налетела на Дениса как фурия и одним красивым ударом уложила его на обе лопатки в пыль. Давидыв взвизгнул, а потом как шальной заорал:

– Ты же умигала!

– Не дождешься, друг любезный! – прошипела я, со всего маху заехав ему под ребра босой ногой. От боли даже пальцы свело.

Охранники, опомнившись, кинулись ко мне со всех сторон, но личный телохранитель Дениса опередил их и поднял меня за шкирку на добрый аршин над землей. Я царапалась, вырывалась, ухитрилась заехать ему в глаз локтем. Тот только щелкнул зубами, но хватку не ослабил. На шум потасовки из окон стала высовываться любознательная челядь. Хозяйский пес, обрадованный гвалтом, залился басовитым лаем и принялся рваться с цепи. Конь изумленно вытаращившегося гонца испуганно зафырчал.

Давидыв вскочил, отталкивая протянутые к нему руки стражей, и, отряхиваясь, завопил как полоумный:

– В казематы! До конца жизни! Сгною! Меня по гоже?! Своего коголя по гоже?! Куда вы смотгели, гады ползучие?!

– Денис Митрофанович, больше не могу шельму держать! – ревел над ухом телохранитель.

– Всех на гудники! – бесновался невменяемый Давидыв. Я под шумок изловчилась и заехала ему в челюсть пяткой. Дернувшись от удара, он замолк на несколько секунд, стер с губ выступившую кровавую юшку, растер между пальцев и угрожающе прорычал – Москвина, на гастгел! Немедленно! Коголя… меня…

– Главу Совета Окской Магической республики, – донесся до нас практически неприлично спокойный голос Савкова.

Но стоило колдуну появиться в поле моего зрения, а главное, досягаемости, как я ловко лягнула ненавистного в грудь. От неожиданности тот качнулся, и в то же самое мгновение мое запястье свела невыносимая боль. Тонкие кромки браслета нещадно впились в кожу, разрезая ее, словно наточенным острым лезвием.

Я тут же обмякла, а телохранитель Давидыва, не ожидавший столь скорой капитуляции, разжал руки. Свалившись на пыльную землю, я сильно ушибла раненное прежде плечо, даже кости хрустнули, но эти мучения были несравнимы с разливающейся по всему телу паникой от вида врастающего в тело браслета.

– Мне казалось, ты умирала еще поутру, – заметил Савков, спрятав руки в карманы и не собираясь мне помогать.

От вида моей корчащейся фигурки и расползающейся лужи крови из раны на руке окружающие моментально замолкли, объятые ужасом. Про магические поводки слышали все, но как они срабатывают – не видел никто.

Еще немного – и браслет перережет кровеносные сосуды…

– Хватит, – застонала я и услышала в собственном голосе мольбу, – хватит, я все поняла. Ты – главный, я в плену. Хватит.

Браслет отпустил. Неожиданно громко всхлипнув, я прикрыла искривленный рот ладонью, пытаясь унять дрожь от пережитого потрясения и сдержать слезы. Лопатов-Пяткин был отменным негодяем, но он никогда, ни при каких обстоятельствах не демонстрировал столь неприкрытую грубую силу. Савков и Давидыв смогли пойти дальше. Они хотели меня сломать.

– Вставай! – тихо приказал Николай.

Покачиваясь, я поднялась. Повязка, худо-бедно скрывающая грудь, и порты были залиты кровью, рука ныла и дергалась, в ушах стоял непрекращающийся животный вой, от которого трещала голова.

– Иди! – приказал Савков, кивая в сторону флигеля, через открытую дверь которого виднелась высокая темная лестница.

Я подчинилась, но прежде, сама того не ожидая, заметила на пальце Николая простенькое гладкое колечко, метнула уничижительный взор на Давидыва и, к собственному удивлению, обнаружила точно такое же и у бывшего приятеля. Вот так пассаж! Кто из них меня «подвязал», осталось загадкой, которую предстояло разгадывать не одну бессонную ночь. После неприятного открытия осталось лишь удалиться, собрав воедино силы и злость. Я сделала три нетвердых шага и качнулась. По собравшей толпе прокатился тихий вздох. Потом, невесело ухмыльнувшись, я будто невзначай бросила:

– Уничтожу обоих.

– Сомнительно, – отозвался насмешливо Николай моими же словами. – Шагай, красна девица.

Мне хватило ровно секунды, чтобы из последних сил развернуться, подскочить к Савкову и со всей скопившейся яростью залепить пощечину. Реакцией было немое изумление окружающих. Голова Николая безвольно мотнулась. В отличие от меня, тут же рухнувшей наземь, он удержался на ногах и лишь смачно матюгнулся, введя в шок загалдевшую челядь. Доселе такие слова даже мне были неизвестны. Денис так и вовсе лишь рот открыл да непроизвольно потер подбородок, будто проверяя – цела ли его челюсть. Поднявшись, я сплюнула, глядя в сузившиеся от бешенства глаза Николая.

Ну вот, хоть какие-то чувства проявились на гнусной физиономии!

– Москвина, – прошипел он, стирая выступившую кровь, – еще раз – и собственными руками шею сверну.

– Не испугал.

Кто сказал, что нужно прогибаться и подставлять левую щеку, коль получил по правой? Можно дать сдачи, а на худой конец – подкрасться и неожиданно ударить со спины. Не героично? А мы здесь и не строим из себя героев, мы просто живем как умеем. Каждый по-своему.

Акакий самым волшебным образом исчез за время стычки во дворе. В маленькой комнатке с давно не мытыми полами стояла узкая кровать, на которой я и проснулась, у стены – лавка и большой старинный сундук. Сейчас его крышка была откинута, и содержимое оказалось самым тщательным образом перерыто. Помощник ростовщика в спешном порядке разбросал старые тряпки и, не найдя ничего подходящего, снова своровал сапоги. Сапоги Федора Ветрова. Я даже представила расстроенное лицо Федьки и широко ухмыльнулась. Потом выудила из-под кровати закатившуюся туда клетку с демоном, уже не лающим, а только тихо поскуливающим. Стоило выпустить Страха на волю, как он стал наворачивать бешеные круги по комнате, наскакивать на стены и звучно брехать. Потом успокоился. Камнем – еле успела поймать – он рухнул мне на руки и тихо, довольно засопел. К длинному тонкому хвосту прилипло крохотное желтоватое перышко от съеденной канарейки.

Я почесала летуна за мягким ушком и тотчас с изумлением, граничащим с ужасом, заметила, что раны на руке больше не было. Она затянулась всего за несколько минут, и даже следа не осталось! Твою мать!!! Что за бессмертие, елки-палки?!

Федька появился ближе к вечеру, когда комнатка погрузилась в полумрак, а я, умирая от скуки, развлекала себя наблюдением за стражами, бдящими у ворот. Мальчишка деликатно постучался, потом неловко заглянул и тихо спросил:

– Ужин нести?

Есть хотелось сильно.

– Добро пожаловать в мою высокую темницу, – махнула я рукой. – Твои сапоги у меня украли.

– Как украли? – ужаснулся парнишка и быстро заскочил внутрь, тщательно прикрыв за собой дверь, и протянул мне краюху сладко пахнущего каравая и кринку с молоком. – Тут же красть некому.

– Есть кому. Хлеб давай.

Привередничать я не стала, обрадовалась тому, что было. Жевала резво и с большим аппетитом. Неизвестно, когда тюремщики следующий раз одарят пищей.

Свеча, прилепленная прямо на крышку сундука, коптила и потрескивала. Жирные сальные капли скатывались по ее гладкому телу и расплывались в застывающую лужицу.

– Я видел, что произошло днем, – вдруг прервал молчание Федор.

– А я-то думаю, к чему ты так мучительно слова подбираешь? – хмыкнула я и громко хлебнула прямо из кринки.

Федор, все это время тоскливо рассматривавший царящий кругом бардак, покраснел до корней волос, а потом вдруг срывающимся голосом произнес:

– Я помогу тебе бежать.

Ага, вот мы и добрались до сути проблемы.

Дурень, право слово! Не было бы ничего, если бы являлся простой подзаборной дворнягой и родители не походатайствовали большим людям! Помощь приговоренной воровке, бывшей соратнице проклятого графа, – не лучший карьерный ход.

Я смотрела в его взволнованное лицо, не лишенное налета благородства и юношеской свежести. Мальчишка вызывал странную нежность где-то под ребрами. Последний раз, когда я, мучаясь от похожего теплого чувства, не оставила раненого друга в беде, он предал меня. Наверное, от переполнявшей его благодарности. А потом стал Главой Совета Окской Магической республики.

Нажиться на доброте и глупости мальчишки легко, но ведь всегда нужно дать последний шанс.

Федор старательно избегал моего тяжело взора, которого давно перестал бояться. Я вытерла молочные усы над губой, со стуком опустила на деревянный подоконник кринку и тихо, прищурившись, ответила:

– Будем считать, что я ничего не слышала.

– Ты не понимаешь, – он горячо схватился за мою руку, – я смогу! Я… мы…

– Федька, – я мягко освободилась, – повторю еще раз. Во мне нет ни грамма тех глупостей, которые ты напридумывал себе. В прошлом году меня приговорили к смертной казни, в этом – я убила человека. Не надо рисовать из меня святую мученицу, это не так. Все, что происходит сейчас, это личное дело – мое, Главы Окской республики и Главного мага Объединенного королевства. Неужели ты не понял – мы с ними старые приятели, и это слишком сложная игра для такого юного мальчика, как ты.

– Нет! – воскликнул он, вскакивая, и от обиды на нарочито грубые слова стал пунцовым. – Все неправда! Ты хочешь отговорить меня! Ты хорошая, ты добрая, ты красивая!

– Я воровка, черт тебя дери! – заорала я, теряя терпение. – А ты глупый избалованный пацан! Втемяшил себе в башку черт знает что и блаженствуешь от собственных мечтаний!

У Федора вытянулось лицо, а в глазах застыли слезы обиды.

– Наплевать, – выдохнул он, – я хочу быть с тобой, такой, какая ты есть! Я готов тебе простить все…

– О боже! Да не надо меня прощать, – перебила его я, – потому что я не каюсь! У меня много грехов, но не тебе их отпускать! Уходи немедленно и не забудь запереть меня на ключ!

Федор рванул с места, будто его подгоняли раскаленной кочергой, но на выходе остановился и, все-таки обернувшись, скороговоркой выпалил:

– Дверь будет открыта, чтобы ночью ты могла тихо выбраться. Дозор меняется в полночь и в три. В это время можно незаметно прошмыгнуть в сад, у забора за крыжовником я выломал доску…

Неожиданно для него я расхохоталась. Полупустая кринка выпала из ослабевших от смеха пальцев, разбилась вдребезги. Лужа молока растеклась по полу, плеснула на порты Федора. Мальчишка, сильно взволнованный, замолчал и, нервно кусая губы, глядел на мои корчи.

– Федька, – выдавила я из себя, – здесь все двери открыты, но что толку, когда на мне поводок. Ты чего, не понял, почему меня скрутило днем? – Я с трудом отдышалась, вытерла выступившие слезы. – Я на поводке, подвязка либо у Савкова, либо у Давидыва. – От такого фамильярного, даже панибратского упоминания имен больших господ хорошо воспитанный Ветров сконфузился еще сильнее. – Чтобы убежать, надо их снять. Но поверь, я-то уж знаю – утащить одну подвязку сложно, но выполнимо. Две – нереально.

– Но ведь подвязка из них всего одна, – осторожно заметил Федька.

Я стала деловито поднимать с пола глиняные черепки.

– Даже я не знаю, какая настоящая, – проникновенно глянув в глаза мальчишке, пожала я плечами.

Федор нерешительно вздохнул, а потом вышел с явным облегчением. Мою веселость как рукой сняло. Есть способ снять подвязки.

В следующее мгновение я приняла решение и всю ночь, мучаясь от бессонницы, обдумывала план побега.

Ветров в страхе от предстоящей миссии метался по каморке, далеко не уверенный, что готов пойти на преступление. Одно дело красиво рассуждать, совсем другое – действовать хладнокровно и решительно. Вероятно, за ночь он обдумал собственное предложение и уже тысячу раз пожалел о своей горячности. Ведь я действительно не святая мученица, а известная на всю Окию воровка, совершившая не одно злодеяние.

– Но если меня поймают… – в сотый раз повторил он, готовый отказаться, но страшась быть осмеянным.

– Не поймают, – мягко успокоила я его. – Все пройдет без сучка без задоринки.

– Подсыпать сонный порошок в еду? А если я насыплю слишком много и они никогда-никогда не проснутся?! – воскликнул он, охваченный мрачными предчувствиями.

Клянусь, я чувствовала себя ловеласом со стажем, соблазняющим несмышленую институтку.

– Проснутся, еще живее, чем прежде, – мрачно пообещала я. – Держи, – и протянула мешочек с сонным порошком. – Ты все хорошо помнишь?

– Я? Да, конечно. Кажется… – Он почти неохотно взял из моих рук снадобье. Его холодные влажные пальцы дрожали.

– Повтори.

– Ну я проникаю на кухню…

– Нет! – излишне резко перебила его я. – Ты заходишь спокойно, без суеты, иначе заподозрят неладное. Запомни, королевские повара – настоящие волкодавы. Каждую минуту блюдут, чтобы у них никто стерлядь не стащил!

Наш тайный разговор оборвали тяжелые шаги. Мы вмиг замолчали, Федор побледнел и затрясся еще сильнее, поспешно пряча сонный порошок в карман. А когда в дверях появилась мрачная фигура Савкова, то виноватое лицо Ветрова буквально кричало о каком-то большом и очень страшном сговоре между нами.

– Ты чего тут делаешь? – тихо и грозно прорычал Николай, смерив юношу острым, будто хотел проникнуть под кожу, взглядом.

– Делаю? – Федька сильно перепугался и шумно сглотнул.

Я только глаза закатила от раздражения.

– Иди, – тихо, но грозно велел Савков и даже слегка посторонился, уступая дорогу.

Ветрова как сдуло, на лестнице только раздались его поспешные шаги.

– А ты чего пришел? – почти дружелюбно спросила я у колдуна, мысль о скором освобождении настраивала на ласковый, даже игривый лад. Хотелось быть милой и щедрой на приятные слова.

– Он к тебе каждый час бегает, – кивнул тот в сторону темнеющего дверного проема.

– Он влюблен в меня. – Случайно заметив на пальце тонкое колечко, я уже не могла отвести от него алчущего взгляда.

– Юнец! Надо было его мамкам вернуть! Так и знал, что не выйдет толку.

– Да, – расплылась я в издевательской улыбке, – зато ты по сравнению с ним почти старик, и все туда же.

Ядовитый дротик попал в десятку, Николай насупился, тут же позабыв цель визита, и прошипел:

– Не паясничать!

Больно мне нравилось напоминать ему о нелепом и безобразном признании в нежных чувствах полтора года назад в Музее Изящных искусств Николаевска. Ничего не скажешь, колдун тогда все обставил со вкусом и изобретательностью истово влюбленного дурака.

– Ты чего пришел? Спросить, может, чего хочешь? – не дала я развиться нарождающемуся скандалу.

Савков прошелся по комнате, по-прежнему заваленной старым тряпьем из сундука, запутался ногами в платье и тихо чертыхнулся.

– Почему ты не умерла?

От удивления я закашлялась:

– А ты так жаждешь моей кончины?

– Ты была серьезно ранена. Пуля попала в кровеносную жилу, – произнес он быстро. – Кровь пришлось заклинанием останавливать, а уже через сутки ты набрасываешься на Давидыва…

– Пока я была в беспамятстве, вы надели на меня поводок! – прошипела я. – Думали, что я умру, но все равно нацепили эту штуковину!

– Чтобы ты не убежала!

– Много я могла сделать шагов, подыхая? Ответь мне! Знаешь, Савков, ты ничем не лучше Лопатова-Пяткина. Просто у вас с ним правда и кривда разные. У тебя одни, у него другие. Нечего тут обсуждать – каждый выживает по-своему. Ты веришь, не держу зла ни на тебя, ни на Дениса, ни на Василия. На вашем месте я бы поступила точно так же, но это не значит, что не вспомню прошлые обиды, встреться ты мне еще раз безоружный в темном переулке.

Николай уже открыл рот, готовый разбить все обвинения в пух и прах, обратить ядовитые стрелы в мою сторону, но его самым подлым образом перебили, перекрыв так и не пролившийся поток красноречия. До нас донесся оглушительный визг, идущий со двора. Изумленно переглянувшись, мы высунулись наружу.

Внизу развернулась схватка, за которой следили стражи, слуги, и даже полупьяный конюх выбрался поглядеть из своей каморки. Страх Божий зажимал в острых зубках небольшую, только что поджаренную стерлядку, все еще капающую раскаленным маслом, и улепетывал что было духу, судорожно взмахивая крыльями. Следом за ним с диким ором, по громкости сравнимым разве что с драконьим воем, неслась дородная повариха с замечательной, похожей на взбитые сливки прической. Женщина беспорядочно махала полотенцем, пытаясь отбить у мелкого беса рыбину, и изредка весьма успешно попадала летуну по хвосту.

Страх в панике метался. Дворовые девки с хохотом и визгом разбегались, стоило демону приблизиться к ним, и пугали бедолагу еще сильнее. За стряпухой с крыльца скатился мужчина в белом балахоне и опрометью бросился к саду.

– Белорубашечник? – нахмурился Савков.

Болотный демон между тем сделал головокружительный виток и последовал за высокой фигурой сектанта. Услышав приближающийся вопль женщины, мужичок резко оглянулся, большой капюшон слетел с головы, и всему свету предстал исчезнувший накануне помощник ростовщика собственной персоной с расцарапанной донельзя рожей.

– Отдай рыбу, шельма! – вопила высоким сопрано стряпуха и целенаправленно хлестала беса по крыльям.

Она как-то ловко извернулась и успела-таки схватить стерлядь за хвост. Страх от такой неожиданности, скажем прямо, опешил, а потому камнем рухнул вниз вместе с рыбиной, не выпуская добычу из клыков. Но потеряв-таки ужин, от огорчения бес перешел в наступление, накинувшись на нечаянную жертву – Акакия. Спасать гостя кинулась повариха, лихо размахивая полотенцем.

– Осторожненько, мамзель! – Несчастный, вжав голову в плечи, отмахивался от беса и скакал по двору, изображая донельзя чудной танец. – Не трясите же так руками! – крикнул Савков, когда женщина попыталась отогнать демона от Акакия, но лишь залепила молодчику знатную оплеуху. – Эти твари народец возбуждаемый, как отожрет пальчик, полный привет будет – новый не отрастет!

Помощник ростовщика неловко развернулся, и из кармана балахона вылетел позолоченный пресс для бумаги, принадлежащий Главе Окской Магической республики.

– Ах ты ворюга! – взвизгнула повариха, заметив дорогую вещицу. – Ах ты сукин сын разэтакий! – Она страстно замахала полотенцем, выписывая правильные восьмерки, и перешла в наступление на мужичка, напрочь позабыв про демона. – А я все думаю, кто у меня давеча серебряный рупь из-под подушки стырил?!

Страх Божий так обрадовался завершению экзекуции, что схватил с земли изгвазданный в песке хвост стерлядки и махнул ввысь, подальше от безумного двора.

– Мамзель, – визжал Акакий как резаный, – не надо! Не трогал я твого рубля! Вот те крест христианский!

– Прекратить! – гневно заорал Савков и вдобавок процедил: – Не отряд, а бедлам!

Из комнатки он выскочил как на пожар.

А через минуту с крыльца спустился Федор Ветров, его спокойный и какой-то отрешенный вид не оставлял сомнений – порошок уже в приготовленной к вечеру еде.

Мальчишка будто невзначай поднял голову и, поймав мой взгляд, коротко кивнул.

Все в порядке. Сегодня у лагеря будет самый томный ужин, какой видывал свет, а когда весь двор во главе с Савковым и Давидывым провалится в мертвецкий сон, я сниму подвязки и уеду. Конечно, без Федора. Только он еще об этом не знает.

Я с напряжением всматривалась в непривычно пустой двор. По нему носились орущие коты, за ними же – бойцовый, ощипанный до неприличия петух. Стража не вышла и затемно. Правда, с закатом к воротам подъехала телега водовоза. Из своей высокой темницы я видела, как мужичок в белом, обтягивающем его, как барабан, балахоне, колотил по деревянным створкам, а потом плюнул, не дождавшись ответа, и убыл восвояси, оставив пришлых помирать от жажды. Больше вторжений деревенских жителей не происходило. Белорубашечники вообще старались обходить наш двор стороной и, подозреваю, собирались по отъезду пришельцев спалить до горстки пепла «попорченное» место, чему немало кручинился хозяин дома. Внутри периметра, огороженного высоким, кое-где покосившимся забором, привычной суеты тоже не наблюдалось. Похоже, сейчас бодрствовала только я.

Но и Федька не торопился ко мне, а ведь, гаденыш, должен был принести новые сапоги. На том его миссия и заканчивалась. Усыпить да одурманить можно не только валерьяновым порошком, но и заклинаниями. Запрещенными, конечно. И обязательно бережно спрятанными у любого уважающего себя бандюги под вторым дном сумки.

Когда ночь разгулялась, а в открытое окно потянуло холодком, то стало понятно: ждать Ветрова – пустая трата драгоценного времени. Тем более что его оставалось совсем немного. Новый план пришлось кроить прямо на ходу, засовывая в седельную сумку, возвращенную мне еще поутру неулыбчивым стражем, одежду. Бежать босой, в чулках, было совершенно невозможно, оставалось вместе с колечками-подвязками утащить еще и сапоги. У Давидыва, к примеру. И размер небольшой, и обувка по-королевски дорогая.

Дверь каморки оказалась надежно закрыта, и, кажется, была подперта с другой стороны чем-то тяжелым. В раздражении я пнула дорожную торбу, хорошенько отбив пальцы об утянутую из хозяйского сундука расписную шкатулку.

– Черт бы вас всех подрал!

Выход имелся один – через окно. Но ведь и мы легких путей не ищем. Пришлось, уподобившись бесхребетным упырям, лезть с верхотуры, лихорадочно уцепившись за резной оконный наличник. Деревянный и ветхий, он самым подлым образом треснул от старости. С диким визгом, в другое бы время перебудившим окрестности на версту, я полетела вниз, рухнула на наклонную крышу пристройки и едва не съехала до края на спине. От позорного и нелепого падения спас хорошо приколоченный дождевой желоб, куда, будто в специально подготовленные выемки, уместились голые пятки, торчащие из продранных чулок.

Переведя дыхание и поблагодарив всех известных мне богов, я осторожно спустилась на землю. Правда, и тут обошлось не без погрешностей – рукав рубахи зацепился за торчащий гвоздь, и на нем остался внушительный клок.

Вот тебе и воровская ловкость, похоже, пора уходить на покой да детей рожать, а не по крышам лазать!

Двор спал мертвецким сном. Даже хозяйский пес, видать накормленный с общего стола, сопел рядом с будкой, вывернувшись в странной, неестественной позе. Не таясь, я вошла в дом через переднюю, позволив себе пару секунд полюбоваться у дверей в горницу Дениса бессовестно храпящим стражем. У того выходили такие залихватские раскаты, что душа пела с ним вместе.

В комнате Давидыва догорала единственная свеча, в ее скудном свете по обшарпанным стенам растекались неровные вытянутые тени. Денис сидел в вытертом кресле, закинув голову на низкую спинку и широко открыв рот, пускал сонные пузыри. В руке он чудом зажимал бокал из настоящего горного хрусталя (подозреваю, вывезенный из дворца короля Распрекрасного), а на полу уже подсыхала винная лужица. Оставалось надеяться, что Савков пребывает в том же невменяемом состоянии, но заснул у себя в постели. Мне не придется долго его искать, обшаривая весь дом.

Аккуратненько и даже немного деликатно я принялась стягивать с руки бывшего приятеля тонкое колечко, так похожее на подвязку, но оно отказывалось поддаваться. Пришлось дернуть посильнее и не так нежно. Бесполезно. Потом еще сильнее, так что хрустнул сустав. Никакого эффекта. Я потянула так сильно, казалось, сейчас средний палец с обгрызенным ногтем оторвется и останется у меня. Давидыв недовольно забормотал в усы ругательства, но не проснулся.

Я совсем осмелела и решила уже поплевать, чтобы стянуть подвязку по мокренькому, но тяжелые шаги за спиной заставили сердце пропустить удар.

– Москвина?! – услыхала я возмущенный возглас Савкова и тут же обернулась, выдав себя с потрохами:

– Ты не заснул?!

Николай изумленно открыл рот:

– Я? Уже проснулся.

Возможно. Повторю, возможно, мне бы и удалось выкрутиться из нелепой ситуации, если бы в это время во дворе не раздался пронзительный крик:

– На-та-ша! – орал Ветров. – Ты где-э-э-э?!

Не обнаружив меня во флигеле, он бросился искать в темном ночном саду, уверенный, что сама я не найду там кусты крыжовника и выломанную им доску.

История становилась похожей на дурную немскую комедию, а они, как правило, оканчивались плачевно для главной героини. Главный герой обязательно ее или убивал, или калечил. Перекошенное лицо Савкова выражало как раз горячее желание задать мне хорошую трепку или же просто отвесить смачный подзатыльник. Даже становилось непонятно – чего он, собственно, медлит?

В повисшей тишине шорох за окном показался неестественно громким. Я вздрогнула, но все равно перепугалась резкой магической вспышки, озарившей зеленым светом комнату и лицо Николая.

– Лечь! – приказал он.

В следующее мгновение он навалился на меня, подминая под себя. Вокруг рассеивалось удушающее жасминовое облако.

С потолка посыпалась крошка, пол зашатался, с грохотом слетела с петель дверь.

Николай откатился и вскочил на ноги как раз в тот момент, когда на пороге появилась высокая фигура в белом балахоне. В руке нападающего горело марево боевого заклинания. Я бы могла поклясться – перед нами фанатик-белорубашечник, но слетевший с головы капюшон открыл обезображенное лицо с желтыми змеиными глазами, горящими подобно светильникам. Савков дико и вроде бестолково махнул руками, на меня пахнуло горячей волной. Незнакомца отбросило назад, в сени, откуда раздался его болезненный вопль.

– Уходим! – скомандовал колдун, взвалив на плечо невменяемого Давидыва.

Последний на столь бесцеремонное обращение не отреагировал, он до боли напоминал тряпичную куклу.

Мы хотели выскочить в сенцы, но давешний Хранитель очнулся и преградил нам путь, остервенело скалясь. Савков шарахнулся назад, оттесняя меня к разбитому окну и закрывая собой от убийцы. Тот осторожно шаг за шагом приближался к нам и отчего-то медлил с ударом заклятия, повисшего у него на кончиках пальцев. Под ногами захрустело разбитое стекло. Следующей магической волной меня выкинуло через окно в розовые кусты, а сверху свалилось недвижимое тело Давидыва. От головокружительного падения потемнело в глазах. Едва очнувшись, я грубо оттолкнула Дениса и, задыхаясь, с трудом выбралась из палисадника.

– Наташа! – Сзади на меня налетел Федор.

Голова гудела и кружилась, раненное намедни плечо сильно саднило, в ушах стоял непрекращающийся животный вой.

– Наташа, уходим, быстрее! – Ветров потащил меня к саду.

Противиться не было ни сил, ни времени. Пошатываясь, я следовала за ним, едва передвигая ноги.

– Быстрее, Наташа! – повторял Федор, еще крепче сжимая мою руку. – Быстрее! Быстрее! – И неожиданно он рухнул навзничь, увлекая меня за собой в пыль.

– Федька, ты сдурел?!

Но Ветров не отвечал.

– Федька? – Из последних сил я развернула ставшее слишком тяжелым тело и только тут увидала темную лужицу. На виске Федора чернела царапина, его лицо стало мертвенно-бледным.

Я похолодела и растерялась, почувствовав спазм в горле.

От темноты отделилась серая тень в балахоне. Я вскинулась, незнакомец целился арбалетом в Ветрова. Душегуб, не скрываясь, спокойно стал прилаживать новый болт. Налетел резкий порыв ветра, смахнув с башки незнакомца капюшон. Я увидала желтоватые змеиные глаза на знакомом лице помощника ростовщика Акакия и только прошипела сквозь зубы:

– Ненавижу!!!

И в этот же момент окрестности разбил громогласный одуряющий драконий вой, а поблизости раздался хриплый приказ:

– К земле!

Я вжалась в пыль, даже камушек впился в щеку. И все равно яркая жасминовая вспышка ослепила. Хранитель вспыхнул, как сухой прутик, и с тонким визгом закрутился на месте, старясь потушить охватившее его пламя.

– Вставай! – Савков схватил меня за шкирку, силой поднимая на ноги.

– Постой! – попыталась я вырваться. – Федька! Надо его с собой взять! Стой же ты!

Отчего-то в голове крутилась дурацкая мысль, что надо спасти юнца от неминуемой расправы Хранителей. Глупый невинный мальчик. Он думал, что я красивая.

– Ты его на хребтине потащишь?! Вперед! – рычал мне в ухо Николай, подталкивая к настежь раскрытым воротам. Я последний раз обернулась.

Савков с трудом тащил на себе Давидыва, руки того болтались безвольными плетьми. На крыльцо выскочила очередная фигура – в ненавистном белом балахоне, будто злобный призрак, желающий уничтожить нас. Колдун резко развернулся и наугад, не целясь, послал очередной разряд. В магическом свете блеснуло жало арбалета у нападающего. Где-то в небе заголосил дракон. Зеленая вспышка смешалась с огромным огненным потоком, налетевшим на крышу дома и сжирающим все на своем пути. Фигура мгновенно растворилась в огненном мареве, откуда-то изнутри деревянного строения донесся испуганный болезненный вопль.

– Вперед! – процедил Николай, грубо пихнув меня к выходу. – Не останавливаться!

Мы выскочили на улицу, где уже собиралась толпа, готовая идти штурмом на недобрых и нежданных гостей из внешнего мира, разбивших вдребезги их уединение. Во главе белорубашечников шел сам настоятель храма, его высокая фигура в кипельно-белом балахоне ярко выделялась на фоне грязных дымных сумерек, пришедших вместо чистой звездной ночи.

Мы заметались, не зная куда кинуться, но тут, будто благословенный глас свыше, раздался женский крик:

– Сюда! Ко мне!

Кухарка Давидыва с самым решительным видом и вздыбленными седыми волосами едва удерживала повод возбужденной, бешено косящей лошади.

– Короля сюда! – Савков перевалил Давидыва через седло, помог забраться и женщине.

– Встретимся у развилки на Истоминское, в четырех верстах отсюда! – приказал он и сильно шлепнул каурую по крупу.

Та, всхрапнув, рванула с места. А я непроизвольно отметила про себя – если подвязка у Давидыва, то на четыре версты от него я смогу беспрепятственно двигаться, не испытывая страха остаться без руки.

Белорубашечники неслись в гору, подгоняемые религиозным экстазом и кровавой жаждой порешить нас. Пламя, шипя, перекинулось на сад и грозило вместе с налетевшим ветром распространиться на соседние постройки. Крыша дома со странным треском провалилась вниз, выплюнув в воздух сноп искр. Но, видимо, свихнувшихся сектантов такая мелочь, как вселенский пожар, не страшила. У них была единственная цель – выловить и наказать нас. А деревню? Деревню восстановят заново, будет краше прежнего.

Мы рванули в подворотню, мало веря в собственное спасение. В ноги впивались мелкие камушки. Дыхание замирало, давило в груди, в боку кололо. Савков, будь он неладен, тащил меня, не сбавляя ходу. За нашими спинами орала возбужденная толпа. Мы бежали вдоль городской стены, пытаясь найти лаз и выбраться наружу, но все было тщетно. Когда впереди встала людская масса, обогнувшая деревню и тем самым загнавшая нас в капкан, мы остановились, тяжело дыша и практически теряя сознание от потери сил.

– Их всех не смогу заворожить, – тихо прорычал Николай, пряча меня за своей спиной. – Наташа, – задыхаясь, прошептал он, – ты прости меня за все, что я тебе сделал плохого.

– Не надо! – осекла я его, хорошенько шарахнув между лопаток кулаком. – Не надо со мной прощаться! Я помирать не собираюсь, так что заткнись немедленно!

Толпа приближалась, молча и хмуро рассматривая нас, чужаков. Сектанты неплохо вооружились – уступами да вилами, видать, весь садовый инвентарь из сараев собрали, спеша с нами расквитаться.

Надежды выжить практически не осталось.

– Молитесь, братья мои! – Священник возвел руки к небу, заволоченному белесым дымом горящего дома. – Пришло время нечестивцам предстать пред их черным богом! Да пребудет с нами свет! Да поглотит их тьма!

Мы жались к стене, и шершавые колья неприятно царапали тело даже через рубаху.

Глава секты развернулся в сторону храма, и все взгляды обратились к высокой деревянной колокольне с крестом на шпиле. Как раз в тот момент, когда его преисполненный истинной веры и радости голос утонул в оглушающем драконьем вое, а большое огненное облако, не разжевывая, заглотило и саму колокольню, и остроконечный купол храма, к которому она была пристроена. Земля под нашими ногами зашлась в нервной дрожи. С отчаянным хрустом высоченный забор завалился назад, открывая вид на огромное поле и темный частокол леса всего в каких-то ста саженях. Пока сектанты с испуганными воплями и визгом падали на колени, крестились и рыдали, глядя на сгорающий символ их нерушимой веры и кружащего длиннокрылого дракона, мы рванули в сторону спасительного лесного убежища.

– А-а-а-а!!!

Сонный лес отвечал на мой крик птичьими переливами и шелестением листвы.

Кубарем я cкатилась с крутой горки, приминая кустарники. Я судорожно пыталась схватиться за мокрую от предрассветный росы траву, но та выскальзывала из рук, только раня пальцы.

Хорошенько шарахнувшись об ободранный зайцами еще по зиме ствол осины, я наконец-то закончила головокружительный полет и теперь пыталась понять – все ли кости целы.

– Наталья! – Приподнявшись с влажной, пахнущей прошлогодней листвой земли, я разглядела на краю оврага фигуру Савкова. – Жива?! – Он стал осторожно спускаться по практически отвесному склону, но все же не удержался. Нога его соскользнула, и вот колдун съехал ко мне на спине, переломав добрую часть кустов, чудом оставшихся целыми после моего падения.

– Жива, – злорадно отозвалась я, усаживаясь.

Деревья кружили перед глазами, как в сумасшедшем хороводе. Где-то высоко между их густыми кронами светлело небо, затянутое серыми тучами. Холодная ночь уступала место промозглому дню и нарождавшемуся дождю.

– Где твои сапоги? – безразлично, скорее чтобы заполнить паузу, поинтересовался Николай, лежа на спине и вглядываясь в даль.

– Твоей внимательности позавидуешь. Их еще в деревне стащили.

– Опять?! – покосился он на меня.

На его чумазом лице у губы выделялся примечательный кровоподтек. – Как дальше пойдешь?

– Издеваешься? – буркнула я, с трудом поднимаясь. Ноги предательски дрожали, пришлось схватиться за сосну, чтобы не свалиться обратно и не улететь вниз по склону. – Я с места не сдвинусь, пока не покемарю хотя бы часок.

– Времени нет.

– Может, у тебя и нет, – зло отозвалась я, взбираясь обратно. – А у меня очень даже есть. У меня целая телега времени. Сейчас выберусь отсюда… Твою мать! – Рука схватилась за молодую поросль крапивы, и ладонь обожгло. – Выберусь… – Истратив остатки сил на подъем, я перекатилась на траву под куст и блаженно закрыла глаза. – И буду спать…

– Вставай! – Савков грубо схватил меня за шкирку, силой поднимая на ноги, совсем как давеча ночью.

– Поласковее! – прикрикнула я, чувствуя, как от усталости к горлу подступает тошнотворный комок.

– Ты мне, Москвина, скажи такую вещь: что произошло в деревне?

– На нас напали. – Я вяло зевнула и сонно глянула в хмурое лицо. – У тебя губа не саднит? Хорошо, однако, приложился!

– Что случилось ночью? – чеканя каждое слово, как монетки, просипел Николай, до боли сжав мне плечи.

– На нас напали…

– Прекрати! – Все же он не выдержал и сорвался, перейдя на крик. – Отчего никто не помогал нам?! Почему всего втроем Хранители смогли прикончить отряд из тридцати стражей?!

– Все спали сном праведников. – Я осторожно освободилась, оттолкнув его руки. – Ты это хотел услышать? – Николай оторопел, я едва сдерживала ухмылку, глядя на него обескураженного. – Я думала убежать, Ветров мне согласился помочь и подсыпал вам в еду и питье снотворного. Честно сказать, даже удивительно, что заснули абсолютно все. Только вот ты, к сожалению, видать, не ужинаешь. На диете?

– Чудовище… – Николай порывисто закрыл ладонями лицо и вздрогнул. Не ожидала от него таких нежных чувств. – Ты чудовище!

– Ага… Только мы с тобой еще померяемся силами, кто из нас больший подлец! Кстати, чего переживаешь, твой-то отряд уже в Истоминское отправился.

Колдун резко развернулся, так что мне пришлось отступить на шаг, и, не видя дороги, направился в чащобу. Неожиданно стало страшно – не решил ли он повеситься с горя? Но нет.

– Шевелись! – донесся до меня свирепый окрик. – Мы еще с тобой разберемся!

– Когда ты молил о прощении прошлой ночью, ты нравился мне больше! – проворчала в ответ я и осторожно, стараясь не наступить на какой-нибудь сучок и еще больше не поранить босые ноги, последовала за ним, тем более что чертов браслет настойчиво сжал запястье. И не поймешь, чего следует пугаться: то ли Савков поводок затянул, то ли от Давидыва далеко ушли.

Но и проселочная дорога до поворота на Истоминское приятных сюрпризов не подарила.

– Чтоб тебя! Чтоб всем пусто было и немощью разобрало! – воскликнула я в бешенстве, когда снова напоролась на острый камень, неловко перепрыгнув коровью лепешку.

Савков шел впереди, не оглядываясь и больше не подгоняя меня, отчего я ощущала себя доверчивой и преданной дворнягой, обруганной нерадивым хозяином, но по-прежнему следующей за ним по пятам.

Дорога вилась и петляла между полей. Выйдя на нее, мы поняли, что в горячке побега от сектантов проскочили оговоренное место встречи, и теперь возвращались обратно. Небо хмурилось, изредка проливаясь дождиком. Брызнет и отступит, лишь намочив пыль и превратив ее в грязь.

Ноги совсем онемели от холода. И как деревенские бегают без башмаков? Усталость накатила свинцовой тяжестью. Перед ней отступила даже бессонница, и хотелось, упав прямо на обочину, забыться хотя бы коротким сном. Поэтому скрип телеги и фырканье лошади показались мне благословенной песней. Нас нагоняла подвода, управляемая хмурым бородатым мужичком. Когда он поравнялся с нами, то Савков глянул на возницу в пыльном кафтане, вытертых до неприличия портах и нечищеных разбитых сапогах.

– Мил-человек, – кашлянул колдун, – подвези до развилки на Истоминское.

Крестьянин, не думая останавливаться, отозвался сердитым голосом:

– Довольно мне нищих на сегодня. Вона в городе всего обобрали, – и даже подстегнул кобылку, та обреченно застригла ушами и недобро покосилась в нашу сторону.

– Мы от белорубашечников сбежали, – не сдавался Николай, прибавляя шагу, мне пришлось, неловко ступая, следовать за ним почти вприпрыжку. – Глянь, девица вовсе босая.

Мужик глянул на меня. Видно, растрепанная и чумазая, я вызвала в нем острый приступ жалости. Сдаваясь, он натянул вожжи:

– Забирайтесь.

Дно телеги, устланное соломой, показалось королевским ложем. Болела каждая косточка и связочка, а ноги налились свинцовой тяжестью. Я извернулась, чтобы обследовать сбитые, грязные до черноты пятки, приложила послюнявленный подорожник, надеясь, что народное средство поможет и подлечит ранки. Бессмысленно, конечно. Без специальных мазей из лебеды, продающихся по полтиннику, не обойтись. Дороговато мне встала прогулка по деревенским просторам!

Савков уселся рядом с мужичком. Сквозь сонливую истому мне слышалось, как он, не скупясь на черные краски, расписывал правдивые и выдуманные подробности нашего побега из деревни белорубашечников. Глаза сами собой закрывались, а сознание уплывало на мягких волнах, качавшихся в унисон скрипучей старенькой телеге.

Снился великолепный цветущий луг, пахнущий молодой нескошенной травой. Посреди него паслась огромная хвостатая тварь, понуро жующая сладкие зеленые побеги. Дракон помахивал хвостом, изредка расправлял крылья и походил на безобидную корову. Будто бы я держала в руках хлыст и подгоняла его, зазевавшегося на одуванчики.

– Наташа! – Кто-то толкнул меня, пытаясь разбудить. – Наташа! Вставай, приехали!

Я нехотя потянулась (спину тут же рассекла резкая боль) и, поморщившись, села. Дрема не освежила, но еще больше затуманила голову.

– Держи! – Рядом с моими ногами шмякнулись лапти.

– Что это? – Я недоуменно уставилась на лубяную обувь. – Ты предлагаешь мне их надеть?

– Ты можешь привязать их себе на шею.

Переведя почти испуганный взгляд на искривленное лицо Николая с нервно ходящими желваками, я догадалась – спорить себе дороже, поэтому кивнула:

– Ну в конце концов это лучше, чем босиком.

– Я тоже так думаю, – стараясь сдержать рвущиеся наружу эмоции, процедил тот в ответ.

Спрыгнув на дорогу и тут же ударившись о камень, я тихо заскулила и, словно всю жизнь их носила, быстро подвязала лапотки, больше походившие на колодки.

Савков стянул с пальца богатый перстень с бирюзой и протянул мужику, прищурившемуся с нескрываемым интересом и хитрецой.

– Что ты! – замахал руками возница. – Много! Вона лучше колечко это, тоненькое, в самый раз. Дочурке пойдет.

– Коле-эчко? – осклабился Савков.

– Не-э-э-эт! – заорала я громко и истерично, даже лошадь вздрогнула. – Не смейте просить это кольцо!

Мужик, неожиданно поймав мой «ясноокий» взгляд, побледнел, сглотнул и вернул перстенек хозяину.

– Ну это… за добро не платят. – И, стеганув кобылку, понесся по дороге на таких парусах, что у несчастной старой клячи разъезжались копыта, а телега и вовсе грозилась развалиться на особенно крутом повороте.

– Да уж… – Николай вытянул губы, следя за незадачливым доброхотом, исчезающим в облаке пыли. – Полчаса спорили, за сколько лапти продаст, каналья, а стоило тебе завизжать, как забесплатно все досталось. – Он покрутил перстень, потом надел его. – Знал бы, что умеешь такой дурниной орать, не рвал бы собственную глотку.

– Заткнись! – прошипела я, готовая хорошенько поддать ему.

– А чего, Москвина, испугалась, что колечко твое ему передарю и будешь ты за новым хозяином на привязи таскаться? – хохотнул мне в спину Николай, когда я, пошатываясь и запинаясь, направилась к указателю «На Истоминское».

– Смешливый какой! – проворчала я.

Кухарку мы нашли в лесу рядом с развилкой. Несчастная женщина, испуганная преследованием белорубашечников, спряталась у небольшого болотца, в которое по весне превратился протекающий здесь ручей. Прежде чем выйти к заветному месту, мы около четверти часа бродили вокруг, пока Савков не заорал на всю округу, зазывая ночную помощницу. Та молчала, как революционер на допросе, и только по оглушительному хриплому лаю болотного демона, отозвавшегося на вопль колдуна, мы смогли разыскать и растрепанную повариху, и счастливо храпящего Давидыва, и хромую лошадку, потерявшую в бешеной скачке подкову.

Вокруг пахло сыростью и смрадом застоявшейся воды. Сладко и довольно квакали лягушки. Стряпуха Дарья Потаповна сидела на валежине рядом со свернувшимся трогательным клубочком Давидывым и с самым свирепым видом сжимала в руках внушительный шест.

При нашем появлении она не произнесла ни слова и, не отрываясь, буравила точку на соседнем клене, где на тонкой ветке воробьем нахохлился Страх Божий. Судя по прижатым к круглой голове ушам, бесу уже неоднократно досталось вышеозначенным самодельным оружием, и еще больше огребать он не собирался. Пока.

– Вы долго, – едва разжав губы, процедила Дарья Потаповна, не теряя из виду хвостатого противника.

Волосы ее превратились в воронье гнездо, из седых вздыбленных прядей торчали соломинки.

– Мы заблудились ночью, – прохрипел Николай, подходя к Денису с таким выражением, будто хотел ударить в живот самопровозглашенного короля Окии.

Давидыв в беспамятстве пускал струйку слюны из раскрытого рта, тянущуюся до самого рукава.

Страх, заметив меня в сторонке, бросился ко мне со всей возможной радостью – со всех лап, когтей и крыльев. Обняв за шею, он лизнул меня в губы и неожиданно трубно квакнул.

– Чего? – Я обвиняюще глянула на кухарку, как будто она научила летуна таким нездоровым штучкам.

– Эта тварь стащила у меня последний сухарь, – проворчала женщина, ответив мне коротким осуждающим взглядом, будто каждой уважающей себя девице вменяется в обязанность прививать болотным демонам понятия о приличиях.

– В следующий раз спрячь понадежнее, – буркнула я, лаская обиженного и неприятно квакающего демона. – Слушай, лучше бы ты мяукал!

В общем, Давидыв не нашел удачнее времени, чтобы осчастливить мир своим пробуждением. Он открыл ясные синие глаза и сладко потянулся:

– Это ж надо было так напиться вчега!

– Доброе утро, Давидыв! – отозвалась я ради хохмы.

Денис мигом очнулся и резко сел, но, увидав пыльные сапоги Савкова, тут же рухнул обратно:

– Даже спгашивать стгашно… Это ведь не постоялый двог?

– Нет. – Николай стал собирать из хвороста, натащенного неугомонной поварихой, костерок.

– Кто выжил?

– Все, кого ты сейчас видишь.

– Это были?..

– Хранители.

– А потом белорубашечники едва не укоротили нас с Савковым на голову, – добавила я. – Им твои расправы с молодыми девицами не слишком по нраву пришлись.

Давидыв недоуменно почесал кудрявый затылок:

– А я пгоспал все веселье?

– Ага. – Савков бросил на меня многозначительный взгляд, щелкнул пальцами, выуживая сноп магических искр, воспламенивших веточки.

– О! Моя повариха жива! – ткнул пальцем Денис и приподнялся на локте, оживляясь.

Дарья Потаповна с новой вязанкой хвороста сложилась в поклоне и швырнула на ноги Главе Магической республики всю кучу.

– Подданные тебя любят, Денис! – хмыкнула я, укладываясь на мягкой травке и прижимая к себе покрепче демона. – Коль уж я ваша пленница, а Дарья Потаповна гостья, то вы, мужики, подумайте, как потчевать нас собираетесь.

– А ты что? – Давидыв поднялся, но, сделав затейливую загогулину ногами, мягко уселся обратно.

– Я заслужила сон, – зевнула я до хруста в челюстях.

Кто сказал, мол, сон перебивает голод? Мерзкая ложь! Теперь мне чудилось, будто я жую одуванчики вместе с драконом и получаю от этого неописуемое удовольствие. Проснулась враз от сведенного болезненными спазмами живота.

Солнце уплыло за горизонт, оставив нас и землю вечерней прохладе. Переговоры болотных жителей во главе со Страхом Божьим переросли в громкий диспут с пищащими комарами.

Денис с Николаем разместились вокруг костерка, дородная Дарья Петровна, по-прежнему лохматая, как кикимора болотная, – в сторонке на той же валежине. На ее руках, словно игривый котенок, ластился демон и довольно поквакивал.

– Судя по вашим гнусным физиономиям, пожрать не нашли, а лягушек жарить не стали, – констатировала я прискорбный факт и, поднявшись, для чего-то отряхнула порты, хотя грязь намертво въелась в ткань.

– Ты куда?! – в один голос воскликнули приятели, когда я с решительным видом направилась в лес.

– Как куда? Не лягушек же ловить! – Через плечо я глянула на них с деланым удивлением. – Курятник деревенский грабить. Страх! – Демон так резко взметнулся вверх с колен кухарки, что бедная женщина ойкнула и едва не сверзилась со своего места.

– Постой! Одну не пущу! – выкрикнул Давидыв, вскакивая.

– Почему? – продолжала я идиотничать, не особо торопясь скрыться за кустами. – Я все равно на привязи, далеко не убегу, только поводок не затягивайте. Ага?

– Нет! – поставил в наших переговорах точку Савков, нехотя поднимаясь.

– Вы что же это? Предлагаете оставить нашу бедную спасительницу, Дарью Потаповну, одну-одинешеньку в мрачном безлюдном лесу?! – всплеснула я руками.

Приятели недоуменно переглянулись, потом с подозрением, выискивая признаки помешательства, покосились на меня.

– Мо-мо-москвина? – словно бы не узнавая, уточнил Денис, ткнув в меня пальцем.

– Мы не можем ее бросить здесь на попечении демона и хромой лошади. – Решительно, как и прежде, я вернулась к костерку, усаживаясь на удобное бревнышко. – Вы, мужики, идите в деревню, а мы вас здесь подождем.

От такого нахальства даже Савков рот открыл, а Давидыв раздул щеки, будто индюк, и тут же покраснел в тон индюшачьему гребешку.

– Ну чего стоите? – Я махнула рукой туда, где за деревьями тянулась дорога к деревне. – Идите уже. Иначе мы умрем с голодухи.

Чувствуя себя последними дураками, друзья выдержали продолжительную паузу. На какой-то момент мне показалось, что с уст обоих желали сорваться самые бранные из всех известных выражений (наверное, певуче получилось бы!). Но, рассудив, что упасть в грязь лицом перед двумя оголодавшими женщинами им никак нельзя, они снова переглянулись и резюмировали голосом Савкова:

– Москвина, вставай! Ты идешь с нами!

– С чего бы это?

– Из нас четверых ты профессиональная воровка! Обчищать честных крестьян по твоей части.

– Нет!

Поводок тревожно сдавил запястье, действуя лучше любых аргументов.

– Глянь, – хмыкнул довольный Давидыв, обращаясь к Николаю, – как быстро она согласилась.

– Постойте! – испуганно спохватилась Дарья, неловко поднимаясь и одергивая длинные юбки. – Я с вами! – Легкая вздыбленная копна волос качнулась веером.

– А лошадь кто будет стеречь? – любезно поинтересовалась я, желая тут же избавиться от обузы.

– А мы и лошадь с собой возьмем. – Стряпуха глянула на Николая с нескрываемой надеждой, давно раскусив в нем главного вдохновителя нашего похода. – Николай Евстигнеевич, вы ведь не оставите меня тут?

Савков был готов отказать, но, перехватив мой радостный от такого решения взгляд, тут же расплылся в широкой улыбке, самым странным образом преобразившей хмурое лицо:

– Конечно нет. Пойдем все вместе.

И на самом деле пошли. Гуськом, друг за дружкой, по узенькой лесной тропке к мелькающей за пролеском дороге, а там – и к деревеньке Бортники, расположившейся в каких-то полутора верстах от нашей стоянки.

Деревня попалась видная, хорошая. Имелось здесь все: и кузница, и местная пекарня, и курятников в каждом дворе по штуке, и харчевенка, а еще конюшня кавалеристского летучего отряда стражей Объединенного королевства Тульяндиии и Серпуховичей, квартировавшего здесь же с самой зимы. К сожалению, последнее обстоятельство насторожило исключительно меня одну как стреляного воробья.

Не мудрствуя лукаво мы тут же направились в харчевню, заполненную вышеозначенными стражами. Служивых хозяин заведения ненавидел лютой ненавистью от всей своей меркантильной мелкой душонки, ведь столовались они совершенно бесплатно, а питья и еды уходило как на дюжину серых слонов. Или как там называлось лопоухое носатое чудище, что привозил на показ прошлым летом кочующий зверинец невиданных тварей?

Мы подоспели аккурат к началу разгула, когда главный в отряде под громкое пьяное одобрение сотрапезников, набравшись под завязку медовухи, стал палить из арбалета в испоганенный портрет девицы с пририсованными каким-то идиотом усами. Высшим мастерством считалось попасть разыскиваемой в глаз или, на худой конец, в широкую подмалеванную ноздрю. Но, к сожалению, стражу пока удавалось лишь слегка зацепить крупные буквы ниже: «Разыскивается Москвина Наталья Игоревна». Правда, еще пару раз «стрелок» попал в стену и масляный светильник под потолком, срикошетивший в окно. На полу теперь валялись осколки, а хозяин зеленел от злости и подсчитывал убытки.

По всем этим причинам на появление компании бродяг, какую мы и представляли собой после побега из деревни сектантов, обратил внимание лишь сам зорко бдящий хозяин. Тут же сообразив, что денег у нас ни грошика, он сузил глаза и громогласно завопил:

– Вон отсюдыва, попрошайки проклятущие! – Харчевня, как по взмаху волшебного жезла, замолчала и, тяжело дыша, уставилась на нас и пока еще не слишком пьяными взорами.

– У-у-у-у, – понятливо кивнула я и тут же попыталась ретироваться во двор, но была поймана за кафтан цепкой савковской пятерней.

– Стоять! – прошипел он мне в лицо. – Хотела кушать – будешь кушать! – И буквально толкнул к крайнему столу.

Стряпухе ничего не оставалось, как присоединиться, скромно потеснив меня на лавке мягким задом. Давидыв, почувствовав запах дешевого вина, шибко обрадовался, сел напротив и начал крутить башкой, высматривая подавальщицу. Николай о чем-то тихо договаривался с хозяином, и вот уже тот сменил гнев на милость и принял перстень, который колдун намедни предлагал крестьянину за лапти. Мужчина долго рассматривал бирюзу, оправленную в золото, пытаясь прикинуть, потянет ли украшение на несъедобный ужин, приготовленный его женой, потом согласно кивнул.

Савков вернулся к нам. Он прошел перед заряженным арбалетом прицелившегося в мой портрет стража, даже не удосужившись пригнуть голову. У меня сердце екнуло, когда пьяный ради шутки, вполне оцененной гогочущими собутыльниками, едва не нажал спусковой крючок.

– Сейчас принесут ужин, – сквозь зубы процедил Савков и устало спрятал лицо в ладонях.

– Спасибо, – тихо отозвалась я, отчего-то чувствуя себя последней сволочью.

Если вспомнить все, что произошло за последние сутки, то волей-неволей приходило на ум, как много Николай сделал для меня. Черт возьми, он просто прикрыл меня собой, когда Хранитель хотел разрядить в мою сторону сноп магических молний! Зато, подлец, и поводок надел именно он.

– Пожалуйста. – Николай глянул на меня, а потом неожиданно перегнулся через стол и убрал упавшую мне на глаза прядку волос.

Его жест компания встретила оглушительным молчанием. Дарья Потаповна удивленно вздернула выщипанные до тонких ниточек брови, а Давидыв раздраженно отвернулся и вдруг громко потребовал:

– Где наш ужин, чегт возьми!

Ровно через минуту перед нами поставили тарелки с еще дымящимся рагу и два штофа пива, последнему Денис обрадовался особенно сильно и махом влил в себя четверть. Кушанье показалось лучшим из того, что я пробовала в своей жизни. Обжигая язык, я глотала целые куски картошки, не разжевывая, не обращая внимания, как стряпуха морщит нос и принюхивается к волокнистому куску мяса.

– Это пес, – резюмировала она, отщипнув крохотную толику, прожевала и добавила: – Нет, ошиблась, это кот!

– Вас смущает мяукающая живность? Что ж, я могу доесть, – любезно предложила я, протягивая руку к ее тарелке. – Кот, пес, мышь – главное, что посолили в меру!

– Ни за что! – Дарья Потаповна поспешно притянула плошку к себе.

Денис между тем, прикончив спиртное, закусил слегка и опьянел до неприличия. Облокотившись на стол, он с трудом поднялся на ноги и обвел нас покрасневшими глазами.

– Я коголь или как? – пьяно икнул он.

– Давидыв, сядь! – хрипло приказал Николай.

– Не смей пгиказывать мне! Я, между пгочим, КОГОЛЬ!

Пирующая харчевня примолкла и с любопытством повернула к нам лохматые и прилизанные сахарной водой головы. Хозяин, почуяв нарождающуюся драку, перестал протирать стакан и настороженно шевелил усами, будто рыжий таракан. Давидыв тяжело выбрался в проход, хорошенько толкнув стража за соседним столом, тот от неожиданности захлебнулся выпивкой и зашелся лающим кашлем.

– Я коголь! – снова заорал Денис и, подскочив к очередному захмелевшему «стрелку», вырвал арбалет из его слабых рук. Тот только удивленно ойкнул и мягко сел на лавку, тут же присосавшись к бутылке с портвейном.

– Слышите все? – Стражи, коих было полное заведение, с интересом рассматривали расшалившегося незнакомца. – Ненавижу! – вдруг прошипел Денис.

Со злостью и наслаждением он выпустил в мой портрет железный кругляш, попав точно в центр лба. Сказать честно, я даже вздрогнула. Вслед за болтом в стену полетел и сам арбалет.

– Хочу девку! – глумливо визжал Давидыв, выплясывая под гомон хмельной харчевни странный танец. – Чтобы с длинной косой да глазами холодными, как льдинки!

Савков медленно вставал, на лице его ходили желваки, губы сузились в тонкую линию.

– Не надо! – Я схватила его за рукав, но он вырвался, готовый накинуться на Дениса. – Вы же друзья! Не надо!

– Савков, наколдуй мне бабу! Только чтобы волосы светлые, и талия тонкая, и душонка сучья лживая!!! Я коголь!

– Я тоже коголь! – подхватил обиженный пьяный страж и замахал бутылью.

– Какой ты коголь?! – вытаращился Денис. Меня взяла оторопь. Лучше Давидыву сейчас промолчать. – Я коголь, а этот, – он кивнул на бледного от бешенства Николая, – Главный маг этого чегтова коголевства и сейчас газнесет вашу дешевую пивнушку в щепки!

Николай накинулся на приятеля, сбивая того с ног. Стражи, не спешащие их разнимать, разразились одобрительными выкриками. Чтобы незаметно выйти на крыльцо, мне понадобилась ровно секунда. В темноте улицы тускло светились окошки соседних изб. Холодный воздух остудил горящие щеки, иссушил готовые пролиться злые слезы.

За спиной скрипнула дверь, выпуская Савкова из душной харчевни. Он встал рядом, разминая разбитый кулак, и тихо произнес:

– Что ж ты с нами делаешь?

Я отвернулась, да он и не ждал ответа.

– Эй, мужик! – следом за ним поспешно выскочил пьяненький страж. – А ты правда можешь девок танцующих наколдовать? Сотвори? А мы вас на ночлег пустим.

– Давай, Коля, – хмыкнула я, – когда еще мужики попляшут с танцорками, наколдованными самим Главным магом королевства.

Впервые за все время, проведенное в забытой богом и высшим руководством деревне, скучающие стражи так веселились, глядя на соблазнительных полуголых девиц-фантомов. Впервые за много дней я так сладко спала в крохотной каморке стражьей конторки, не слыша ни сопения Дарьи, ни громогласного храпа Давидыва.

Какое ж это наслаждение – помыться! Даже если моешься в ледяной воде у самого берега, затянутого ряской. Зубы выбивали чечетку, кожа посинела и покрылась мурашками, но лавандовый запах волос казался тоньше любых бейджанских одеколонов. Теперь всю жизнь буду вспоминать речушку, что у Бортников, с нежностью и приятным чувством, а стражей, подаривших ароматный обмылок, – с бесконечной благодарностью.

Не срослось одно – так и не подковали лошадь. К сожалению, деревенский кузнец Микола пребывал в бессознательном состоянии и силой своего похмелья мог потягаться только с болезным Давидывым. Сколько Савков ни тыкал в рожу кузнецу Денисовым ремнем с серебряной бляхой, сколько ни объяснял, почему хочет сделать такой поистине царский подарок, несчастный Микола, ростом на три головы выше самого Николая, только чесал вшивый затылок да хлопал красными глазищами. Пришлось нам уйти ни с чем. Нет, с надеждой, что в следующей по торговому тракту деревне кузнец окажется убежденным трезвенником.

Пешком я путешествовала редко и считала хорошую бейджанскую кобылу не роскошью, а средством быстрого передвижения. Чем дороже и породистее лошадка, тем комфортнее путешествовать. На нашу колченогую клячу с большими влажными глазами даже смотреть было больно. Ее грустный, несчастный взгляд так и говорил: «Мучители, мучители, мучители!» Посему бодрость духа после мытья быстро прошла, уступив место обычной угрюмости. Страх Божий, чувствуя мое настроение, притих на руках и лишний раз старался не шевелиться и не вызывать во мне на свою голову приступов недовольства.

Савков шагал впереди всех, задавая быстрый темп, и на его широкой спине между лопаток появился влажный круг от пота. Давидыв плелся позади, едва передвигая ноги, и мучился от жары и сильной жажды после попойки.

Дарья Потаповна, отгоняя веточкой мушек от пышной шевелюры да раскрасневшегося лица, задыхалась от ритмичной ходьбы, но старательно семенила рядом со мной, не отставая ни на четвертушку аршина.

А солнце палило как сумасшедшее, наверстывая время за холодную весну. Будто бы долго спало, а потом прочухалось и пошло хороводить в спешке: «Что же вы меня раньше-то не разбудили?» Птичкам да букашкам, полям да лесам только того и надо было – света пожелтее да дня пожарче – и разойтись во всем буйстве красок, разгуляться, играя и радуясь.

– Все! – заорал нам в спины Давидыв. – Больше не могу!

Я оглянулась, Денис завалился на спину посреди дороги и, раскинув руки, глядел в синее небо. Савков, не осчастлививший приятеля и двумя словами с самого утра, не останавливаясь, рыкнул:

– Оставайся здесь! – И даже припустил еще быстрее.

– Э-э нет, господа! – Я остановилась, подбоченясь. – Вы уж решите: или мы стоим на месте, или мы идем! У меня поводок, и я хочу знать, кому должна подчиняться, чтобы не остаться без руки. Так что решим?

Дарья Потаповна, схватившись за бок, тяжело дышала, радуясь передышке.

Савков, по-прежнему не оборачиваясь, остановился. Давидыв, наоборот, тяжело поднялся и, скривившись, сплюнул. Очень уж не хотелось им раскрывать, какое кольцо настоящее.

– Вот вы гады, – расплылась я в улыбке, дивясь упрямству обоих. – Погибнем сами, но врагу позиций не сдадим.

– Говогунья, елки-палки. – Давидыв, шаркая, прошел рядом со мной, нагоняя Николая.

– Нет, Денис, – поспешила я следом, дернув повод несчастной уставшей лошадки, только-только дотянувшейся губами до мелких пыльных травинок на обочине. – Это ты у нас балагур. Помнишь – вчерашнее веселье в Бортниках? – Даже на расстоянии я почувствовала, как оба приятеля напряглись. – Как в мой портрет из арбалета стрелял, помнишь?

Дарья сдержанно кашлянула, предлагая прекратить разбор полетов.

– Нет! – рявкнул Денис, махнув руками.

– А как орал, что ты король? – неожиданно поддержал меня Николай, хмыкнув.

– Ну так он и есть король, – удивилась Дарья Потаповна, недвусмысленно намекая, кто в королевстве хозяин.

– Глава республики, – машинально поправила я. – Из-за твоих фортелей, Давидыв, нас едва взашей не погнали.

– Впечатлились, значит! – раздраженно буркнул Денис, зыркнув на меня красными похмельными глазами. Упитанная физиономия темнела двухдневной щетиной и заметной болячкой у губы после драки с Николаем.

– Не смею спорить, твое величество.

– Пгавильно делаешь! – осерчал Денис. – Мне, кстати сказать, очень хочется выяснить, что пгоизошло в дегевне белогубашечников? Не слышу ответа, твою мать!

Ну что ж, лучшая защита – это нападение – давно воспетая и исправно работающая истина. Но пускаться в разбирательства я не собиралась, а потому огрызнулась:

– Савков просветит!

На том разговоры закончились до самой развилки, внесшей очередной разлад в наши и без того не слишком дружные ряды. Дорога неожиданным и самым подлым образом разбежалась в разные стороны, превратившись в три равнозначных, хорошо наезженных тракта. Возможно, будь на месте указатель, мы бы и знали, куда направиться, но, к сожалению, таковой отсутствовал. Стоя на перекрестке, мы, как последние олухи, спорили до хрипоты в горле, куда свернуть. Две развилки терялись в лесу. Третья змеилась через зеленеющее поле и пряталась в лесной гуще.

– Напгаво пойдешь – коня потегяешь, – хмыкнул Денис, покосившись на лошадь, – налево – тоже что-то там случается, пго пгямо и вспоминать не хочется.

– Погибнешь? – услужливо подсказала я.

– Здесь нет дороги, идущей прямо, – поспешно заметила Дарья и устало поправила волосы.

– Значит, пойдем направо, – резюмировал Савков и тут же зашагал в выбранном направлении.

– Эй, постой! – заорал ему вслед Денис. – Почему напгаво? Если огиентиговаться по солнцу, то нам нужно пгямо!

– Тут нет дороги прямо! – в отчаянии, будто сломанная шарманка, повторила стряпуха, отчего Давидыв скрипнул зубами.

– Пусть решает Наталья! – заявил Николай, обернувшись, и, словно приглашая меня, кивнул головой.

– Даже не собираюсь. – Я засунула руки в карманы и широко ухмыльнулась. – Уйдем не в ту сторону – с костями сожрете. Зачем мне это нужно? Я, напомню вам обоим, ваша пленница. Так что куда вы – туда и я, по-другому быть не может.

– Значит, направо, – заключил колдун.

– Почему напгаво? – вздыбился Денис.

– Да черт бы тебя подрал, Давидыв! – неожиданно воскликнул Николай и со злостью пнул камень, так что тот отлетел на несколько сажень, шмякнувшись на горку земли, нарытую в поле кротами. – Надоело! Я в конце концов Главный маг этого чертова королевства и лучше других ориентируюсь!

Оказалось, ориентировался Савков просто отвратительно и, похоже, кроме Николаевска и близких к столице деревень другой местности не знал вовсе.

К вечеру мы так и не добрались даже до крохотного полузаброшенного сельца. Лес тянулся бесконечной массой, дорога стала плохенькой и разбитой. За целый день нам не встретилось ни телеги, ни путников, словно мир в одночасье испарился, оставив на земле нас, единственных живых людей.

– Я же говогил, – через каждую минуту повторял Денис и, кажется, испытывал злое удовлетворение. – Говогил, что не в ту стогону свегнули.

Холод неизбежно приближающейся ночи обступал со всех сторон, и у самой земли вокруг зеленых папоротников медленно тянулась туманная дымка. Она стелилась между деревьями, прятала в белом густеющем киселе тропинку и обтекала неожиданно выросшие темные кресты деревенского погоста.

– Ну слава богу! – вздохнула стряпуха, крестясь. Она едва держалась на ногах от усталости, проклиная в душе ту минуту, когда выехала из привычных дворцовых стен.

И впрямь всего через четверть версты мы увидали высокий частокол, из-за которого в небо поднимался уютный печной дым. Деревенька, надежно защищенная от внешнего мира, отвоевала себе местечко среди леса, мрачно обступавшего бедняжку со всех сторон.

– Белогубашечники? – поинтересовался Денис, разглядывая высокую неприступную изгородь из цельных бревен.

– Наверное. – Николай цокнул языком, задрав голову. – Ладно, – подумав, добавил он, – женщины остаются здесь, а мы попробуем попасть внутрь, может, пустят на ночлег.

– Вы оставите меня здесь? – охнула Дарья Потаповна, испуганная лесом, близкой ночью, кладбищем за спиной, а главное – моей компанией.

– Мы оставим вас на попечении Натальи, – пресек ее стенания Савков, почти уговаривая, как несмышленого ребенка, испугавшегося темной комнаты. – Скоро мы будем. Наталья?

Я пожала плечами, уступая его энтузиазму. Смогут найти пристанище на ночь – замечательно, ужин в придачу – еще лучше.

– Главное – ремень не забудьте предложить! – крикнула я им вслед.

Дарья нервно теребила повод мертвецки уставшей и оголодавшей лошади.

– Они вернутся? – В голосе стряпухи зазвучали слезливые нотки.

– К сожалению, – усевшись на трухлявый пень, кивнула я.

Но время текло. Небо почернело, земля остыла. Филинами заговорила ночь, запищала комарами, а приятелей все не было. Дарья, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, тихо дремала, опустив голову на грудь. Страх Божий, наохотившись и набив пузо летучими мышами, теперь довольно квакал у меня на коленях и котенком царапал руки острыми коготками. Чернильная темнота завораживала своей тишиной.

Поэтому легкий, словно случайный хруст сломанной ветки заставил меня вздрогнуть, сердце болезненно сжаться в предчувствии опасности, а стряпуху вовсе подскочить и неловко завалиться на бурую хвою. Лошадь тревожно затопталась на месте, разбуженная чужим вторжением.

– Что это было? – горячо зашептала Дарья, прижимая руки к полной груди.

– Не знаю.

Мрак надежно скрывал нежданного гостя.

– Это разбойники! – Стряпуха подскочила ко мне и стала напряженно всматриваться в темень. – Нет, это упыри!

– Выпь, елки-палки! – рявкнула я от злости, не чувствуя и толики магии вокруг.

– Я так и знала, так и знала, что закончу свои дни в какой-нибудь подворотне или канаве. Говорила мне мама, не уезжай из деревни.

– Здесь нет подворотен и канав!

– Зато вокруг непролазный лес!

– Замолчи уж наконец! – взмолилась я, пытаясь по доносящемуся до нас тяжелому дыханию определить местонахождение несомненно живого врага.

Между деревьями появился силуэт собаки. Она настороженно втягивала воздух, и мне даже показалось, вероятно, от липкого ужаса, затопившего внутренности, как я слышу ее сипение и чувствую смрад, идущий из открытой пасти.

– Мать моя женщина, – перепугавшись, я схватила Дарью за руку, – для пса он слишком крупный.

– А разве волки бывают такими… такими большими? – едва шевеля губами, отозвалась та.

– Не знаю. – Я сглотнула, задохнувшись от страха. – Я никогда не видела волков.

Между тем рядом с серой мощной тенью, в холке превышающей полтора аршина, появилась вторая, чуть мельче, потом третья. Они не шевелились, изучая нас и нашу лошадь, мы застыли, парализованные ужасом. И вот вожак поднял вытянутую морду и завыл так, что пробрало до костей. В мгновение ока, плохо осознавая происходящее, помогая друг другу, мы забрались на высоченный частокол, вполне удобно расположившись между заточенными острыми верхушками.

Волки медленно, будто играючи, приближались к нашей кобылке. Та гневно стригла ушами, фырчала и махала хвостом, пытаясь отогнать хищников, но все было тщетно. Я не знала, что лошади могут по-медвежьи реветь. Кровавое зрелище волчьего пира и запах разорванной на части плоти отпечатались у меня в голове, как оттиск старинной гравюры. И над страшным зрелищем, воя совсем по-волчьи, летал болотный демон, надеясь отхватить сладенький кусок того, что осталось от кобылки.

Дарья Потаповна выдержала еще несколько минут кошмара наяву, а потом все-таки кувыркнулась за частокол, потеряв сознание. Где-то внизу раздался звучный шлепок и сдавленный стон.

– Че-орт! – Я перегнулась назад, выглядывая исчезнувшую во мраке напарницу и все еще колеблясь, стоит ли спасать ее, когда надо спасаться самой.

Рядом с сиротливо поджатыми ногами лязгнули сильные челюсти, и острые волчьи когти вспороли дерево. Насладившись свежим лошадиным мясом, ненасытившиеся звери кидались на частокол, стараясь сцапать новую жертву.

– Ой!

Всю жизнь с легкостью лазала по деревьям и заборам, а тут от страха появилась неуклюжесть. Вытянувшись на руках, я пыталась нащупать хоть какой-нибудь уступчик для ноги, но бревна с этой стороны оказались на редкость гладкими. Ослабев, пальцы немедленно разжались. Проехав животом по брусу, я всадила в ладонь заносу и порвала завязку лаптя, отчего он тут же слетел. Со всего маху я завалилась на мокрую от росы траву, ничуть не смягчившую падения, совсем рядом со стряпухой. Последняя лежала в глубоком беспамятстве, не шевелясь, и едва дышала.

– Дарья! – Придя чуток в себя, я шлепнула женщину по мягкой холодной щеке. Та не отреагировала. Грудь ее вздымалась тяжело и неохотно. – Дарья!

Следующая пощечина получилась ощутимее, а потому, страшно засипев, повариха резко села, с неожиданной силой оттолкнув меня, и уставилась в темноту непонимающим взором.

– Кто здесь?

– Да я это, – недовольно промычала я, поднимаясь. – Ничего не сломала себе?

– Кто я?

– Конь в плаще, ядрена вошь! Наталья!

– Какая Наталья?

Похоже, несчастная хорошенько приложилась патлатой башкой, кувыркнувшись с высоты. Странно, как она ребра себе не помяла.

Более глупой ситуации и представить невозможно. На моих руках оказалась покалеченная женщина, носители моей подвязки исчезли в неизвестном направлении, хорошо – поводок приспустили, и, похоже, на помощь никто не торопился.

– А-а-а, Наталья, – вдруг вспомнила Дарья и тут же испуганно пролепетала: – Наталья, ты видела, как они жрали нашу бедную лошадку?

Я подхватила женщину под локоток, заставив ее встать на ноги. Та, кряхтя и стеная, неловко поднялась, навалившись на меня всем весом.

– Идти можешь? – едва удерживая ее, перебила я слезные и горестные потоки.

– Могу! Ой! – Дарья скривилась, схватившись за лодыжку. – Я на что-то наступила.

– Это мой лапоть нашелся, – подняв обувку, обрадовалась я.

Чулок совсем промок от росы, доставляя массу неприятных ощущений.

– А куда идти?

– Не знаю.

Деревенька представляла собой пяток домов вокруг деревянной церквушки с высокой пустой колоколенкой. Избы, все кроме одной, где в окне горела лучинка, казались мертвыми и заброшенными, отчего стало тоскливо и хмуро.

– Давай туда, – скомандовала я прихрамывающей Дарье, указав на единственный жилой дом. Ноги ее путались в длинных пышных юбках, а тугой корсет перехватывал дыхание и сдавливал пышную грудь.

Поднявшись на высокое крылечко, я забарабанила в дверь. Стряпуха, схватившись за широкие перила, едва держалась на ногах, скукожившись от боли. Отчего-то стук показался громогласным в царящей настороженной тиши. Где-то за частоколом, заставив содрогнуться, завыл волк. Тучи, затянувшие луну, неожиданно разошлись, утягиваемые ветром, и голубоватый свет озарил небольшую площадь, отвоеванную у леса. Лицо Дарьи Потаповны исказилось до неузнаваемости, превратив женщину в мифическое чудовище. Стало совсем жутко.

– Кто там? – неожиданно раздалось изнутри, мы с Дарьей даже вздрогнули.

– Мы заблудились. А когда от волков спасались, забрались к вам за забор! – отозвалась я.

После такого объяснения я бы точно не отворила и предложила нежданным гостям проваливать на все четыре стороны, а еще лучше – обратно к голодному зверью, но неизвестный в сенях, очевидно, так не думал. Загромыхал засов, и в открывшемся проеме показался тусклый свет.

Перед нами предстал высокий бородатый мужичок в белом балахоне.

Белорубашечники – тут же с тоской заключила я и оказалась права.

– Да будет с вами свет, – тихо произнес «белый» брат, повыше подняв тухнущую от сквозняка свечу и рассматривая нас, далеко не вселяющих своим видом доверия. Чувство брезгливости отразилось на просветленном верой челе, потом было быстро загнано глубоко внутрь силой гипертрофированного человеколюбия, нежно лелеемого каждым уважающим себя сектантом.

– Мы заблудились! – раздался сдавленный сип Дарьи, и вдруг она зарыдала как ребенок, визгливо и протяжно. Признаться, я испугалась, как бы несчастная не впала в истерику, и ласково обняла ее вздрагивающие плечи. – Мы заблудились! – стонала та мне в плечо. – Нас едва не покалечили звери…

– Проходите, – поспешно предложил белорубашечник, пропуская нас в темные черновые сенцы.

Трапезничали мы одни в столовой горнице, подавлявшей своей аскетической обстановкой. В комнате стоял лишь длинный стол, лавки по обеим сторонам, стул с высокой резной спинкой во главе, а на стенах висели образа, но какие-то странные, совсем не церковные. Лица на всех иконах улыбались, а вместо нимба в углах желтели круглые солнца. Одним словом, белорубашечники, что с них возьмешь?

Ужин нам подавала неприметная девица в белом балахоне с покрытой косынкой головой, повадками и нервными движениями похожая на призрак. Не поднимая на нежданных гостей глаз, она быстро подала миски с остывшей пшеничной кашей, по куску хлеба грубого помола и деревянные ложки, потом так же тихо скрылась за дверью. Ели мы в гробовом молчании, но особого дискомфорта от этого не испытывали.

Дарья Потаповна лишь изредка шмыгала носом да, откладывая ложку, расправляла юбки, будто бы пыталась собраться с духом для душевной беседы. Бесед, тем паче душевных, я не любила и жевала все быстрее, почти не чувствуя вкуса нехитрого, но питательного кушанья.

– Тебе ведь все равно? – не выдержала она.

– Что? – вскинула я брови.

– Все равно, что мы здесь в тепле, а они остались в лесу. Возможно, эти звери… – она запнулась и судорожно вздохнула, – эти звери их уже обглодали.

– Не хочу показаться грубой… – Я бросила на бледное лицо Дарьи быстрый взгляд.

Казалось, что за последние часы она постарела на несколько лет. На щеках неожиданно проявились морщинки, словно бы кожа в одночасье высохла, у губ тяжелые складки, такие же, как у Савкова. А может, во всем виновато тусклое мерцание лучины?

– …Но я не буду рыдать, если их сожрали волки.

– Они так на тебя смотрят. Оба. И что нашли-то в тебе? Ни рожи ни кожи – один гонор. Хоть бы брови насурьмила, может, красивше б показалась.

Стараясь справиться с раздражением и не шарахнуть кулаком по столу, я преувеличенно осторожно отложила ложку и вытерла губы рукавом.

– Послушай, любезная Дарья Потаповна, я знаю даже, почему они на меня так смотрят. Оба в свое время доходчиво объяснили. Только какая тебе от этого душевная боль?

– Мужиков мне жалко.

– Ах вот как? – протянула я, уставившись на женщину тяжелым пугающим взором, отчего та затряслась, как кролик, не в силах отвести глаз. – Знаешь, я не всегда была такой. И волосы до колен были, и худобой никогда не страдала, да только милсдари, которых тебе сейчас так жалко, пытались прихлопнуть меня, как вошь. А когда эти самые нежные чувства ко мне не позволили, нашли компромисс – надели поводок на руку и потащили в Николаевск на заклание. Но знаешь, ты права! Когда буду сидеть в казематах столицы, то непременно воспользуюсь твоим советом, попрошу у охранника сурьмы и напишу себе на лбу: «Катитесь в пекло!»

– Это ж как надо было набедокурить, чтобы тебя расстрелять хотели, – набралась смелости Дарья после продолжительной паузы.

– Достаточно.

– Бедная ты моя… Несчастная, – сочувственно прошептала Дарья.

– Не надо меня жалеть. Лучше продолжайте волноваться за нашего любимого короля, – наверное, слишком грубо и сердито отозвалась я.

– Откуда ж в тебе столько злобы? Что ж ты так боишься людей-то к себе подпускать? Не все вокруг делают худое.

– Но и хорошее тоже, – хмыкнула я. Голос мой немного сел, выдав бурлившие внутри чувства. Дело не в окружающем мире, а во мне. Когда тебя столько раз предавали, поневоле приходит на ум, что болотный демон – единственный верный друг. Время от времени. Где теперь, к примеру, его крылья носят?

– Видела я, как Денис бравадился, когда расстрелять тебя собирался, и как оба, и он, и колдун, едва сознание не потеряли, когда ты умирала. Дураки вы все.

– С последним не поспоришь, – широко ухмыльнулась я, и вдруг тонкие губы Дарьи расплылись в широкой улыбке.

Наш разговор неожиданно прервал грохот где-то глубоко под полом. Словно бы кто-то прятавшийся внизу молотил по деревянным перекрытиям.

– Ты это слышала? – насторожилась я. В ступне отдался новый яростный удар.

Резко поджав ноги, я заглянула под лавку, словно собираясь обнаружить там неизвестного смутьяна. Дарья прислушалась. Снова кто-то забарабанил в погребе.

– Вот опять!

Шум усилился, и к грохоту добавился едва различимый вопль.

– Там кто-то есть! – уверенно заявила я, поднимаясь.

На пороге выросла белая тень давешнего брата, напугав нас обеих своим неслышным и незаметным появлением.

– Вы откушали? – звучно поинтересовался он несколько громче положенного, очевидно, чтобы заглушить доносящиеся голоса.

– Да-да, – Дарья неловко поднялась, оправляя юбки. – Благодарим.

– Бог отблагодарит, – поклонился белорубашечник и продолжил: – Спать постелили в женской, Алевтина проводит.

Та самая запуганная девица показалась из-за его широкой спины. Глаза ее, большие и темные, глядели на нас, женщин из другого, забытого ею мира, с жадным любопытством. Белорубашечник пропустил нас, наградив испытывающим нехорошим взглядом.

Алевтина своими быстрыми резкими движениями была похожа на мышку. Следуя за ней, мы вышли на мглистый задний двор, где темным рядом высились хозяйственные постройки. Ночь разгулялась яркой луной, озаряющей улицу потусторонним голубоватым светом, и наши фигуры стали отбрасывать длинные неровные тени. Юркая проводница привела нас к избе без окон, высоким крыльцом и светящимся колдовством образком на притолоке. Жасминовый аромат показался настолько резонирующим в царящих запахах скотного двора, что я с интересом присмотрелась к иконке и распознала тонкое колдовство от мужского присутствия. Последнее открытие развеселило меня до глубины души. Девица, крестившаяся перед входом, перехватила мою кривую ухмылку и быстро пояснила тихим, но заметно сдерживающим звонкие нотки голоском:

– Здесь незамужние девицы проживают.

– О, – кивнула я не без ехидства, – это многое объясняет.

«Женская» представляла собой большую горницу, по трем стенам которой тянулись двухэтажные нары, на четвертой висели все те же чудные образа с солнцем и улыбающимися белозубыми святыми. Только две тусклые лампадки освещали вытянутое в длину помещение, и в углах пряталась чернильная мгла.

На нарах уже почивали обитательницы закрытой деревеньки и, похоже, видели десятый, а то и тридцатый сон. Алевтина указала нам на широкую нижнюю полку (назвать постелью нагромождение язык не поворачивался), скорее всего, самое почетное место, и быстро юркнула наверх, ловко забравшись по хрупкой деревянной лесенке.

– Совсем как в курятнике, – проворчала я, пропуская к стенке Дарью.

Все удобство составляли льняная домотканая ветошь, две узкие подушки, набитые соломой, да стеганое тонюсенькое одеяло. Подозреваю, что в зимние ночи «сестры» хорошенько отмораживали себе носы. Не удивлюсь, что в особо лютые морозы многие и вовсе не просыпались.

Стряпуха моментально заснула, наполнив благоговейную, не побоюсь этого слова, освященную странной верой тишину нездоровым хрюкающим храпом сильно уставшей женщины. Я же, как всегда, лежала на спине, мучаясь от бессонницы на жестком лежаке, и пялилась на грубые необструганные доски над головой. Наверху крутилась Аля, не в силах заснуть под раскатистые храпы Дарьи Потаповны.

Через некоторое время Дарья утихла, наконец-то повернувшись на бок, успокоилась наверху и Алевтина, я же с гадливым чувством настоящего ценителя искусства изучала мазню на противоположной стене. Сон не шел. Как всегда в общем-то. Верно, вчера измученное скитаниями тело просто дало осечку и позабыло про ночную болезнь. Правда, и сегодня мне пришлось несладко, одни волки чего стоили. Но, видимо, кровавое зрелище сжираемой зверьем кобылы мое подсознание нисколько не впечатлило.

Я поднялась в надежде, что прогулка до отхожего места поможет вернуть желание забыться хоть на часок. Половицы под ногами тоненько поскрипывали. Казалось, чем осторожнее ты крадешься, тем громче они кряхтят, уподобившись сварливым старухам.

По тихому двору, пахнущему коровником, гуляли прохладные ветры. Ночь обнимала потусторонними шелестами и шорохами. За высоким частоколом темнел пугающий лес, но здесь, казалось, все чувствовали себя в полной безопасности. Спустившись с высоких ступеней, я огляделась. Сараи в темноте походили один на другой как братья-близнецы, так что за которым из них прятался вожделенный уединенный домик, угадать не получалось. В поисках, спотыкаясь и тихо чертыхаясь, я поковыляла к постройкам, и тут на меня пахнуло магическим жасмином, а откуда-то из-за «женского дома» вспыхнуло зеленое марево. Именно на него отреагировали рыскающие по ту сторону забора волки и зашлись страшным воем, от которого на затылке зашевелились волосы и по спине побежали мурашки.

Жизнь научила меня не любить чужие тайны и стараться избегать их. Тем паче не становиться случайным свидетелем безобразий. Но, словно на беду, я услыхала мужские голоса:

– Тащи его сюда! – В ответ доносилось яростное мычание.

Кто-то громко охнул и проскрежетал:

– Угомони ты его!

Дальше последовал звук глухого удара, а я вжалась в хлипкую деревянную стену сараюшки, не шевелясь и от всей души стараясь остаться незамеченной.

– Тащи колдуна! – продолжили свои обсуждения «братья по солнцу и белым балахонам», творящие, похоже, произвол.

– Он такой тяжелый! Совсем издыхает, дьявол лукавый!

– Накладываю покаяние, брат! – услыхала я и тут же узнала голос открывшего нам дверь гостеприимного святоши.

– Брат, не время, однако! О-о-о-ох, он меня лягнул, черт подери!

– Покаяние, брат!

– Да что ж мне, прямо сейчас каяться? Твою мать, этот кудрявый меня опять лягнул! Не хмурься брат, завтра все сквернословие отмолю разом! Чтоб тебе пусто было, приспешник сатанинский!

Глупый смешок едва не вырвался из груди. Сдается мне, теперь понятно, куда испарились Савков с Давидывым. Их вовсе не сожрали волки, а опознали белорубашечники, видно довольные до обалдения, что главные поджигатели их самой крупной деревни сами явились в гости. Я едва успела скрыться за постройкой, неудачно подвернув ногу и потеряв лапоть, как братья потащили приятелей через двор.

– Черт, что это?!

– Лапоть, брат, это лапоть!

– Сам ты лапоть, держи бесноватого крепче! Да, лапоть прихвати с собой, поди, опять Алька, сорока, потеряла, а сказать на вечерней исповеди побоялась.

До меня донеслись гневное мычание и яростная возня.

На четвереньках я осторожно выглянула из своего убежища. На счастье, луна светила подобно магическому фонарю, и четыре фигуры в широких балахонах, волокущие двух пленников к самому высокому сараю, были видны как на ладони. Давидыв лягался и сопротивлялся изо всех сил, но, связанный, был неспособен справиться с сильными мужчинами. Савкова же тащили за ноги по земле, похоже, он пребывал в беспамятстве. Я знала единственную вещь, которая действовала на него подобным образом, – диметрил.

Внутри поднималась неприятная горячая волна. А братья-то непросты, коль такие дорогие игрушки в употреблении имеют.

Между тем приятелей грубо запихнули в сарай, закрыли дверь на засов, а для пущей верности подперли бревном, как будто связанный Давидыв и бесчувственный Савков могли оттуда выбраться.

Я дождалась, когда «братья» уйдут. В голове метались лихорадочные мысли. Чтобы выбраться из деревеньки живыми, ошибок допускать нельзя, но хитроумного плана на ум не приходило. Даже если я смогу вытащить Савкова с Давидывым, а уж все вместе мы выберемся за частокол, то нельзя забывать – по другую сторону бродят волки, готовые наброситься на любую жертву. С другой стороны, Николай мог бы отогнать их колдовством, но и здесь выходила загвоздка – «братья», среди которых живет ведьмак, быстро почувствуют магические возмущения и бросятся нам вслед, отгоняя четырехлапых хвостатых людоедов все теми же заклинаниями. Выходил замкнутый круг. А коль скоро я не могла придумать, как начать действовать, то тихонько вернулась в женскую опочивальню, поднять Дарью Потаповну. Никто, конечно, и не ожидал от стряпухи гениальных тактических ходов, но лучше, если она будет рядом, когда придет время подвигов.

Женщины по-прежнему спокойно почивали, не ведая о злодеяниях, творящихся во дворе. Осторожно, стараясь, чтобы половицы скрипели тише, на цыпочках я прокралась к Дарье и закрыла ей ладонью рот. Та моментально проснулась и уставилась на меня, яростно и испуганно вращая глазами. Я приложила палец к губам, призывая ее к тишине, но стоило убрать ладонь, как стряпуха зашептала:

– Что…?

Ладонь тут же оказалась на прежнем месте. Дарья кивнула, окончательно проснувшись, и прикусила язык. Я ткнула пальцем на приоткрытую дверь, откуда тянуло ночной прохладой и свежестью. Вдвоем мы выбрались на крыльцо.

– Что произошло? – шепотом спросила кухарка, поправляя волосы.

– Шпильки есть?

– Ну да.

– Давай.

Стряпуха вытащила из копны две шпильки, отчего несколько легких пушистых прядок упали на ее круглые покатые плечи.

– Да что случилось? – не унималась она, мелкими перебежками следуя за мной к сараю, где мучились Давидыв с Савковым.

– Нашла я и короля, и колдуна.

– Где? – всплеснула Дарья руками.

– Тихо ты! Здесь, прямо под нашим носом белорубашечники их прятали.

Бревно, подпирающее дверь, оказалось тяжелым для двух женщин. Кряхтя и охая, мы оттащили его, потом в четыре руки сняли засов. Дверь сарая глухо скрипнула, впуская нас в холодное нутро, пахнущее навозом и сеном. Темнота царила – хоть глаз выколи, только откуда-то доносились тихие стоны.

– Вы где? – позвала Дарья, за что получила тычок в бок.

Стоны заглушились яростным мычанием, кто-то шевелился на полу. Когда глаза привыкли к темени, я смогла различить конские ясли, копну сена, сваленного в углу, и две черные фигуры рядом.

– Соскучились? – с ухмылкой поинтересовалась я у приятелей.

Пока Дарья спешно и неуклюже развязывала путы Давидыва, я попыталась открыть наручники Савкову. Из груди того вырывались болезненные хрипы, а руки казались холоднее льда, будто бы из сильного тела медленно, по капле вытекали жизненные соки. Дотрагиваться до диметрила было неприятно, он обжигал пальцы и заставлял ежиться от отвращения. Но, справившись с первым желанием отпрянуть подальше от дьявольского камня, я сунула в замок наручников шпильку и постаралась нащупать скрытую пружину внутри механизма. Такие замки открывать мне еще не приходилось, вот дверные – сколько угодно, но наручники ни разу. Не веря в счастливый исход, я повернула усики шпильки, и неожиданно механизм поддался, звучно щелкнув. Двумя пальцами, словно гадюку, я отбросила диметрил подальше. Николай тут же пришел в себя и яростно закашлялся, трубно и раскатисто, как будто хотел перебудить целую деревню сумасшедших фанатиков.

– Чего, Москвина, спасать пгишла, не сбежала? – раздался над ухом недовольный рокот Давидыва, которому Дарья наконец догадалась вытащить кляп изо рта. – Да остогожнее ты, глупая баба! Только затягиваешь сильнее!

– Куда я на поводке сбегу? – проворчала я.

– Чего так долго? – обвиняюще заявил Денис.

– Ты как? – спросила я у Николая скорее для очистки совести, нежели из сострадания.

Тот молчал, только тер лицо, пытаясь прийти в себя после диметрилового бреда.

– Надо гвать отсюда когти! – распорядился Денис, когда и с его путами было покончено.

– Надо, – кивнула я, – но сейчас вокруг деревеньки бродят волки.

– Ты боишься волков? – хмыкнул Савков.

– Таких и ты забоишься. Они сожрали нашу лошадь в минуту.

– Нашу единственную лошадь сожгали? – охнул Денис, отряхивая порты, и даже вылупился на меня возмущенным взглядом. – Как вы могли это допустить?

– А что ты прикажешь нам делать? – проворчала я. – Грудью на них кидаться?

– Ну вот у Дагьи гуудь вполне… – протянул тот в ответ, заработав возмущенное оханье кухарки.

– Я знаю, как отпугнуть зверей! – прервал нас неожиданно звонкий, почти детский, девичий голосок, и нас всех бросило в жар от испуга.

В проходе, похожая на тень, стояла Алевтина, кутаясь в шаль. Лунный свет окрашивал тонкие девичьи контуры потусторонним светом.

Мы примолкли в ожидании следующего хода гостьи. Доверия к девице не возникало ни на медный грош.

– Я вытащу вас отсюда, если вы возьмете меня с собой.

– Почему мы должны тебе верить? – тихо спросил Николай.

– Потому что за один разговор с вами меня посадят в клетку без еды и воды. Я больше не могу здесь.

– Хорошо, – согласился Савков, решив за нас всех и снова принимая на себя роль главного вдохновителя.

Алевтина быстро и воровато оглянулась, потом юркнула в сарай, прикрыв за собой дверь.

– Этих волков специально выращивают здесь, чтобы они охраняли лес от нежданных гостей. И чтобы, – она запнулась, – чтобы никто не смог уйти из обители. Я видела, как братья выходили за ворота и брали с собой веники.

– Веники? – ухмыльнулась я. – Они, часом, не оглаживают волков по холке, как нашкодивших котов?

– Москвина! – осек меня Николай и ласковым уговаривающим тоном обратился к девушке: – Это какие-то травы?

– Да. Нет. Я не знаю… – Аля смутилась и замялась. – Я не знаю точно, но они всегда берут с собой эти ве… – Она испуганно глянула на меня, смешавшись еще больше и нервно теребя шаль. – Веники. И держат их под замком.

– А ты уверена, что они от волков? Может быть, ваши благородные мужи в соседнюю деревеньку в общественные бани ходят? – издеваясь, хохотнула я.

– Наталья! – Возмущенный голос Дарьи зазвенел в темноте. – Она же ребенок!

– Да? А выглядит вполне взрослой.

– Ты знаешь, где они прячут травы? – Николай быстро подошел к Алевтине и почти нежно взял ее под локоток, отчего у меня внутри родилось какое-то неприятное чувство, а к щекам прилила кровь.

– Да, я знаю, – неуверенно кивнула Аля. – Я видела, куда они их схоронили. В молельный дом.

– Ты ведь нас туда отведешь?

– Я… Да! – Она схватилась за дверную ручку и тут же с вызовом заявила: – Я не ребенок, мне скоро будет двадцать! – А потом выскользнула вон, а следом за ней Николай.

– Ты тоже заметила? – насмехаясь, промурлыкал мне в ухо Давидыв. – Девица ничего себе так.

– Какой ты внимательный, ваше величество! – раздраженно рявкнула я, выталкивая Дениса в темный двор.

Цепочкой мы крались между спящими постройками-великанами, замирая от каждого постороннего шороха. Аля шла быстро, в движениях ее проявлялась отроческая резкость, да и сама она, казалось, была вылеплена из углов – острые локти, нос, подбородок. Длиннющая острая коса-змея спускалась до пояса.

Подведя нас к черному входу деревянной церквушки, она оглянулась и горячо зашептала:

– Там замок магический. Сама я вряд ли открою.

– Не страшно. Пойдем вместе, – хмуро кивнул Савков, следуя за ней.

Они скрылись в темноте.

Где-то в лесу вновь зазвучал протяжный заунывный вой, от которого щемило сердце и брала оторопь.

– Ужас какой-то, – буркнула Дарья.

Я ежилась от холода, поджимая ногу без лаптя. Пальцы в драном чулке совсем заледенели, и болела пораненная о камушек пятка. Ветер тревожил ночной лес и гонял по небу серые в лунном свете облака. Мы прятались в тени избы и с нетерпением поглядывали туда, где исчезли девушка и колдун. Откуда ни возьмись из трапезной на крылечко вышел высокий мужчина, постоял немного, размял руки. Блеснуло зеленоватое пламя, пахнуло жасмином, и загорелся крохотный глазок папироски. До нас дошел легкий запах дорогого табака. Денис жадно втянул в себя воздух и сглотнул слюну, нервно пряча руки в карманы портов.

– Эй, кто там? – ни с того ни сего окрикнул белорубашечник.

Мы, не сговариваясь, вжались в деревянную стену, будто бы стараясь слиться с ней.

– Я говорю, вылазь, кто там! – уже громче потребовал сектант, спускаясь.

– Что случилось, брат? – Из двери выглянул второй бородач.

Сердце у меня билось как бешеное. Кровь стучала в висках, от напряжения в горле пересохло и взмокла спина. Закрыв глаза, я все сильнее и сильнее прислонялась к грубым доскам.

– Кто… – И тишину рассек громогласный, оглушающий драконий вой, после которого волчья песня показалась всего лишь слабыми охами.

Округа отозвалась чудовищу страшным эхом. Лес в волнении взметнулся шелестом. Темнота вздрогнула и обдала порывом холодного ветра.

Брат остановился как вкопанный, задрав к небу голову и уронив папироску, мелькнувшую ярким затухающим огоньком. Тихо всхлипнула рядом Дарья, схватив меня за руку. Ее ладонь, влажная и холодная, с силой сжала мои пальцы, ища поддержки.

А вой все несся и несся, заставляя мои внутренности сжаться в ожидании огромного огненного столба. Но пламени не последовало.

Бородач скатился с крыльца и заголосил в ужасе:

– Глянь! Чудище! Живое! Крылья!

Дракон замолк на мгновение, чтобы начать заново, до дурноты, до ломоты в висках. Уже через несколько минут двор стал заполняться разбуженными братьями, едва успевшими натянуть широкие балахоны.

– Заткнись же ты! – беззвучно взмолилась я, чувствуя, как дрожь Дарьи заражает меня.

Чудище, словно услышав мой приказ, прекратило. В один момент стало тихо, только в ушах стоял невыносимый звон. А в наступившей тишине кто-то громко и четко произнес:

– Пленники сбежали!

– Они у молельни! – завизжал другой голос, и мы рванули с места, прекрасно понимая, что в замкнутом пространстве спастись не удастся.

– Держи их! – орали нам вслед.

За спинами раздавался топот. Рядом с ухом, всего в мизинце, просвистела пчела, я только через мгновение осознала – арбалетный болт. В пятидесяти саженях высился частокол, загоняя нас в ловушку.

Но сверху, блеснув тысячью оттенков оранжевого и красного, пронесся огромный огненный шар и врезался своим неверным переливающимся телом в остроугольную крышу молельни, тут же превратив ее в гигантский факел. На бегу я оглянулась – второй пламенный поток рухнул на трапезную, слизывая ее как кот сливки. Братья, похожие на белых тараканов, скорее охваченные дикой паникой, нежели жаждой расправы, кинулись в разные стороны, забыв про нас. Дракон плевался смертоносными потоками, превратив непроходимый лес в один горящий частокол. Ночь преобразилась в день. Дым заменил воздух, удушая и разъедая глаза. Крики заполнили собой округу.

Кто-то резко дернул меня за рукав. Почти вслепую я махнула кулаком, стараясь отбиться от нападавшего, но сильная рука перехватила меня и прижала к себе, а голос Савкова произнес:

– Это я! Сюда!

Мы бежали через сизый угар, держась за руки, чтобы не потерять друг друга, а впереди, будто бы тонкая веточка-маячок, скользила фигурка Али. Давидыв тащил почти потерявшую сознание Дарью, то подбадривая ее, то костеря последними словами.

– Здесь!

Алевтина, держа охапку веников из засушенных трав, пахнущих чередой и лебедой, остановилась у калитки. На ржавых петлях висел тяжелый амбарный замок. Николай, схватившись за него, послал легкий магический импульс, внутри замочной скважины блеснуло зеленоватое пламя, и механизм звучно щелкнул, открываясь.

Через час мы, вытягивая перед собой травяные веники (право, как походные знамена), шли по лесу, старясь смотреть исключительно под ноги. А я звучно и пребольно шлепала по хорошо накатанной лесной дороге голой пяткой, мечтая о двух самых важных сейчас вещах – смыть с себя запах пожарища и наконец обуться.

Любое утро бродяги, даже самое солнечное и светлое, начинается и заканчивается одной мыслью – поесть. Не обязательно вкусно, главное сытно. Одинаковые желания отражались на наших лицах, и мы в унисон сглатывали набегающую слюну.

Голодные и уставшие, мы достигли оживленного торгового тракта. Путники, спешащие к Истоминскому, шарахались от нас, как от прокаженных. Савков с Давидывым, открывающие процессию (угрюмостью напоминающую похоронную), представляли собой колоритную пару – оба бородатые, лохматые и хорошенько потрепанные жизнью. Кто бы мог подумать, что еще несколько дней назад и тот и другой носили камзолы стоимостью в целую корову. Я заметно хромала и чувствовала себя совершенно разбитой. Алевтина в ночной сорочке, прикрываясь колючей шерстяной шалью, вертела головой и с жадностью впитывала каждое увиденное новое лицо. Дарья ковыляла следом, для чего-то сунув под мышку травяной веник, будто бы не желала с ним расставаться. От веющего запаха, так лихо отпугнувшего волков-людоедов, трусливо поджав хвост, убежал увязавшийся за нами бродячий пес. Наступив на острый камень, я взвыла в голос и схватилась за ногу, уверенная, что распорола ее до крови.

– Что?! – Савков резко оглянулся, готовый накинуться на меня с очередной гневной тирадой, но лишь изумленно развел руками: – Ты опять потеряла лапоть?

– Ты только заметил? – растирала я черную пятку, на которой под слоем грязи не появилось и царапины.

Давидыв, цокнув языком, кивнул головой:

– Пгивал! Алевтина, закгой гот, а то все думают, что мы тебя из монастыгя укгали!

Он свернул на обочину и, не медля ни секунды, растянулся на травке в тени ветвистого дуба.

Аля удивленно захлопала темными глазищами, явно не понимая, о чем с ней толкуют. Дарья, растрепанная и запыхавшаяся, тяжело дыша, уселась, прислонившись к стволу, и поморщилась от неудобства. Мимо тяжеловесными шхунами проплывали медлительные купеческие караваны, легкими лодчонками проносились двуколки, бурлаками тащились пешие. Все с подозрением косились в нашу сторону, явно принимая за разбойников.

– Алька! – Давидыв лежал на спине, закинув руки за голову, и лениво жевал сорванную травинку. – Куда тебя проводить-то надо?

Девушка, все это время рассматривавшая путников, недоуменно пожала плечами:

– Куда проводить?

– Домой, – встряла я в разговор, – у тебя ведь есть дом?

– Дом? – Аля глянула на меня с немым изумлением. – Я не знаю. Сирота я. Мамка в деревне умерла от легких еще по зиме.

Давидыв приподнялся на локтях и озабоченно глянул на хмурого Савкова. Все запутывалось еще сильнее. Мужики за мной-то в четыре глаза уследить не могли, а тут еще одна девица, слишком невинная и незнакомая с окружающим миром – лакомый кусочек для негодяев всех мастей. Дело спасла Дарья, вероятно где-то внутри себя мучившаяся от невысказанной материнской любви:

– Я заберу девочку с собой. У меня тетка под Николаевском живет. Чай не изверги, обогреем сиротку.

Аля уставилась на нее почти испуганно. Становилось очевидным, что ей очень хотелось остаться с нами троими, попасть в саму столицу, а не на сельские просторы к коровам, козам да деревенским увальням, и ничто не сможет переубедить упрямую девочку. Только кто ж ее спрашивать будет?

– Так и поступим, – быстро согласился Николай с явным облегчением, чувствуя, как с его плеч свалилась непосильная ноша.

На дороге отчаянно загрохотало, и мы одновременно оглянулись. Напротив нас, угрожающе накренившись, встала порожняя телега, запряженная гнедой кобылкой. Сломанная ось деревянного колеса ощетинилась острыми шипами.

– Шоб тебе пусто было, кобыла проклятущая! – В сердцах ругнувшись, возница соскочил на дорогу и озабоченно обежал подводу, с кислым лицом разглядывая поломку. – Кто ж тебе, дура, камни под колеса сует?! – Он стянул картуз и в отчаянии отер им выступившую на лбу испарину.

Савков быстро поднялся:

– Эй, мужик!

Тот оторвался от созерцания разломанной оси и повернулся к нам, разведя руками:

– Вот зараза! Ты глянь, что случилось! Шоб ее, стерву, разобрало по швам!

– Помочь чем?

– Да чем тут поможешь?

– Починю.

– Слесарных дел мастер? – поинтересовался тот.

– Колдун, – буркнул себе под нос Николай.

Через какую-то минуту ось была восстановлена, светилась толстым зеленоватым слоем магии и воняла жасмином.

– Ну чего, подвезешь? – От усталости после колдовства Савков еле держался на ногах.

– Да куда ж я вас всех? – спохватился мужичок. – Колесико-то не выдержит.

Вмиг растеряв всю доброжелательность и радость, он уже поглядывал на колдуна с нескрываемой враждебностью.

– Ну как знаешь, – пожал плечами Николай.

Магия постепенно стала развеиваться, а деревянная ось жалобно скрипнула. Хозяин тут же подобрел и с вымученной улыбкой кротко кивнул головой.

Мы тряслись в телеге и не верили собственному счастью. Для полного удовольствия не хватало краюхи хлеба. От голода сводило живот и темнело в глазах. Лошадка понуро тянула ставший в пять раз тяжелее воз.

– Говорят, что кто-то недалеко отсюда деревню белорубашечников спалил, – вдруг заговорил возница. Видно, балагурство победило-таки обиду на наглый шантаж.

– Пгавда? – усмехнулся Денис и подмигнул Але, тут же потупившей взор.

– Правда, правда. По мне, так это и лучше. Они ведь по деревням у нас ходят, людей к себе зазывают. Надоели, стервецы.

Аля выглядела совсем сконфуженной, и на нежных щечках появился стыдливый румянец. Я неосторожно почесала ногу, чуть-чуть задрав штанину, под которой слепящим лучом блеснул браслет, так что Николай поморщился.

– И много уходят? – интересовался Денис.

– Много ли, мало ли – не знаю, но уходят. Вона, гляньте, едут, голубчики!

– Где? – На лице Алевтины не осталось и кровин-ки, только большущие черные глаза горели страхом. Она переводила торопливый испуганный взгляд с меня на Дарью, потом на хмурого Николая, уставившегося, в свою очередь, на мои грязные порты.

– Ты чего? – Я поджала ноги, пытаясь скрыть от навязчивого внимания Савкова свой маленький секрет.

– Я… я… – лепетала девушка, кусая губы и нервно теребя платок.

Зазвенели бубенцы на упряжи. Да только не весело и не радостно играли они – хмуро, заунывно, словно приглашая на вечернюю молитву. Нам навстречу неторопливо и величаво плыла повозка, влекомая сильным мерином. Ветхий тканевый полог возка едва покачивался. Две прямые фигуры в белых балахонах сидели на облучке и в яркий солнечный день выглядели надвигающимися грозовыми тучами. Алевтина метнулась на дно телеги, вжимаясь в него. Белорубашечники поравнялись с нами, и мы все непроизвольно повернулись в их сторону. Бородач с длинными волосами, опутывающими паутиной широкие плечи, ответил нам холодным взглядом. Денис будто бы случайно подвинулся, пытаясь загородить хрупкую, трясшуюся осенним листом Алевтину, свернувшуюся комочком и прикрывшую голову руками.

Но, видно, у «брата» оказался острый взор. Через секунду его кустистые брови-домики недоуменно взметнулись вверх, и он трубно вскрикнул:

– Алевтина?! – Голос его возвысился, выказывая гулкий бас, так что окружающие завертели головами, разглядывая его обладателя. – Алевтина?! – повторил он, приподнимаясь.

– Мужик, гони! – тихо, но очень твердо приказал вознице Николай.

– Чаво?! – не понял тот, никоим образом не въезжая в катастрофу. – У меня на телеге ось сломана.

– Будто мы не знаем! Сказали тебе, гони! – Я выхватила из его слабых рук вожжи и подстегнула лошадку.

Та, всхрапнув, со всей силы дернула телегу. Дремавшая Дарья, испугавшись, отбросила веник в изумленное лицо мужичка-доброхота и вылупилась как ошалелая. Я подстегивала и подстегивала, заставляя кобылу прибавить ходу. Телега жалобно скрипела, готовая развалиться. В лицо бил ветер, мелкие камушки да песок сыпали в глаза. За нами клубилось облако пыли, и в нем проявлялся размытый силуэт несущейся вслед повозки. Путники кто куда разбегались с нашего пути, с визгом и проклятиями. Купеческие подводы едва успевали съехать на обочину. Мы неслись как сумасшедшие. С головы мужичка слетел картуз и попал под деревянные колеса.

– Да вы же телегу мне поломаете! Кобылу загоните! Заго-о-оните! Отдай вожжи, чокнутая девка! – орал возница.

– Отстань! – Я оттолкнула его руки. Лошадь вильнула, повозка подскочила на камне, а вместе с нею и мы на пол-аршина.

– Мамочка! – Дарья схватилась за бортик.

Шпильки разлетелись, и ее седые патлы взметнулись на ветру, делая похожей на фурию. Давидыв удерживал Алю за плечи, чтобы та не вылетела на дорогу.

– Отдай вожжи, дура! – орал мне в ухо мужичок.

– Отстань!!!

Через удушающую пыль вдруг проступил резкий запах жасмина. Аромат взвился вихрем вверх и окутал нас одеялом. Под копытами кобылки забурлила дорога, зашлась в дрожи, трескаясь и превращаясь в крошку. В горячке лошадь сиганула, затрещала упряжь. Телега проскочила канавку по воздуху.

– Э-э-эй!!! – веселилась я. – Больше скорость, меньше ям!!! Наддай, родная!!!

– Я тебе наддам, дура-а-а-а-а! – Возница едва не кувыркнулся с телеги, беспомощно замахав рукам, как крыльями.

Дарья ловким движением схватила его за шкирку и вернула на место, да с такой силой, что ворот треснул и деревянные пуговицы разлетелись в разные стороны. Савков между тем каким-то образом умудрился застыть на мгновение, быстрым точным движением он сложил ладони и выпустил зеленый шар в неясную тень повозки.

– Кто к нам с мечом!.. – захохотал Денис и тут же замолк, когда над его головой, опаляя кудрявые вихры, пронесся ответный удар и окутал нашего возницу зеленым облаком.

Тот завизжал, как баба-роженица, закатил глаза и кулем свалился на сжавшуюся испуганным щеночком Алевтину. Я оглянулась – на рубахе бедолаги зияла черная круглая дыра с опаленными краями, а на груди проявился красный ожог, и его обрамляли редкие опаленные волосенки.

Николай изобразил сложный пассаж сбитыми пальцами. Вырвавшуюся сильную магическую волну почувствовали все пассажиры телеги, а меня так вовсе от толчка припечатало к бортику да оглушило.

– Так вам!!! – зашелся в радостном вопле Денис.

Я покосилась через плечо, где-то в пыльном тумане пылал огромный костер, в которой превратился возок. Две тени в посеревших балахонах бросились в разные стороны, рискуя при падении расшибить лбы. От спешенных врагов мы скрылись в считаные минуты.

Свернув с людного тракта на лесную ухабистую дорогу, я придержала уставшую кобылку, позволив ей перейти на тихий шаг. Мои пассажиры примолкли, внутренне переживая случившуюся погоню, едва не закончившуюся для нас плачевно. Остановившись рядом с небольшим овражком, по дну которого бежал ручеек, мы перевели дыхание и расслабились, сохраняя гнетущее молчание.

– Мужик! – Я похлопала возницу по бледным щекам. Борода его, опаленная магическим огнем, торчала мочалкой. – Мужик! – Тот не реагировал.

– Помег? – Давидыв пощупал едва бьющуюся на грязной шее бедняги жилку.

– Дайте. – В раздражении Николай приложил к холодному лбу мужичка ладонь. Пахнуло жасмином, под пальцами колдуна вспыхнул огонек, возница дернулся всем телом и открыл глаза.

– Убивають! – прохрипел он да так подскочил, что Дарья шарахнулась к бортику и охнула от боли в пояснице. – Вы убить меня решили!

– Ты чего, мужик? – удивился Давидыв, спрыгивая на землю и снимая с телеги Алевтину. Та шустро обняла его за шею безо всякого стыда, длинная растрепанная коса взметнулась вверх и плеткой стеганула ее по гибкой худенькой спине.

– Вы убивцы! – причитал мужичок, крестясь и отползая от меня все ближе к Дарье, уже наваливаясь на ее пухлые ноги, спрятанные под длинной подранной юбкой. – Слезайте с моей телеги! Быстро! А ты… – Дико вращая глазами, он вытянул из-под рубахи сбившийся на спину крест и ткнул в лицо Савкову, отчего тот лишь изумленно поднял брови. – Изыди, сатанинское отродье! – Рука возницы затряслась в нервной дрожи.

– Он чокнулся, – пожала я плечами и спустилась, шлепнув голой пяткой о спрятанный в траве камушек. – Слушай, Коль, если он совсем того… может, отберем у него сапоги? Босой я с места не сдвинусь.

– Са-по-ги? – проревел мужичок и протянул трясущуюся дулю. – Вот тебе сапоги!

– Может, ему в гожу дать? – полюбопытствовал Денис для острастки, медленно засучив рукава.

– Господи! – взвыла Дарья, отпихивая от себя наседающего возницу. – Снимите с меня ирода!

– Да вы шайка! – выдохнул тот, закрывая лицо руками и почти рыдая от испуга. – Разбойники! Люди добрыи-и-и, Люська Криворучка со своей шпаной на меня напала! Люди добрыи-и-и! – И ткнул в меня кривым пальцем с грязным ногтем.

– Судя по всему, Люська – это я, – заключила я, печально качая головой.

– А чего, звучит! – хмыкнул Денис. – Я ее погтгет видел намедни. На кагтинках вас почти не отличишь.

– Ладно, мужик, – сдался Савков, – отпусти Дарью и лети, куда хочется.

– Можем и пего в за… – встрял Денис, но, перехватив сердитый взгляд стряпухи, проглотил грубость на полуслове. – Гасходятся наши догоги.

Под ручки мы осторожно спустили кухарку, та сдувала с лица прядки волос и выглядела до крайности раздраженной и недовольной. Мужичок все еще не верил собственному счастью, что ушел от лихих бандитов живым и почти не покалеченным. «Вот и делай людям добро! – рассуждал он, подгоняя мертвецки уставшую лошадь. – Хорошо – невредимым вышел. Ожог на груди и за ранение не считается!» Он старался выудить из кобылки хоть седьмушку продемонстрированной ранее удали.

Стоило ему отдалиться на некоторое расстояние, поднимая облачко пыли, зад возка с грохотом, испугавшим кобылу до сердечного приступа, провалился вниз, подняв облако пыли. До нас донесся сердитый вопль:

– Штоб тебя, старая рохля, по швам разобрало!!!

– Он ведь не думал, что ось будет целехонькой вечно? – хмыкнул подозрительно довольный Николай.

– Боюсь, именно так он и думал, – хохотнула я.

Пока мы с Дарьей и Алевтиной, спрятавшись в кустах погуще, приводили себя в порядок, мужчины, выказывая редкостную деликатность, оставили нас в одиночестве. Вода в ручье была холодной. Пенясь, быстрые потоки поднимали со дна ил и колючие водоросли. Обмылком, оставшимся еще с Бортников, я вымыла голову. Долго и со вкусом терла грязные пятки песком, впрочем не добившись никакого результата. Чище они все равно не стали.

– Ой, а что это у тебя? – Дарья ткнула пальцем в поблескивающий браслет.

– Да так, безделица одна. – Я быстро натянула порты, прикрывая украшение.

– Выглядит дорогим. – Кухарка отчаянно делала вид, что ей совсем нелюбопытно.

– Только выглядит.

Алевтина сильно стеснялась своей наготы. Она краснела и жалась. На ее спине были заметны рубцы от плетки. Видно, правда несладко жилось ей у сектантов, что сбежала в неизвестность с первыми встречными. Дрожа всем телом, девушка натянула грязную исподнюю рубаху, и та моментально облепила ее, обрисовывая худенькую фигурку.

За все это время Савков с Давидывым успели развести костерок и уже ожидали нас. Выглядели оба хмурыми, нервозная веселость погони уступила место усталости. Увидев нас, Денис поднял за крыло большую птицу, ее голова безвольно свисала на сломанной шее.

– Вот, готовьте обед! – Обращаясь к Дарье, он бросил дичь нам под ноги.

Мертвая птица шлепнулась на траву, и внутри у нее что-то звучно лопнуло, подобно надутому пузырю.

– Я не умею готовить, – с непередаваемым чувством собственного достоинства отозвалась женщина и брезгливо оттолкнула потенциальное жаркое носком туфли обратно к Денису.

– Ты же кухагка! – вылупился Давидыв, раззявив рот от изумления.

– Распорядительница кухни – прошу не путать, – учительским тоном заявила та, усаживаясь на пенек подальше от дыма костра, и расправила грязную юбку с обтрепанным краем.

– А кто же будет готовить? – В ясных голубых глазах Дениса скользнуло недоумение.

– На меня не смотри, – быстро замахала я лаптем. – Для меня еда – это то, что в котелке.

– Аля? – Давидыв вид имел весьма жалкий.

Девушка нагнулась, двумя пальчиками подняла птичку за крыло, втянула курносым носиком запах дичи и покачала головой:

– До готовки меня не допускали. Но я могу попробовать…

Давидыва перекосило от ужаса.

– Придется тебе, Денис, справляться самому, – хохотнула я уже в предвкушении сытного обеда.

– Но я же коголь! – обратился Денис за поддержкой к Савкову.

Николай лишь развел руками, приглашая приступить к общипыванию. От птицы подозрительно попахивало жасминовым следом колдовства.

– В каком смысле король? – зашептала мне в ухо Алевтина.

– В самом прямом, – отозвалась я равнодушно. Вокруг Дениса летали перья, а лицо покрылось испариной от усердия. – Он, конечно, приукрасил слегка. В Окии короля больше нет. Он Глава Совета Окской Магической республики. А Николай, кстати сказать, Главный маг Объединенного королевства.

– Брешешь! – ляпнула Аля, уставившись на мужчину, как на чудище лесное, выскочившее нагим на коровий водопой.

– Не к лицу монашкам такие выражения, – растянула я губы в кривой ухмылке.

– Я не монашка! – обиженно проворчала та, натягивая подол сорочки до самых пяток.

– Ну тебе лучше знать, я в сектах никогда не жила, – с издевкой пожала я плечами. – Да и в монастырях вряд ли розгами секут. Правда?

Аля смешалась и спрятала глаза, а потом и вовсе отвернулась, чтобы я не заметила яркий румянец, заливший ее щеки.

Когда птица была ощипана, с горем пополам выпотрошена и насажена на палку над костром, то по лесу стал распространяться непередаваемый сладкий аромат. Сглатывая набегающую слюну, мы, не отрываясь, стали разглядывать покрывающуюся ровной золотистой корочкой тушку. От ее запаха подводило живот и темнело в глазах. А уж когда с бочков стал стекать расплавленный жирок, не сговариваясь, мы пододвинулась поближе к костерку.

– Наверное, уже готово? – робко поинтересовалась Аля, не сводя глаз с кушанья.

– Вгяд ли. – Денис протянул руки и снял вертел с рогатин.

Обжигаясь, он быстро стал делить почти сырую птицу между нами.

– Горячее сырым не бывает, – глубокомысленно изрекла Дарья и положила в рот тоненький кусочек розового мяса.

Могу сказать одно – то был самый отвратительный завтрак в моей жизни и в жизни Николая Евстигнеевича Савкова тоже. Пока наши сотрапезники с чавканьем и причмокиванием поглощали свои порции да обгладывали косточки, мы давились от резкого запаха жасмина, перебивавшего любой вкус и аромат. Казалось, магия пропитала еду насквозь. Стараясь сглотнуть, я справлялась с подступающей к горлу тошнотой, начисто потеряв аппетит.

– По-моему, очень вкусно. – Алевтина по-детски облизала пальцы и принялась обсасывать косточку. – Наталь, а ты чего не ешь?

Я с мучением глянула на птичью ножку у себя в руке и непроизвольно скривилась:

– Будешь?

– Алька, хватай, хватай, – распорядился Денис, с радостью принимаясь за порцию Николая, позеленевшего от рвотных позывов. – Газ воготят нос, пусть ходят голодными.

Мы с Савковым переглянулись. Им-то, убогим, не понять, почему невозможно питаться дичью, выловленной ворожбой.

Насытившись, Давидыв бросил обглоданное крылышко в костер, но не успела косточка долететь до едва играющих язычков пламени, как небольшая крылатая бестия с тоненьким хвостиком и четырьмя лапами перехватила добычу и с лету шлепнулась мне на колени. От толчка я едва не кувыркнулась на спину, навалившись на Николая.

– Ой, что это? – взвизгнула Аля, вскакивая, когда болотный демон с зажатым в остреньких клычках крылышком довольно фыркнул в ее сторону.

– Это у Натальи такой домашний зверек, – проворчал Савков, отодвигаясь. – Знаешь, Москвина, у твоего страшного зверя редкостное чутье на неприятности. Вместо того чтобы попугать разбушевавшихся врагов, он всегда исчезает.

Николай вдруг глянул на болотного демона со странной симпатией. Признаться, меня это пугало. Еще несколько дней назад Страх Божий находился на самом верху его черного списка, очевидно, как раз подо мной и Давидывым. Если сейчас бес вызывал у него теплые чувства, то кто следующий в списке? Денис? А потом уж и до меня добраться немудрено.

Справедливость замечания заставила меня широко улыбнуться:

– Поганка истинный и бесповоротный трус. Зачем воевать, если можно дезертировать? Всю удаль оставил в замке Мальи.

Страх, догадавшись, что обсуждают его серую крылатую персону, выпустил косточку из пасти мне на порты, добавив к пыльным разводам жирные кляксы, и довольно квакнул.

– Это ты, Дарья, его научила! – обвинила я расслабившуюся от еды женщину.

– Я? – округлила глаза та и даже прекратила вытирать пальцы о грязный подол юбки. – Я что ж, по-твоему, квакаю?

– Нет, но после общения с тобой он набрался этой гадости.

Демон три раза громко отчетливо квакнул и птичкой взлетел на ветку тонкой березки. Гибкое деревце согнулось до самой земли.

– Лающим он нгавился мне больше, – признался Денис, качая головой.

– Послушайте, – Аля подсела к нему, подальше от зубастой твари, и трогательно закуталась в шаль, – вы были в замке Мальи?

Вокруг костра воцарилась мертвая тишина. Дарья Потаповна и юная девица, умирая от любопытства, с горящими нетерпением глазами ждали ответа, мы трое с вытянувшимися лицами задумчиво переглядывались. Внезапно стало понятно, что перемирие закончилось. Мы снова по разные стороны крепостного рва. Я на поводке, и кто-то из этих двоих мужчин носит подвязку. Я пленница, а они везут меня на заклание, и у каждого свои причины на то. И ничто: ни нежные чувства, ни пережитые вместе неприятности – не сможет свести нас снова вместе.

– Было дело, – прервал паузу, ставшую буквально неприличной, Николай.

– Действительно? – загорелась Алевтина. – А правда?..

– Лучше тебе не знать правду, – резко осекла я ее и быстро ретировалась к ручью, где преувеличенно медленно и тщательно стала мыть руки.

Корабли от Истоминского до Николаевска ходили редко. Следующий должен был отбыть только через четыре дня, и любая новая задержка означала, что мы его пропустим и застрянем в провинциальном городке на целую неделю. Нас преследовали Хранители, а теперь и белорубашечники, посему, как справедливо рассудили мужчины, путешествовать надо под ночными покровами, по возможности прячась от ненужных соглядатаев. Места вокруг тянулись дремучие и болотистые, кишащие разбойниками, но наших бравых путешественников мелочи не смущали. Дарья с Алей попытались возразить, но их даже слушать не стали. Я же резонно помалкивала – не моя это забота, когда вся эта гонка закончится, ведь на финише меня ждет слишком сомнительный приз.

Пока горе-путешественники спорили и решали, меня одолевала сонливость. Улегшись на траву, согретую жарким солнышком, под жужжание пчел да шмелей разнеженная я сладко заснула. И снова ко мне пришел дракон. Мне чудилось, будто он стоит у ручейка, где мы только что выкупались с наперсницами, и подобно буланому коню пьет студеную воду, а я наблюдаю за ним, спрятавшись в густых кустах, и ловлю каждое движение. И странная мысль пришла в голову – как грациозен он, как прекрасен, и гордость заполнила душу. А потом я вдруг подумала, что теперь никогда не буду одна. Разве можно быть одинокой, если у тебя такой брат-близнец?

– Наталья!

Я резко открыла глаза, вздрогнув, и уставилась в небритое лицо Савкова.

Черная щетина с проседью превратилась в густую бородку и делала его старше, а взгляд еще холоднее.

– Наталья, вставай! – Он тронул меня за плечо.

Я села, растерев лицо и пытаясь прийти в себя ото сна. Вечер, разукрашенный розовым закатом, плавно завоевывал мир. Небо седело, а солнце красными всполохами отгорало на горизонте. Костер потух, и от него осталась лишь черная клякса углей. Дарья с Алей, уже готовые к дороге, нетерпеливо переминались. Давидыв равнодушно ковырял в зубах тонкой палочкой и постоянно сплевывал, мучаясь без курева. Подозреваю, что сейчас Денис обрадовался бы даже чайным листам, лишь бы они сворачивались в самокрутку и давали побольше вонючего дыма.

Поднявшись, я сладко потянулась и размяла шею, чувствуя себя поистине отдохнувшей. Чудной сон оставил внутри странную сладость, которая, впрочем, быстро прошла, когда я вынуждена была шлепать голыми ногами по засыпанной бурой прошлогодней хвоей тропинке в густом сосновом бору. Морщась, я плелась в самом конце нашего маленького отряда и даже не пыталась делать вид, что хорошо себя чувствую.

– Москвина, – изредка подгонял меня Николай, – шевелись! Нам до темноты нужно выбраться на тракт.

– Давай сюда свои сапоги, и я полечу! – зло рявкнула я, и Страх Божий, уютно обнимающий меня за шею, квакнул, соглашаясь.

– В деревне все детишки бегают босиком, – мечтательно проронила Дарья. Волосы ее были собраны в неряшливый пучок на макушке и кое-как закреплялись тонкими палочками с пожухлыми зелеными листочками. Когда она оборачивалась ко мне, то самодельные шпильки казались кривыми рожками.

– Я выросла в городе и никогда не ходила босиком! Ч-ч-че-орт! Черт! Черт! Черт! – Я наколала пятку, прыгала на одной ноге, и едва переносила боль. – Дарья, если ты привыкла ходить босой, то отдай мне свои туфли!

– У меня большой размер! – расплылась та в довольной улыбке, словно сказала неописуемую приятность.

Но стоило мне сделать шаг, как острый камушек впился в чувствительное место под пальцем. От неловкого подскока в голени что-то звучно хрустнуло, ногу охватила резкая боль от самого сустава до колена. Тоненько взвизгнув, я повалилась на землю и схватилась за вывернутую ступню.

– Ненавижу!

Страх Божий, хрипло квакнув, тут же ретировался в воздух, махнув тонким крысиным хвостиком.

– Что случилось? – Николай в три прыжка оказался рядом. – Дай посмотреть!

Он схватился за мою ногу чуть выше места, где прятался под штаниной браслет. Вмиг позабыв про вывих, я брыкнулась:

– Не-э-э на-надо! Все нормально! Уже прошло!

– Дай пощупать, – настаивал он, вцепившись в мои порты. – Может, кость сломала!

– Уйди! – извивалась я. – Уйди немедленно! Отпусти, ирод!

Его пальцы соскользнули и остановились на браслете. В один момент и я, и он затихли, глядя друг другу в глаза. Он недоуменно моргнул, медленно и осторожно убрал руку и обтер пальцы о плащ.

– Это что? – тихо поинтересовался Николай, поднимаясь.

– Не понимаю, о чем ты. – Я встала, сморщившись от боли, и отряхнула налипшие на порты иголки.

– Понимаешь.

– Ну чего вы застгяли там?! – недовольно заорал Денис.

– Пойдем, – кивнула я. – Нас ждут. Ты же хотел, чтобы мы шли. Мы идем.

Николай покачал головой со смесью жалости и отчаяния:

– Тебя, Москвина, только могила исправит.

– Поэтому ты тащишь меня в Николаевск? – хмыкнула я, растирая ногу.

Савков постоял мгновение, резко развернулся, и его плащ стеганул меня по носу.

– Шевелись, – буркнул он.

К сумеркам мы выбрались на затихшую, не слишком широкую проселочную дорогу, тянувшуюся параллельно торговому пути. Редкие путники и подводы торопились побыстрее добраться до Стражьих пределов, где можно было бы спокойно провести ночь.

Ветер гнал пыль и заставлял ежиться. На небе стыдливо поблескивали ранние звезды и бледнел тонкий месяц. По земле тянулась туманная дымка, темнота пряталась у самой земли и окружала деревья. Одним словом, тишина и спокойствие округи, приготовившейся к короткой предлетней ночи.

Поэтому громыхающая подвода, приближавшаяся на приличном ходу, заставила нас насторожиться. Лошадка шла споро и охотно, на ободе позвякивал колокольчик. Завидев нас, возница приосанился и стеганул кобылу со странным остервенением. Та вильнула, и тут с воза, громыхнув, слетел пухлый мешок. Со звоном оттуда выскочил котелок, покатился, подпрыгивая на колдобинах, и остановился перед носками Денисовых сапог. Тот с интересом глянул на жестянку, потом перевел взгляд на мужичка, натянувшего поводья. Последний, узкоглазый и тонкоусый, с острой коротенькой косичкой на затылке, вдруг застыл, нелепо раззявив большой рот, и быстро перекрестился левой рукой.

– Добгой ночи, – скривил в улыбке губы Давидыв.

– Люська Криворучка моя поймать, – пробормотал купец, неожиданно закатил глаза и повалился тюком наземь, нелепо раскинув ноги.

– Тебя узнают, – присвистнул Денис, обернувшись ко мне.

– Не хочу никого подталкивать к разбою, но коль уж так совпало… – вдруг протянула Дарья, ковыляя к нагруженному возку.

– Может, у него есть теплый кафтан? – Аля мышкой шмыгнула вслед ей и начала копаться в больших тюках.

Мы с Савковым стояли в сторонке, не разделяя оживления.

– Гляньте-ка, обувка! – просияла Алевтина, демонстрируя светлые кожаные сапоги с высокими голенищами.

Николай хранил молчание и только хмуро следил за наперсниками.

– Надо же, действуют профессионально, – хмыкнула я. – Так что, Коля, на воровство всех толкают исключительно обстоятельства! – Я поспешила к женщинам.

Сапоги пришлись мне впору. Только я постучала костяными каблуками друг о дружку, как возница зашевелился и застонал. Мы словно испуганные птицы устремили взоры в его сторону. Дарья, зажав в руке розовую блузу тонкого сукна, с беспокойством вытянула шею и густо покраснела.

Мужичок поднял голову и шепеляво запричитал, беспрерывно крестясь:

– Брать! Усе, усе брать! Только моя не трогать, в живых оставлять! Деньга есть! Вон деньга взять! – Он сорвал с пояса пухлый кошель и в горячке швырнул в Савкова. От удивления Николай ловко увернулся от летящего в него звякающего мешочка.

– Слушай, косоглазик, у тебя одежда ногмальная мужицкая есть или только одни юбки? – нагнулся к нему Денис.

– Одежа? – Тот ошеломленно моргнул и мелко закивал. – Есть. Порта есть. Рубаха есть.

– А кафтаны? – прикрикнула Аля.

– Кафтаны? – метнул он взгляд на девушку, деловито прикладывающую к себе цветастую широкую юбку. – Кафтаны тоже есть.

– Доставай! – приказала она, я лишь языком цокнула.

Трясущимися руками купец-бедолага стал выворачивать тюки. Оттуда дождем сыпались яркие тряпки. Ветер подхватил легкую сорочку и, играя, утащил ее в поднебесье, превратив в высоте в яркий лоскут.

– Вот! – Купец вытащил из тюка серые порты самого отвратительного покроя и пошива да рубахи, похожие на тюремные робы.

– Благодарствуем, – кивнул Денис, подхватывая ворох и тут же передавая Але. Девушка с готовностью подхватила, съедая жадным взором юбки, похожие на яркие распустившиеся цветы.

– А мне тоже нужно надевать мужицкое платье?

– В погтах удобнее путешествовать, – будто неразумному ребенку, пояснил Денис.

Просияв, он вытащил из-за пазухи купца кисет с табаком, поднес к носу и глубоко благоговейно втянул аромат, разувая ноздри.

– А если ты никогда не ходил в юбке, то как можешь судить об этом? – отозвалась Алевтина.

Мы с Савковым переглянулись.

– Сколько, ты говоришь, тебе лет? – на всякий случай уточнил Денис, вытаскивая из кучи малиновый платок. – Навяжешь на пояс вместо юбки, – распорядился он.

– Но надевать мужское платье девице неприлично! – надулась Аля, но все же схватила платок, едва не уронив остальное приданое.

– Женское мужику тоже, но ведь я надевал! Так что побольше уважения, все же с коголем говогишь!

Возможно, они бы спорили до бесконечности, если бы нас не застал на месте преступления стражий дозор, выросший будто из-под земли. Мы встрепенулись, а мужичок не растерялся и замахал руками, привлекая к себе внимание.

– Грабят! Моя грабят! Сюда! Моя убить хотят! Люська Криворучка моя поймать!

Незаметно развернувшись, Денис, будто случайно, ткнул вознице локтем в челюсть. Крик застрял у того в глотке и превратился в булькающий звук. Стражи подстегнули лошадок.

– Уходим! – резко прикрикнул Савков.

На приказ мы отреагировали моментально и вприпрыжку кинулись к спасительному лесу. Следом за нами неслась ругань возницы. Почувствовав себя в безопасности, он схватил с земли камень и запустил в нас, ретировавшихся грабителей:

– Чтобы вас бес болотный скушать!

Между тем сам болотный демон налетел на бедолагу со злой радостью и оглушительным лаем. Лошадка, почуяв нежить, дико заржала, вероятно всполошив половину округи, и сорвалась с места. Распотрошенные тюки и тряпки слетели с воза под копыта спешащим стражам. Канареечная блузка взвилась вверх и налипла на лицо командира отряда. Тот с брезгливой гримасой откинул ее и веско проскрежетал, глядя на притихшего испуганного купца:

– Ну, купец, ты попал, однако!

Страх Божий, насладившись хаосом, подхватил с земли пухлый кошель и кинулся за нами в чащобу.

Правда, когда мы остановились отдышаться, выяснилось, что кошель с приятно позвякивающими золотыми Страх все же выронил.

– Послушайте, – Аля бросила одежду наземь и обтерла ярким платком разрумянившееся лицо, – если ты король, а ты Главный маг, так чего ж мы убегали?

– Уф, девочка, – прохрипел Давидыв, хватаясь за бок и сплевывая, – не пожила ты еще на свете. Если нет у тебя гаамоты, то ты и не человек вовсе. Докажи им без бумажки, что я Глава Окского Совета или что Наталья – не эта, Кгивая Гучка. Не докажешь? Пгавда, Наталья тоже отбогная воговка.

– Заткнись, Давидыв! – прошипела я и как будто невзначай наступила каблуком Денису на ногу. Тот взвыл от боли.

– Дуга чегтова! Забыла, на ком поводок? Знай, Алька, за пгавду всегда бьют!

– Денис, придержи язык, – заметил Савков, одарив нашу троицу неприятным взглядом.

На том разговоры и закончились.

Поверьте, путешествовать ночью – весьма и весьма гнусная идея. Вокруг бормотали невидимые лесные жители, а единственным источником света был магический фонарь, зажженный Савковым, да и тот периодически тух, когда колдун в очередной раз спотыкался. В довершение всего беспрерывно лаял болотный демон. Он снова «перевоплотился» в шавку. Его не смогли заставить заткнуться ни мои ругательства, ни даже брошенный Давидывым и точно попавший по его заду камень. Переодевшись в одинаковые порты да рубахи, мы стали похожи на сокамерников, сбежавших из исправительного дома. Кроме того, все обновки оказались одного размера. Мужчинам порты едва доставали до щиколоток. Мы же с Алей штанины хорошенько закатали. Такой же кордебалет случился и с рубахами. Только Дарье пришлось остаться в своем неудобном пышном платье – на ней пояс портов не сошелся, сколько она ни пыхтела в кустах, застегивая его, и как цветисто ни поносила неумелого портного.

Уже на рассвете мы добрались до деревенских выпасов. На краю большого заливного луга стояла пастушья заимка, в таких ночуют, когда далеко стада заводят. Крыше, даже такой ветхой, обрадовались все.

Внутри стояли топчан и лавка. Под потолком на перекрытиях нашлась пыльная ветошь, которую мы постелили на земляной пол для мужчин. Пахло старостью и плесенью. Дарье уступили широкую лавку, мы же с Алей улеглись на топчане, подложив под голову одну лишнюю рубаху. Страх Божий, подобно летучей мыши, свесился вниз головой и прикрылся от дневного света крыльями, как плащом. Тоненький крысиный хвостик игриво обвивал балку и изредка постукивал по ней. Через некоторое время домик заполнило сопение и храп. Еще десять минут назад умиравшая от желания заснуть, я привычно лежала с открытыми глазами и пялилась на хлипкую дверь. Через щели между потемневших от влаги досок стали пробиваться первые солнечные лучи, которые еще сильнее выпячивали царившую вокруг убогость.

Тихий шорох за хлипкими старыми стенами заставил мое сердце тревожно сжаться. Непонятное шелестение словно бы трущихся чешуек бросило в пот. В ушах со страху зазвенело, а в висках застучала кровь.

Я осторожно поднялась, на цыпочках перешагнула спящих на полу мужчин. Дверь открылась с деликатным скрипом, будто бы боялась разбудить моих спутников. За лесом на небосводе пробивались оранжевые солнечные полосы. Луг медленно очухивался ото сна, наполняясь суматошной жизнью. В чуть приоткрытую дверь выпорхнул любопытствующий Страх Божий и уселся мне на плечо, по-хозяйски обняв за шею.

Мне было очень страшно оборачиваться. От переполнявшего меня ужаса на глазах выступили слезы. Кажется, что даже в замке Мальи, когда слепая ведьма едва не обнаружила меня в узкой нише, паника была слабее. Тот, кто ждал меня, шевельнулся, наполнив предрассветную тишь неясным перекатом. Глубоко вздохнув, я резко крутанулась на каблуках.

Удивительно, но дракон был похож на Степана Тусанина. В безобразной вытянутой морде, покрытой миллиардами крохотных сероватых чешуек, проступали неясные знакомые черты. И это показалось мне диким. Чем-то странным и ужасающим.

Чудовище, словно бы стесняясь, переступало с лапы на лапу. Потом оно раззявило пасть, демонстрируя черную глотку, приготовившись завыть.

– Тихо! – приказала я, прижав палец к губам.

Дракон немедленно подчинился. Съежился и – невероятно – вдруг показался сконфуженным. Болотный бес вытянулся, схватившись за мои волосы, и принюхался к крылатому незнакомцу. Последний ему явно не понравился, а потому Страх недовольно тявкнул. И прежде чем он громко и раскатисто забрехал, я зажала ему челюсти. Вместо лая вышел странный чих, удививший и дракона, и самого демона.

Я же молила об одном – чтобы никто сейчас не вышел из сараюшки. Незачем им все это видеть.

Слова Верховной перестали быть загадкой. «Хранители пред тобой как на ладони. Невиданный пир – выбирай любого, и его дракон станет твоим. Одного, второго, третьего, пока своего не найдешь».

Убив Степана, я отобрала его душу – древнюю крылатую тварь. И теперь вот она, передо мной, жаждущая умереть, лишь бы уйти вслед за своим Хранителем, но она не в силах сделать этого.

В желтых глазах чудища горела ненависть.

Жестокая магия у Хранителей. Они даруют человеку силу убивать и отбирать их душу – дракона. Для чего? Чтобы сохранить Иансу? А так ли это?

Возможно, мне только кажется, но смысл заклинания гораздо глубже и страшнее. Ведь выходит, Ловец Душ противоречит самому главному правилу войны– пожертвуй малым, чтобы потом забрать большое. Он с самого начала сломал сотни судеб, как людей, так и Хранителей. И мою тоже. Сломал. Разнес вдребезги. Да только все жертвы оказались напрасными – скрытая деревня все равно погибла. А вместе с ней умер и кусочек меня самой. Весь мир теперь охотится за Берегиней Иансы только ради того, чтобы перед кем-то другим встал дракон и низко склонил голову. Безумие, право слово. Мир безумен, а мы – главные сумасшедшие в нем.

Я протянула руку. Чудовище дернулось, готовое отскочить. Длинный хвост прошел всего в локте от стены сараюшки. Внутри у меня екнуло: один удар– и подгнившее от дождей строение разлетится в щепки.

Но катастрофа случилась не из-за дракона. Из пролеска медленно, будто дрейфующие по тихим волнам, выплывали понурые буренки, а следом за ними показался и пастух – невысокий мужичишка с длинным, свернутым тугим кольцом кнутом. На его вихрастой немытой башке был лихо заломлен грязный потрепанный картуз. Пастух остановился напротив нас всего в каких-то пяти саженях. На небритом, темном от загара лице отразилось недоумение. У него никак не выходило осознать увиденное. Только когда в слезящихся голубых глазах появился отблеск ужаса, сначала легкого, а потом дикого, и затряслась жиденькая бороденка, я почувствовала, что несчастный через секунду завопит на всю округу.

Уставившись прямо на него тяжелым яснооким взглядом, проникающим под самую кожу, я приложила палец к губам и тихо кивнула, предлагая убраться обратно в лес. Мужика как корова языком слизала, а из-за кустов раздался громкий свист, зовущий буренок. Дракон, испуганный резким звуком, словно кошка, выгнул шею и недовольно зашипел, а потом взмахнул крыльями, мощным воздушным потоком выдрав травинки, и взмыл в небо, едва не сбив меня с ног.

Он долго набирался сил, чтобы засвидетельствовать свое присутствие (язык не поворачивается сказать – почтение), но даже тогда я почувствовала в нем глубокую и абсолютную ненависть к себе.

– Наталья, вставай!

– Что? – Я подскочила, ударилась локтем о стену так, что пробрало до самого плеча.

Голова гудела, глаза слипались. Бородатый Савков, склонившийся надо мной, проплыл перед мутным взором и исчез в темноте.

– Наталья! – Он грубо тряхнул меня за плечо.

Я через силу села, плохо понимая, где нахожусь, и воззрилась на колдуна. Внутри родилось раздражение.

– Идти пора, – пояснил он и указал на дверь.

Хлюпнув носом от холода, я мелко закивала. Тело ломило, и тянуло обратно на жесткий топчан.

Мои попутчики, уже готовые продолжить путь, ждали лишь меня. Аля быстро и ловко заплетала косу, пытаясь пальцами вместо расчески пригладить волосы. Дарья широко зевала, завязывая тонкие шнурки-веревочки на туфлях с заметно сбитыми острыми носами. Денис, скрутив папироску, с наслаждением затягивался табачным дымом, раздувая щеки, и выпускал огромное сизое облако. Пахло табаком, сыростью и крепким мужским духом.

– Послушайте, – язык у меня плохо слушался и заплетался, – вам не приходило в голову, что пешком мы еще не скоро доберемся до Истоминского?

Нога затекла со страшной силой, и, казалось, ее колют тысячью иголок.

– Мы дойдем до Истоминского через неделю, – скупо отозвался Николай.

– В лучшем случае, – возразила я.

– К чему ты клонишь? – выпустив мне в лицо струйку дыма, поинтересовался Денис.

– Я клоню к лошадям.

– Как это? – насторожилась Дарья.

– Наталья предлагает украсть лошадей в ближайшей деревне и продолжить путь верхом, – спокойно пояснил Савков, недовольно зыркнув в мою сторону.

– Нет, догогие мои, – растянул губы в притворной улыбке Давидыв, – это не со мной. С меня достаточно пгиключений. По-моему, идти ночью – отличная идея.

– Ну что ж, – пожала я плечами, поднимаясь. – Мне все равно. Чем дольше будем добираться до Оки, тем больше шансов избавиться от ненужных попутчиков.

– Это кого ты имеешь в виду? – звонко и возмущенно бросила мне в спину Аля, когда я уже открывала скрипучую дверь. За последние сутки выяснилось, что бывшая запуганная сектантка имеет язык-помело, а также капризный и несносный характер.

– Она имеет в виду меня и Давидыва, – хмыкнул Николай. – Да, Наталья?

Ответа он так и не дождался. Потому как, в отличие от них, я, распахнув дверь, могла лицезреть во всей первозданной красе мощного зверя в три локтя в холке. Огромный волк с седыми боками и черной спиной тихо и угрожающе рычал, демонстрируя ряд желтоватых кривых клыков.

– Москвина! – окликнул меня Николай, почувствовав, как напряглась моя спина.

Я сглотнула, ни в коей мере не обольщаясь – хлипкие стены сараюшки вряд ли послужат преградой для белорубашечников, очевидно уже окруживших наше пристанище.

Чрез мгновение я захлопнула дверь, почувствовав, как об нее с грохотом саданулось прыгнувшее чудовище.

– Твою мать!!!

– Что? – вскрикнула Аля, бледнея будто полотно.

– Волки.

Денис подавился дымом, Дарья испуганно округлила глаза, схватила Алевтину в охапку, прижав ее едва причесанную голову к своей пышной груди. Савков отреагировал моментально – сложил пальцы в заковыристую фигу и принялся плести заклинание. Зеленый купол натянулся вокруг домика, оставляя нас на некоторое время в относительной безопасности и в одуряющем аромате жасмина. Через щели в стенах пробивались острые лучики заклятия.

– Что делать? – От столкновения со зверем меня трясло, слишком ярко помнился кровавый пир в лесу две ночи назад.

Аля зарыдала и, захлебываясь слезами, тоненько подвывала от страха. В звенящей напряженной тишине раздавались ее сдавленные всхлипы и причитания: «Не отдавайте меня им! Не отдавайте!»

– Мы не улизнем, – уверенно кивнула я.

Мужчины молчали. Давидыв нервно затянулся последний раз, бросил окурок на пол и растер каблуком.

– Какого черта вы ее потащили с собой?! – буркнула я, ткнув пальцем в Алевтину.

Та сжалась в комочек, Дарья гладила ее по голове, пытаясь успокоить.

Сарай затрясся, земля заходила под ногами, и сверху посыпалась пыль да грязь. Кажется, балки над головой глухо затрещали, готовые разломиться и похоронить нас под обломками.

– Алевтина! – раздалось извне. – Алевтина!

Аля моментально замолчала, подняла опухшее от слез лицо и недоуменно моргнула.

– Алевтина, напрасно прячешься ты за богомерзкими преступниками! Что бы они с тобой ни сделали…

– Так они думают, что мы тебя укгали? – изумился Давидыв. – Я согласен с Натальей, давайте ее вегнем в гостепгиимное домашнее логово, и тогда…

– Давидыв! – перебил его колдун. – Хватит!!!

Он осторожно подошел к двери и приоткрыл ее, внутрь ворвался зеленый свет.

– Никого, – раздался его хрипловатый комментарий.

– Это как? – Я подскочила к нему и выглянула на улицу. Луг, окруженный лесом и окрашенный магическим свечением, был пуст.

– Не понимаю. – Не таясь, я вышла наружу.

Ветер тревожил кроны деревьев, пригибал луговые травы и трепал волосы. Действительно ни души. Только зеленоватый контур вокруг домика.

– Скоро подоспеют, – уверенно заявил Савков.

– Колдовство? – бросила я быстрый взгляд на Николая.

Тот хмуро кивнул.

– Надо быстрее убираться отсюда! – скомандовал он.

Бегом мы пересекли луг, скрываясь в лесу, заполненном мглой, жужжащими комарами и очнувшимся ото сна зверьем. Я словно бы спиной почувствовала нежданных гостей и оглянулась. Рядом с заимкой выросли фигуры в белых широких балахонах. О ноги преследователей, словно безобидные домашние псы, терлись огромные волки. Вот звери настороженно застыли, навострив уши и принюхиваясь. К счастью, в воздухе все еще витал запах сильного колдовства, сбивающий их со следа.

– Наташа! – Николай выскочил из кустов и дернул меня за руку, утягивая за собой. От резкого рывка я ткнулась носом ему в грудь и отскочила, как от прокаженного, испуганно и слишком поспешно.

– Ты чего застряла? – зашипел он мне в лицо.

– Они там.

– Шевелись! – шепотом приказал он, подталкивая вслед растворившимся в кустах путникам. – Ну что ж, – распорядился Николай, когда мы нагнали остальных, – придется согласиться с Натальей и взять лошадей взаймы в ближайшей деревне. По-другому не уйдем.

– Послушай, – перебила его я, – мне не нравится формулировка «согласиться с Натальей». Вроде ты меня обвиняешь в подстрекательстве всех вас к воровству.

– Я сказал «взять взаймы», – поправил меня Николай.

– Звучит красиво, а смысл тот же, – проворчала я, перешагивая ямку.

Аля выглядела испуганным мышонком. На бледном лице лихорадочно блестели огромные глазищи, а губы сжались в тонкую линию.

– Хотелось бы мне знать, почему они так за тобой гонятся, – проходя мимо нее, словно невзначай бросила я.

Та ничего не ответила, только почудилось, будто внутри девушка сжалась, как стальная пружина.

– Перестань нападать на ребенка, – укорила меня Дарья.

– Она сама говорила, что давно не ребенок, – возразила я нарочито безразличным тоном.

До небольшого тихого сельца мы добрались к середине ночи, когда небо рассыпалось звездным дождем, медленно исчезающим за набегающими сизо-серыми тучами. Ветер крепчал и обещал испортить завтрашний день дождем. Мы вышли из леса рядом с ладной белокаменной церквушкой. Купол ее вспарывал облака позолоченным крестом. Сельские избы с наглухо закрытыми ставнями темнели под горкой, и к ним вела разбитая дорога с глубокими, развороченными еще по весне колеями. Конюшня местной общины – в такие жители сел сходились в связи с тяжелым положением – ютилась на противоположном конце, рядом с огромным полем для выпаса. Видать, далеко общий табун селяне не отпускали, боялись конокрадов.

Словно бы почувствовав наше приближение, по деревне прокатился собачий лай. Обнаглевший Страх Божий, который прятался у меня за пазухой, высунул из горловины ушастую башку и затявкал им в ответ, приветствуя «братьев по разуму».

– Заткни свою тварь! – зашипел Савков, злобно ткнув в мордашку демона пальцем. Страх жеста не понял и с наслаждением тяпнул указующий перст. Николай только взвыл от боли и затряс рукой.

– Она пгедупгеждала – не суй пальцы ему в пасть, – хохотнул Денис, обогнув приятеля на расстоянии сажени. Мало ли, вдруг опять с кулаками накинется? Ведь неизвестно, что там творится в дурных головах колдунов.

Деревеньку мы обошли по задворкам и огородам, не желая появляться на главной улице, широкой и прямой, что разделяла селение на две половины. Общая конюшня отгораживалась забором, на воротах висел внушительный амбарный замок. Рядом стоял крохотный домик конюха, по ночам заменяющего и сторожа. Оставив Дарью с Алевтиной прятаться в узком проулке между садами, втроем мы пробрались к конюшне. В тишине звучно скрипели подошвы новеньких сапог, заставляя сердце сжиматься от каждого шага. Давидыв подергал замок на воротах и пожал плечами, демонстрируя: мол, бесполезная затея. Отодвинув меня в сторонку, Савков засунул палец в замочную скважину и прикрыл глаза, словно в блаженстве. Когда он опустил руку, то в замке неожиданно что-то сверкнуло зеленоватым огоньком, оставившим после себя едва заметное жасминовое послевкусие. Внутри механизма щелкнула какая-то пружинка, и мощная чуть проржавевшая дужка, звякнув, расцепилась.

– Смотри-ка, Коленька, – хмыкнула я, – ты становишься неплохим домушником. Еще чуток подучишься, и возьму тебя в напарники.

Савков одарил меня хмурым взглядом из-под густых черных бровей и состроил кислую гримасу, будто бы съел дольку лимона.

– Не спеши отказываться! Воровские гении, такие, как я, не каждый день щедрыми предложениями сыплют! – чуть возвысив голос, добавила я.

– Москвина, – толкнул меня в спину Давидыв, – тихо!

– А чего ж ты, гений непризнанный, не смогла вазу свою дурацкую стащить? – огрызнулся, потеряв терпение от моих шпилек, Савков. – Да-да, я про Астиафанта!

– Сволочь ты, Савков! Прости господи, какая сволочь! – Осталось только презрительно плюнуть.

– Ну вы, двое, – подал голос Давидыв, воровато озираясь вокруг, уверенный, что сейчас на нас кинется вся деревня и хорошенько отходит вилами за конокрадство, – давайте уже быстгее!

Стараясь не громыхать, Николай снял замок, и тут же из-за закрытых ворот до нас донеслось вполне различимое угрожающее рычание. Мы переглянулись.

– Тихо, миленький, – начала уговаривать я невидимого четырехлапого противника, поглаживая ладонью доски ворот. – Тихо!

Тот будто в насмешку хрипловато тявкнул, отчего меня бросило в жар и закололо под ребрами.

– Умеешь ты договариваться, – хмыкнул Савков.

И пока я придумывала достойный ответ, он тихо щелкнул пальцами, извлекая едва заметный сноп зеленоватых искр, осыпавших траву красивым блестящим дождем.

Пес по другую сторону забора тихонечко обиженно заскулил и затих.

– Да шевелитесь вы уже! – взмолился Денис, потеряв всякое терпение.

Прошмыгнув в приоткрывшуюся щель между створками ворот, я оказалась на темном дворе, слабо освещенном лунным светом. Подтолкнув меня в спину, проник и Николай, следом появился Давидыв, издерганный и нервный.

Перед закрытой дверью в конюшню сидел большой пес с висящими ушами и вытянутой мордой. В неясном лунном мерцании казалось, что он улыбается. Завидев нас, лопоухий поднялся, мотнул хвостом и застыл, собственно, как и мы сами.

– Похоже, не подействовало твое колдовство, – недовольно заворчал Денис, сбитый с толку.

– Сейчас, – уверенно отозвался колдун.

В подтверждение его слов псина широко зевнула и рухнула как подкошенная наземь.

– А вы говорите, не заснет, – удовлетворенно потер руки колдун. – Все собаки всегда засыпают.

Лошади нас встретили недовольным фырчаньем. А уж когда Савков зажег, щелкнув пальцами, масляный фонарь под потолком, то и вовсе разволновались. Здесь было тепло, пахло сеном и навозом. Я прошла по длинному проходу между стойлами, выбирая себе кобылку.

– Я не могу в это повегить, – шипел Давидыв, с натугой снимая с гвоздя тяжелое потертое седло, – я, чегтов коголь целого чегтова коголевства, кгаду в дгужественном мне коголевстве лошадей. Неслыханно!

– Заткнись, король доморощенный, – рявкнула я, – и тащи седло!

Только я собралась вывести из узкого стойла приглянувшегося мне конька бейджанской породы, высокого и тонконогого, как тишину на улице разорвал в клочья резкий громкий свист. От неожиданности Денис уронил седло себе на ногу и взвыл от боли.

– Ты это слышал? – метнулась я к Савкову, словно тот мог догадываться о нежданных гостях.

Где-то за стенами конюшни раздались крики, а потом дверь с грохотом распахнулась и на пороге появилась фигура незнакомца.

– Это что тут происходит? – осклабился он, входя в круг света. Высокий, выше Николая, худой, бородатый, с длинными спутанными лохмами. С пояса у него свисал большой тесак, похожий на те, какими на рынках ловко орудуют мясники. На сторожа он походил мало.

Мужик остановился, широко расставив ноги, и весьма многозначительно положил большую ладонь на рукоять ножа.

– Эгей! – Под обветренными губами прятались пеньки коричневатых зубов. – Тут, кажется, крысы шуршат? Лошадок приглядываем?

– Ты кого кгысой обозвал? – зашипел Денис, делая к мужчине один крохотный шажок.

– Потише, малый! – Из-за спины первого появился второй мужичок, полная противоположность сотоварищу. Был он от земли два вершка, с внушительным животом-шаром, совершенно лысый, но главное – с арбалетом в руках, недвусмысленно нацеленным Давидыву в грудь. – Руки поднимите! Все!

Денис медленно и нехотя поднял руки, отступив. Мы последовали его примеру, но прежде Николай незаметно подвинулся, закрыв меня от головорезов, так что я смогла видеть лишь растрепанную голову высокого.

В сомкнутом поднятом кулаке Николая светился зеленоватый огонек заклинания, готового сорваться с кончиков пальцев и поразить противников. Чтобы выпустить шар в их сторону, понадобился лишь короткий миг, и вот уже вспышка магического пламени осветила душную полумглу конюшни. Колдовство испугало лошадей, заставив их биться в узких стойлах. Я увидела, как в ярком мареве отлетел к противоположной стене толстяк, и, завизжав, выскочил на улицу длинный. На полу вспыхнуло сено, и запах дыма перемешался с жасминовой волной.

– Давай! – скомандовал Николай, подталкивая меня к выходу и быстро затаптывая раззадорившийся огонек.

На дворе мы обнаружили, что двое головорезов скрутили Алевтину с Дарьей. Женщины выглядели плачевно и испуганно. Длинный детина кинулся со всех ног к подоспевшим товарищам – остановить не успеешь – и заорал так, что вся округа услыхала:

– Они, гады ползучие, ранили меня!

Мы только застыли на месте, когда плечистый бородатый мужик виртуозным движением прижал к горлу Дарьи тесак и отчеканил каждое слово, как золотые монетки:

– Только взмахни руками, колдун, и ей не жить! У меня призмы, вмиг магию почувствую!

– Брешет, – тихо опровергла я – так, чтобы только Николай да Денис меня услыхали. – Нет у него призм.

– Зато ножичек внушительный, – отозвался Савков сквозь зубы.

От подлого и неожиданного удара он рухнул наземь, схватившись за темечко.

Я испуганно оглянулась. Толстяк, оклемавшийся от магического шока, довольно осклабился и, подмигнув мне, облизнул пунцовые губы.

– Сукин сын! – прошипела я со злостью.

В ответ тот размахнулся прикладом в мою сторону, но Денис с воплем сорвался с места, налетая на него и сбивая с ног.

– Подлюги!

Начавшуюся свару пресек приказ:

– Еще движение, и старуха – покойница!

Следом раздался тоненький и очень жалобный всхлип Дарьи, вмиг остудивший наш пыл. Кухарка с ножом у горла, испуганная до слез, беспомощно хлопала круглыми от ужаса глазами. Аля кусала губы и прижимала руки к груди вроде бы в замешательстве, но что-то странное светилось в ее глазах. Любопытство?

Николай тяжело поднялся и, сжав зубы, поднес к глазам ладонь, перепачканную кровью. По его пальцам пробежали тонкие змейки заклятия, готового сорваться в неприятелей. Тяжелым взглядом он обвел нападающих.

– Что, соколик, испужался? – кивнул один из бандитов. Рот его был растянут в широкую неестественную улыбку, и, только присмотревшись, я поняла, что лицо уродовал шрам.

Давидыв, согнутый, упирался в колени и отплевывал кровавую юшку, собиравшуюся в разбитом рту. Толстяк напротив него тяжело дышал и, сидя на земле, лихорадочно искал потерянный в пылу драки арбалет.

Пауза затягивалась. Мы рассматривали друг друга злющими волками и ждали, когда противники сделают следующий ход. Однако его взяла на себя крылатая тень с длинным крысиным хвостом. Страх Божий, заливаясь невыносимо оглушающим лаем, спикировал на толстяка. Трясущимися руками бандюга схватился за рукоятку ножа, пальцы не слушались. Страх пошел на второй заход, намереваясь вцепиться в лицо убийце, как в одно мгновение шлепнулся на землю от выброшенного наугад острого мясницкого тесака.

– Страх! – Внутри у меня все перевернулось.

Под маленьким серым телом с беспомощно раскинутыми крыльями растекалась черная лужа.

– Что за демон? – Толстый вскочил на ноги, подхватив неожиданно найденный арбалет, и направил мне в грудь: – Не шевелиться!

Подойдя к погибшему бесу, он гадливо откинул тушку носом сапога и сплюнул.

– Возродится? – едва слышно спросил Николай, прекрасно запомнивший последнюю гибель беса и надеявшийся на подобный исход.

– Не уверена.

– Чего вы там шепчетесь? – забеспокоился толстяк, зыркнув на нас с ненавистью.

А потом вдруг минорным аккордом в мелодии всего этого безобразия и насилия под дикий женский вопль на другом конце села словно свечка вспыхнула церквушка. В один момент из серой длинной тени с острым шпилем на конце она превратилась в огромный костер. Длинные языки пламени охватили стены со всех сторон.

– Сработали мужики! – скривил безобразные губы «уродец», а потом окинул нас всех высокомерным взором. Мол, гляньте-ка, какие мы.

Сельцо между тем проснулось и стало напоминать наполненный паникой и хаотичным движением муравейник, на который вылили ведро воды. По узким улицам с гиканьем и свистом носилась разбойничья шайка – на нас в конюшне напали именно разбойники, а не местные жители – вдребезги разносила ворота, била стекла изб да скручивала в два присеста хозяев дворов.

До нас доносились крики о помощи, чьи-то мольбы, женский визг и детский плач, а над всем этим полыхал деревенский храм, выпуская в черное беззвездное небо снопы искр.

Николай за непродолжительную паузу собрал в ладони достаточно силы, чтобы взорвать еще одну такую церквушку, и тихо прохрипел:

– Предлагаю разойтись по-хорошему, мужики. Отпустите женщин, и мы уйдем восвояси.

– Ты хочешь сказать, – хохотнул из-за моей спины толстяк, – вы не трогаете нас, мы не трогаем вас?

– Именно это он и хочет сказать, – отозвалась я, чувствуя, как между лопаток пробежала капелька пота и остановилась как раз в том месте, где к пояснице прижималась острая арбалетная стрелка. – Но, видать, не договоримся.

– Понимаешь, девка, – почти в ухо шепнул мне разбойник.

– Какого черта? – Лицо Коли обезобразила гримаса недоверия. Вероятно, на один крохотный миг он решил, что я знакома с этими головорезами. Он было сделал резкий шаг в нашу сторону, только острие недвусмысленно кольнуло кожу, так что я непроизвольно выгнулась дугой.

– Савков, – прикрыв глаза и чувствуя, как внутри все сжимается от горячей волны, попросила я, – стой на месте.

– Что?

– Она говорит, если кто-нибудь из вас пошевелится, то ее внутренности превратятся в месиво, – ответил за меня толстяк.

От него пахло потом, винным перегаром и легким, едва заметным сладковатым душком опиумных курений.

Савков с Давидывым испуганно переглянулись и выдали нас всех с головой. Тот, что со шрамом, тут же оттолкнул от себя Дарью, и женщина неуклюже шлепнулась на руки, в кровь разбив ладони и колени. Аля постояла ровно секунду, а потом все-таки принялась ее поднимать. Кухарка тяжело встала, охая и потирая поясницу. Ее пушистые седые волосы вороньим гнездом топорщились на голове, прилипали к губам и лезли в глаза, доставляя немалые мучения. Мужчины явно растерялись, испугавшись за мою жизнь. Теперь они даже не пытались разыгрывать из себя всесильных героев. Николай смог проглотить даже гнусный удар под дых от подпаленного им длинного разбойника и не попытался ему ответить, чем вызвал у того приступ неудержимого гогота.

Нас вывели со двора. Дверь сторожки была распахнута настежь. Ночной сторож, по совместительству конюх, валялся на пороге. Светлая рубаха его была черна от крови.

– Не оборачивайтесь! – гаркнул толстяк, когда Дарья перекрестилась на труп. Острие так сильно прижалось к моей спине, что я попыталась отодвинуться.

Было самое время появиться дракону, но отчего-то в этот раз он не торопился на помощь. Сколько я ни повторяла про себя, как детскую зубодробильную считалочку: «Давай же, немедленно прилетай!» – крылатая тварь будто растворилась в неизвестности.

А нам навстречу медленно и горделиво приближалась кавалькада всадников, в центре которой на белоснежной кобыле восседала женщина в изумительной алой рубахе, озаренная неровным светом факелов в руках приспешников. Судя по тому, как приосанились разбойники и с каким энтузиазмом длинный тюкнул по макушке Дениса, мы встретились с хозяйкой шайки.

На вид девица была чуть постарше меня, с длинной черной косой, а на ее лице блестели крупные светлые глаза с черными сокращающимися точками зрачков. От ее взора передернуло, возможно, всех, кроме меня. Ведь я-то никогда не боялась отражения собственного ясноокого взгляда.

– Савков Николай Евстигнеевич! – Она растянула губы в кривой усмешке и довольно подняла брови.

– Так вы знакомы? – тихонечко хмыкнул Денис и заработал очередной тычок. Впрочем, неожиданно для бандюги он тотчас ответил ему резким ударом локтя в солнечное сплетение, длинный даже охнул от боли.

На лице Николая заходили желваки, а глаза превратились в две черные щелки.

Девушка легко спешилась, выказывая гибкость и ловкость, небрежно бросила повод услужливо подоспевшему разбойничку. Чувствуя себя королевой положения, она не спеша подошла к нам, остановилась напротив меня и начала долго и со смаком разглядывать, а затем кивнула:

– Надо же, Наталья Москвина. Кажется, теперь я начинаю понимать, Николай Евстигнеевич, кому ты мстил, когда устроил на меня охоту.

– Если мы так хорошо знакомы, то попроси своего работничка убрать арбалет от моей поясницы. Нервирует очень, – потребовала я угрюмо.

– Потерпишь, – хмыкнула та, – о твоей живучести ходят легенды.

– Люся?

– Людмила.

– А почему Криворучка? Руки вроде не изуродованы.

– Ерничаешь, Наталья? Дед говаривал, что ты языкастая, – осклабилась девица.

– Надо же, сколько внуков наплодил Роман Менщиков, – хмыкнула я и буквально кожей ощутила, как щелкнул затвор арбалета, готовый освободить себя от стрелы, а меня от жизни.

– Заприте их куда-нибудь! – отрывисто гаркнула девица. – Утром разберемся! Мотька, надень на колдуна наручники и убери арбалет, а то и вправду кого-нибудь ранишь!

Кокетливо покачивая бедрами, она поспешила к своей свите. Тут Алевтина, все это время кусающая губы, вдруг завопила, огорошив нас всех:

– Постойте! – Она хотела броситься следом за разбойницей, но негодяй со шрамом схватил ее за локоть, удерживая. – Стойте! – Аля еще раз попыталась вырваться, длинная коса стеганула плеткой по спине, а глаза ее осветились полубезумным блеском. Люська недоуменно оглянулась через плечо. – Послушайте! Отпустите меня! Они украли меня из скита! – Криворучка уселась в седло и жалостливо покачала головой, никого не обманув своим напускным добросердечием. – Отпустите меня! – кричала Аля. – У нее! – Она неожиданно ткнула в меня пальцем. – У нее на ноге браслет! Дорогой! Очень! Заберите браслет, а взамен меня отпустите! Я не хочу оставаться здесь! Браслета хватит! Он дорогой, дорогой!!!

Не знаю, кто из нас был больше изумлен – я или Давидыв.

– Москвина? – уставился он на меня вопросительно.

Савков хмыкнул, пряча улыбку. Люська с интересом цокнула языком. Ее свита возбужденно загалдела, жаждая увидеть якобы дорогую побрякушку. Дарья прикрыла рот пухлой ладошкой. И все одновременно вперились взглядами в мои грязные порты, под которыми скрывалось настоящее сокровище.

– Какой браслет? – в унисон вопросили Денис с разбойницей.

Я молчала, только сверлила Алевтину злобным взором, но та, в истерике, не испытывала ни страха, ни стыда от совершенного предательства.

– Я видела, – повторяла она, как сломанная шарманка, – видела. На ее ноге. Заставьте ее снять сапог! Целая россыпь камней прозрачных, как капли!

– Королевская Невинность! – звонким дуэтом воскликнули Люська с Давидывым.

– Алевтина, закрой рот! – тихо и угрожающе прохрипел Николай.

– А что ты мне сделаешь? Что?! – корчилась та, словно в безумии. – Мне нельзя останавливаться! Нельзя!

– Так ты и вправду утащила Королевскую Невинность? Я думала, слухи все, – прошептала Криворучка почти восхищенно. – Ладно, всех заприте, а ее, – приказала она, кивнув на меня, – с нами.

Меня потащили вслед удаляющейся кавалькаде, в спину доносился вопль Дениса:

– Невинность – моя! Я коголь Окии! Бгаслет пгинадлежит казне!

Поутру, как только забрезжил дождливый рассвет, из деревни, крадучись и воровато оглядываясь, вышла невысокая брюхатая женщина. Одной рукой она вела за повод молодого норовистого конька, другой поддерживала большой круглый живот, облепленный мокрым платьем. Следом за ней семенил, разъезжаясь босыми ногами на скользкой дорожной глине, постреленок, круглолицый и курносый, с заметной синевой под правым глазом.

Под проливным дождем они вышли на опушку, едва-едва разминувшись с часовыми разбойничьей шайки. С трудом подсадив мальчонку в седло, женщина потрепала гриву конька и дала сорванцу строгий наказ:

– В городе скажешь – Петровку Люська заняла. Запомнишь?

Сын понятливо кивнул и наученным движением дернул повод, заставляя коня тронуться с места. «Храни тебя Боже!» – тихо прошептала женщина, перекрестив удаляющегося мальца.

Разбойник напротив меня гаденько ухмылялся и беспрестанно выпускал вонючие клубы дыма от дешевого табака. У меня слезились глаза, и хотелось чихать, а от вида давно не мытого мужика со слипшимися сальными волосами тошнило. В крохотном предбаннике было холодно и пахло сырыми досками. Низкий потолок давил, заставляя сутулиться. Вместо стекла оконце было затянуто мутным бычьим пузырем, свет через который проникал едва-едва. По кровле стучали капли дождя, и, просачиваясь через солому, обмазанную глиной, вода капала на пол. Ожидание было невыносимо. Поводок на руке нетерпеливо стягивался. Я следила, как тонкие медные кромки, будто живые, сжимались, а потом слегка отпускали, не позволяя расслабиться ни на секунду.

Вчера ночью погиб мой самый верный друг и наперсник моих скитаний. Трусливый и смешной Страх Божий просто любил меня и, видно, тоже считал красивой, как и Федька Ветров, сгинувший на просторах Тульяндии. Если бы бес очнулся, давно бы лаял под окном. Но он не прилетел. Не проснулся. Горько. Я сглотнула подступивший к горлу комок и громко шмыгнула носом.

Мужчина напротив выплюнул самокрутку на пол и растер окурок тяжелым сапогом, заляпанным грязью. Потом, обтерев руки о замызганный кафтан, оскалился еще шире, отчего его пышные усы ощетинились желтоватой от табака щеткой.

– Ну что, красавица? – прохрипел он, приподнимаясь с лавки и потирая руки.

Вдруг мне сделалось смешно. Господи, ну еще осталось, чтобы ублюдок покусился на мою девичью честь, потерянную в давнем отрочестве.

– Мужик! – Я подняла глаза и глянула на него глубоко да проникновенно, усадив его страшным взором на место. – Даже не думай отрывать свой паршивый зад от этой поганой лавки.

Разбойник, как и многие, не мог оторвать от меня взора, трясся будто заяц, брошенный в клетку к волку, и, вероятно, тут же вспомнил пронзительный взгляд Людмилы. Зубы его звучно щелкнули, а руки сами собой нащупали рукоять кинжала на поясе. После чего он сразу почувствовал себя спокойнее, даже смог сплюнуть на мои сапоги.

– Страшно, родной? – хмыкнула я и отвернулась. – Так просто сиди и бойся.

– Ведьма! – прошипел мужик для моей острастки и собственной бодрости.

– Хуже. Смертница.

Как раз тогда дверь приоткрылась и на пороге, испуганный и чумазый, появился постреленок с потемневшими от влаги волосами, одетый в замызганную мокрую рубашонку. Усатый разбойник так зыркнул на него, что тот только еще сильнее стушевался и тоненьким, совсем детским голоском промямлил:

– Там… госпожа… вас в дом зовет. – Он неопределенно махнул рукой и тут же вытер рукавом сопливый нос.

Разбойник вскочил с лавки, торопясь поскорее избавиться от моей компании, но схватить меня за локоть, чтобы поднять, побоялся, только буркнул:

– Тебе чего, девка, отдельное приглашение нужно?

Неухоженный сад тоскливо мок под дождем, утратившим прежнюю резвость и теперь только неохотно сеявшим мелкой влажной пудрой. В сенях дома нас встретила угрюмая высокая женщина с пустым ведром в руках. Видать, собиралась к колодцу. Ее сильное упругое тело, пахнущее потом и молоком, пряталось под домашним линялым платьем и измазанным мукой черным передником. Рано поседевшие волосы покрывала косынка. При нашем появлении она брезгливо поджала губы и стала выглядеть гораздо старше своих лет: как-то вмиг проявилась сеточка вокруг карих глаз и глубокая бороздка на переносице.

Женщина посторонилась, пропуская нас в кухню, наполненную запахами каши, хлеба и чего-то до омерзения кислого. Потом я поняла чего: это был запах сохнущих на натянутой веревке заношенных мужских портянок. Из-за печки, полный любопытства и страха, высовывался острый носик рыжеволосой девчонки, так похожей на нашего маленького провожатого. А в горнице, скрытой занавеской, кричали, гоготали и, кажется, били посуду.

Сорвав занавеску, под громогласный хохот к нам под ноги вывалился пьяный увалень. Смачно рыгнув, он приподнял голову, обвел кухоньку налитыми кровью глазами и провалился в тяжелый сон, уютно подогнув колени. В комнате за широким столом пировали завоеватели, во главе сидела Людмила в расстегнутой алой рубахе, без портов, бесстыдно расставив голые ноги, в руках – бутыль. Светлые хмельные глаза сонно и довольно рассматривали пахнущий перегаром разгул. Она хлебала прошлогоднее смородиновое вино прямо из горла, и бордовый напиток стекал по подбородку, капая на шелковый ворот.

– А вот и ты! – Она ткнула в мою сторону бутылью. – Будешь?

Я отрицательно покачала головой. Усатый стервец, мой тюремщик, оттолкнув меня, под гомон поспешил к столу и, выхватив из рук подельщика стакан, жадно опрокинул его в себя.

– Присоединяйся, – любезно икнула Людмила, с шальной улыбкой еще раз окинув взором компанию.

Я стояла на месте, чувствуя, как поводок предостерегающе сжал запястье.

– Что ты делаешь с теми двумя? – едва шевеля языком, спросила она, неопределенно мотнув головой.

Я не ответила и стала разглядывать ее, скорее, с удивлением. Так смотрят на забавную зверюшку, прекрасно понимая, что под мягкой пушистой шерстью прячется ядовитое жало.

– Отвечать!!! – вдруг заорала женщина, с размаху шибанув бутылью по столу, так что все присутствующие тут же примолкли и обратили ко мне свои взоры.

Не испугала, я только чуть усмехнулась.

– Вон все! – приказала Людмила, вытирая губы. Разбойники переглядывались, не торопясь оставить нас в одиночестве. – Я сказала, пошли отсюда к ядреной матери!!!

Заскребли, отодвигаясь, лавки. Мужички, опустив нечесаные немытые головы, застегивали на ходу пуговицы да ремни и быстро спешили к двери. Кто-то вытащил в сени и храпящего на кухонном полу пьянчугу. Мы остались вдвоем.

– Присоединяйся, – еще раз предложила разбойница. – Не хочешь? Неужели не голодная? Гы, – оскалилась она некрасиво. Между ее передними зубами, до странности белыми, темнела щелка. – Браслет покажи.

– С чего бы?

– Да потому что, – вытянулась девица, – один щелчок пальцев – и пшик, тебя нет.

– Меня и так нет. Чего лыбишься?

– Когда Роман Менщиков умирал, поговаривают, тебя все звал. Еще слышала, ты должна была стать его преемницей, – не успокаивалась она.

– Ты меня о Романе Менщикове поговорить позвала? Старика не жаль, подставил он меня. Наплевать на него. Собаке собачья смерть! – Я облокотилась на косяк, принимая видимо расслабленную позу, но внутри вся сжалась пружиной.

– Ты была бы достойна. – Людмила шумно отхлебнула вина и облизала алые, под стать цвету рубахи, губы.

– Вряд ли. Чего тебе нужно?

– Жизнь в лесу, среди мужичья, сложная, – начала она, прищурившись. – Эти, – она небрежно махнула бутылью в сторону двери, плеснув бордовые капли, – они же как звери – чуть ослабишь хватку и тебя растерзают. Все, что я вижу изо дня в день, – небритые рожи, ножи, смрадное дыхание, страх. Много страха. Им дышат и жалят, как гадюки, – сжав грязный кулак так, что косточки побелели, прошипела Людмила, устремив взор в мутное оконце.

– Разве тебе не нравится, что тебя боятся?

– Нравится, – кивнула она, – когда всю свою жизнь от твоих глаз передергивает даже твоих подельщиков, поневоле начинаешь получать удовольствие от искривленных ужасом физиономий. – Разбойница сделала шумный глоток. – Будешь? Брезгуешь? Конечно, что я, гроза полей и огородов, пугало оплеванное, и что ты – воровка с большим именем. Сорвавшаяся воровка, провалившаяся по всем статьям. Когда твой портрет приколотили рядом с моим, мы стали одинаковыми… А ведь я когда-то училась в институте благородных девиц, даже говорила на двух языках.

– Типичная история, – фыркнула я.

Людмила окинула меня холодным взглядом, очевидно рассчитывая на привычный страх, но встретила на моем лице лишь циничную ухмылку.

– За браслет я отпущу двоих. Тебя и… Второго выбери сама, – предложила она широким жестом.

– Что будет с остальными?

– Ну что с ними может быть у лесной братии? – шмыгнула она носом. – Королику еще личико подпортим, а потом продадим обратно Окии за большую денежку. Девчонку отдам своим ребяткам, пусть потешатся, по бабам совсем иссохлись. Бабку? С бабкой не знаю, что делать. Бабку прикончу. Не из злости, а для острастки деревенских. Ты ж понимаешь, мне самой наплевать, просто нужно марку держать.

Я молчала, потом неохотно спросила, признавая, что она прочитала мои мысли, как раскрытую книгу:

– Какие у меня гарантии?

– Что останешься живой?

– Что ОН останется живым.

– Никаких. Только мое честное слово. Ведь ты доверишься моему слову?

– Нет.

– Я бы тоже не доверилась, но выбора у тебя нет, – хохотнула она довольно, а потом, резко посерьезнев, четко произнесла: – Как же я ненавижу тебя.

– Прости? – поперхнулась я.

– Я так сильно тебя ненавижу за то, что ты такая. Что смогла обмануть даже смерть! Что выбралась из этого проклятого замка живая и здоровая! Что Дед всегда, каждый чертов вечер, в своей чертовой лавке, перед своим чадящим проклятым камином рассказывал о тебе! Ненавижу! Наверное, больше, чем тебя, ненавижу только Савкова! Сколько ж он, василиск поганый, крови у меня попил за последний год!

– Так почему не убьешь колдуна? – непроизвольно вырывалось у меня после неожиданной исповеди.

– Потому что он ненавидит тебя, а ты – его! Полна и совершенна ваша ненависть. Разве я могу убить человека, который не дает тебе свободно вздохнуть?! Разве я могу уничтожить то, что сжирает тебя изнутри? Из-за кого ты гниешь, как и я!

Я молча стянула сапог. На тонкой щиколотке болтался браслет, царапая застежкой кожу. Даже в серый дождливый полумрак он притягивал взгляд и заставлял затаить дыхание от восхищения. Наверное, слишком небрежно, словно дешевку, я бросила бесценную Королевскую Невинность на стол меж грязных тарелок в подсыхающую винную лужу.

Будь проклята, Людмила! Будь проклята! Ведь в моей душе нет ни капли ненависти! Она будто иссохла, оставив донышко разъеденным язвочками. Я слабая, ранимая теперь, и то, что сейчас сидит глубоко внутри меня, пытается заменить своей мощной жаркой массой мое последнее спасение – мое одиночество. Я в одном шаге от гибели. Я нависла над пропастью. Над страстью.

– На мне поводок, – холодно отозвалась я.

Людмила даже не пыталась сграбастать браслет, не выказывая к нему никакого интереса.

– Мне нужно, – продолжала я, – чтобы Савков и Давидыв сняли подвязки. Я не знаю, какая из них настоящая. Потом мы с колдуном уйдем.

– Согласна, – глумливо осклабилась женщина.

Разбойница стала неуклюже слезать со стула, но непослушные ноги подогнулись, и она рухнула грудью на стол, смахнув на пол бутыли да тарелки. Посуда со звоном разлетелась, превращаясь в черепки. Королевская Невинность, будто живая, скользнула из-под ее неверных пальцев и, упав с грязной столешницы, где выглядела так же неуместно, как бесценный бриллиант в компании пустых стекляшек, упала мне под ноги. Я быстро подняла его, сжав в кулаке, вспотевшем от напряжения.

Людмила, собравшись с силами, распрямилась. Ее хорошенько шатнуло к побеленному печному боку. Ударившись, женщина громко расхохоталась, пахнув перегаром и начисто позабыв о дорогой побрякушке, легко схороненной в моем кармане.

Дождь снова набрал силу. Из серых низких облаков хлестали длинные острые розги воды, колотили по двору. Они пузырились в лужах и стекали мутными потоками под коровник. Людмила едва держалась на ногах, я только-только успела подхватить ее, чтобы она не рухнула в грязную жижу. Девица громко расхохоталась, буквально повиснув на мне всем телом. Смеющаяся, по щиколотку голыми ногами в яростно бегущем ручье, облепленная длинными мокрыми волосами, она походила на сумасшедшую.

У ворот, потупив взоры, переминались с ноги на ногу мужички в непромокаемых плащах, горящие желанием рассказать нечто явно взволновавшее их.

– Госпожа… – решился один. И в ответ заработал тяжелый пронизывающий взгляд, от которого совсем стушевался.

– Чего надо? – грубо отрезала Людмила.

– Там… там пришли, – пролепетал взрослый бородатый мужчина, подобно несмышленому подмастерью.

– И чем ты их держишь? – тихо поинтересовалась я.

– Ав-ав-торитетом… – едва-едва выговорила разбойница.

– Госпожа, там люди к вам. С собаками.

– Ну раз с собаками, – протянула Людмила и обратилась ко мне, обнимая за плечи и обдав винным душком: – Ты подождешь освобождения минуточку? Впускайте!

Каково же было мое изумление, когда во двор, волнуясь и прижимая уши, сначала проникли два крупных серых волка. Мокрая шерсть их вздыбилась на холках, странные ясно-голубые глаза оглядывали окружающее с почти болезненной агрессией. А уж следом показались две высокие фигуры в белых балахонах, их огромные капюшоны, скрывающие лица, были низко опущены, только бороды торчали. Когда они откинули капюшоны, я признала братьев из последней спаленной деревни. Один из них впустил нас под крышу, а другой был колдуном, встретившимся нам по дороге, и магией от него несло за версту. С меня они не спускали глаз, звери, словно почувствовав настрой хозяев, басовито предупреждающе зарычали, оголяя клыки.

– Мы пришли за сестрой своей, – вымолвил первый «брат».

– Это за какой же? – хмыкнула Людмила и по-свойски навалилась на меня, заставляя уже поддерживать ее за талию.

– Они забрали с собой девицу Алевтину, – ткнул второй в меня пальцем.

– Ба, Наталья, – расплылась в хмельной улыбке разбойница, – ты еще и наложницами приторговываешь? Намотаю на ус.

– Девица душевно больна, – продолжал между тем «брат», не обращая внимания на ехидные замечания. – Мы обнесли скит высоким частоколом. Натренировали волков. Держали девицу в страхе, лишь бы она не сбежала.

– К чему такие предосторожности? – нетерпеливо перебила их Людмила и вдруг широко зевнула.

Удерживать ее становилось почти невозможно, словно ее тело каждую секунду наливалось порцией свинца.

– Девица убила голыми руками пять человек в деревне Солнечный Приют. Она способна вырвать сердце.

– Она не выглядит сумасшедшей, – попыталась опровергнуть я их слова.

– Ясноокость тоже не сразу разглядишь, – отозвался глубокомысленно колдун.

От пришедшей в голову мысли в животе неприятно кольнуло.

– Дарья! – едва слышно выдавила я из себя, а в следующее мгновение заорала что было мочи: – Где Дарья?!

– Где Дарья?! – крикнула мнущимся мужикам-разбойникам Людмила. – Какая Дарья? – икнула она недоуменно.

– Дык закрыли ж, как и было велено. Мужиков в один погреб, баб в другой…

– Вашу мать! – вскрикнула я и, оттолкнув изумленную женщину, бросилась к рапортовавшему разбойнику, растолкав «братьев».

– Эй, ты куда?! – слабо вскрикнула Людмила из лужи, куда завалилась, не удержавшись на нетвердых ногах, но остановить меня даже не попыталась.

– Где погреб?! – схватила я разбойника за грудки. – Где?

– Та-а-ам, – шумно сглотнул он, до слез испугавшись страшного острого взгляда почти прозрачных глаз с черными точечками зрачков…

Когда открывали погреб с пленницами, мое воображение рисовало самые страшные картины. Будто бы земляные стены залиты кровью, а посреди крохотного темного пространства стоит Алевтина с разметавшимися по спине волосами, сама перепачканная бурым, с животной улыбкой на жаждущих устах и огненным пожаром в глазах. Я приготовилась к убийству, но не к заботе, которую обнаружила на самом дне холодного влажного подземелья. Когда деревянную заслонку, надежно заколоченную с пьяных глаз ночью, смогли все же вскрыть, то в мглистое нутро вплеснулся серый дневной свет и озарил две от холода льнувшие друг к дружке фигурки женщин. Дарья прижимала к своей груди Алевтину и не переставая гладила ее по растрепанным волосам, будто успокаивая. Кухарка подняла голову при нашем появлении и сморщилась от рези в глазах. На бледном остроносеньком лице Али застыло выражение всепоглощающего умиротворения. Она закрыла глаза, а на ее устах играла чуть заметная улыбка. Только через секунду мы поняли, как зыбко было внешнее спокойствие сумасшедшей.

Она вскочила, как рысь, пружинисто, легко, и прорычала, запрокинув голову Дарьи – несчастная только сдавленно пискнула от неожиданности и боли.

– Все назад, иначе старухе не жить!

В какой-то момент Алевтина моргнула, и темные глаза ее превратились в желтовато-зеленые с острыми вертикальными зрачками. На нежных щечках проявились серые чешуйки, превратив девицу в страшного монстра. Разбойники в унисон охнули и отшатнулись. Только я стояла будто вкопанная, потрясенная и уничтоженная.

Так долго играть с Хранителями в кошки-мышки, чтобы вытащить одну, сошедшую с ума, из закрытого и надежно опечатанного скита. Твою мать! Спасители чертовы!

– Назад, – шипела Аля в мою сторону, а я буквально слышала, как у Дарьи хрустят позвонки, – назад! Я сказала, что мне нужно идти! Моего дракона держат в неволе. Я чувствую, как он мучается! Разве тебе понять? – Она нервно переминалась на месте, с невиданной силой выгибая кухарку, как деревце, словно старалась сломать ее пополам. А та уже тихо подвывала, и слезы катились по морщинистым грязным щекам, оставляя дорожки.

– Я знаю, – отозвалась я.

– Что за хрень?! – икнула мне в затылок Людмила. – Девка, убей старуху, наплевать!

– Алевтина, приказываю тебе отпустить женщину! – пробасил гулко «брат», и нас окутал колдовской жасмин плетущегося заклинания.

Людмила моментально прочухалась, поведя носом и смачно сплюнув под ноги. Видать, колдовство она ощущала острее меня. Надеюсь, ей не жасмином пахнет, а чем порезче! Зашумели прибежавшие на подмогу разбойнички, но, боясь лезть в пекло, только начали орать поодаль. Надрываясь, завыли волки. Не по-собачьи, а как-то сдавленно, будто из кишок выталкивали сиплый звук.

– Отпусти Дарью, Аля, – тихо произнесла я.

– Да кто ты такая, как смеешь ты приказывать мне, Хранительнице?! – Из ее рта вырвалось черное раздвоенное жало и, будто играючи, лизнуло кухарку по шее, та даже примолкла на мгновение.

– Ты разве не боишься Берегини Иансы? – тихо прошептала я через царящий гвалт испуганных людей. Я скорее шевельнула губами, нежели произнесла, но девица разобрала каждое проклятое слово. Неслышные звуки она соединила в один узор. Аля резко отбросила на земляной пол кухарку, а потом истошно завизжала, оглушив нас.

Тульяднский отряд стражей, приведенный в захваченную деревню мальчишкой, вряд ли смог бы найти более удобный момент, чтобы нагрянуть.

В торговом порту Истоминского всегда толпился народ. Вокруг резко пахло рыбой, прогнившими досками набережной и амулетами на обнаружение опиумных курений. Солнце стекало желтым раскаленным золотом, напекая непокрытую голову и заставляя рубаху прилипать к спине от пота. Только Ока, волнующаяся и прекрасная, оставалась полноводной. Она величественно огибала ослепительно-зеленые холмы, плывущие в жидкой ряби царящего жара. От ее вод веяло прохладой, такой желанной и необходимой, что ее не портил даже гнилостный запашок водорослей, застоявшихся у обшитого деревом берега.

По посеревшему от плесени настилу сновали портовые служки, багровые от духоты и вечно озабоченные. Суетились угрюмые, взмыленные от жары докеры, расторопно и поспешно разгружая тяжеловесные деревянные суда. Отовсюду доносились скрежет, треск, гам, крепкая мужицкая ругань.

Нашу кавалькаду сопровождал десяток лучших стражей из личной охраны Савкова, спешно прибывших из Николаевска на дожидавшемся нас судне. Груженая подвода, прикрытая кожухом, клином разбила наш отряд, и охранники, обтекая ее, вновь окружили нас, закрыв от чужих любопытных взоров. У причала ждал пришвартованный корабль. Издалека он казался прекрасной ласточкой со сложенными белыми парусами-крыльями, но вблизи парусник разочаровывал: он выглядел ветхой, не слишком надежной, с посеревшими парусиновыми валиками на мачтовых рейках посудиной, преодолевшей уже сотни речных узлов.

Прежде чем взойти на корабль по прогибающемуся трапу, Дарья испуганно перекрестилась. Только зажмурившись да схватившись за рукав румяного молоденького стража в красном плаще с нашитым гербом Объединенного королевства, она решилась забраться на борт. Савков, сжав мой локоть, помог подняться и мне. Черная с проседью борода делала его похожим на разбойника. Наслушавшись моих переговоров с Людмилой, до самого Истоминского Николай не сказал мне и двух слов, даже глаза отводил, лишь бы не смотреть на меня.

Деревянная палуба казалась неустойчивой и шаткой. Перед отплытием судно загружали провизией, заводили волнующихся коней, страшившихся речных вод. Капитан с прозрачными голубыми глазами, резко выделявшимися на загорелом и выдубленном речными ветрами лице, такой же мрачный, как и его корабль, крепко пожал колдуну руку. От его внимательного взгляда не укрылись ни подвязка на пальце у Николая, ни браслет на моем запястье. Денису капитан низко поклонился в пояс, Давидыв в ответ только замахал руками:

– Хватит, хватит! Не в когонном зале, в самом-то деле. Ты, Киг Лукьянович, совсем меня застыдить гешил! А это вот наша спасительница, Дагья Потаповна, будьте знакомы.

Дарья зарделась, как молодуха, даже шея покраснела, а уж после галантного поцелуя в пухлые пальчики она растерянно захлопала ресницами, становясь совсем уж неприлично багрового цвета, и залепетала что-то неразборчивое, но очень благодарное.

– Это она? – тихо кивнул в мою сторону капитан, но ответа не получил.

Я лишь хмыкнула, отходя к высокому борту, и не поворачивала даже головы, пока не подняли якорь. Гребцы, прятавшиеся где-то глубоко в трюме, махнули веслами, и корабль наконец-то тронулся в далекий путь. Река набегала, бурлила и злилась под кормой, будто желая развернуть нас обратно к берегу. Вот уже город скрылся за поворотом, мимо поплыли зеленые лесные кручи, залитые солнечным светом. Тянулась бесконечная желтоватая полоска песка, лишь изредка прерываемая особенно разросшимися кустами плакучих ив. Кое-где появлялись неестественно тоненькие фигурки рыбаков. За спиной суетились матросы, расправляя паруса и пытаясь поймать едва заметный ветерок, трепавший волосы и вдыхавший свежесть в мое измученное жарой тело.

Совсем скоро мы приедем в Николаевск. И что дальше? Ничего. Пустота. Безразличие. Бесконечная бессонница ночью и неопределенность днем.

– Тебе лучше спуститься в каюту.

Голос Давидыва вывел меня из забытья и прервал мрачные мысли, оставив раздражение и недовольство.

– Еще успею в казематах насидеться, – буркнула я, не оборачиваясь.

Мы замолчали. Что к этому прибавить? Мы не друзья и вряд ли когда-нибудь ими станем.

– Ой, не могу! – Неожиданно Дарья сильно меня оттолкнула, занимая мое место, и перегибаясь через борт с характерным утробным звуком.

Длинная пышная юбка приподнялась, открывая белые замызганные чулки и башмаки на сбитых каблуках. Тело ее сотрясалось от приступа, а рвущиеся наружу звуки напоминали нечеловеческие рыки.

Мы с Денисом испуганно переглянулись. Я тут же попыталась ретироваться:

– Такой большой корабль, но нашей Дарье нужна компания. Ты, Денис, последи за ней, а я действительно пойду в каюту.

– Кхм, – Давидыв спрятал в карман уже скрученную папироску, – пойду-ка и я в каюту, что-то от духоты пгоклятой совсем газмогило.

– Не-э-эт, – прорычала Дарья, задыхаясь. – Сто-о-ойте зде-э-эсь!

– У нее водяная болезнь, – вздохнул Денис.

– Ты у меня спрашиваешь? – подняла я брови. – На лошади ее не укачивало.

– На лошади – нет. Зато в карете очень даже, – хмыкнул тот, снова выуживая порядком помятую самокрутку и поспешно прикуривая.

Вот Дарья затихла, распрямилась, лицо ее, пепельного оттенка, было преисполнено страданием.

– Лучше бы я умерла, – шмыгнула она и тут же перегнулась обратно.

После очередного приступа кухарка слабой рукой обтерла губы, облокотилась на мое плечо, пошатываясь и едва держась.

– Как же мне плохо, – промычала она, закатывая глаза.

И вдруг рухнула вниз в обмороке, утягивая меня за собой. Взвизгнув, я свалилась на мокрую палубу, чудом подставив ладони, чтобы не разбить лицо. Денис кинулся к нам, но вдруг, нагнувшись, застыл в немом изумлении с открытым ртом.

– Что это? – тихо прошептал он, тыча пальцем себе под ноги.

– Что? – Я стала неуклюже вставать, стараясь поднять и бесчувственную Дарью, белую как полотно, но яркий луч, ослепляя, ударил в глаза.

– Это же… это… – прошептал Денис, жадным взглядом ощупывая выпавший из моего кармана браслет, и потянулся за ним трясущейся рукой.

– Браслет мой! – перебила его я.

Спасая побрякушку, я отбросила ее носком сапога. Браслет отлетел на приличное расстояние. Одновременно мы оба кинулись к Невинности, позабыв про болезную стряпуху, распластавшуюся на палубе. Браслет сверкал и переливался на сумасшедшем солнце и казался ярче его теплых лучей. Вся корабельная команда на мгновение затаила дыхание. Матросы прикрывали глаза от яркого блеска.

Давидыв схватил меня за шкирку, стараясь остановить. С хрустом разорвался ворот, в разные стороны разлетелись крохотные пуговки.

– Браслет мой! – Я вывернулась из его рук.

Мы рвались к блестящей побрякушке, как две лихие сороки. Денис зацепился за натянутый канат и кубарем покатился по палубе, ударился о бортик.

– Че-огт! – завопил он, хватаясь за кудрявую голову.

Я победно взвыла, налетая на бочку с солеными огурцами, которую еще не успели убрать в трюм.

Над головой скользнула крылатая тень и перед самым моим носом когтистыми лапками схватила браслет. Довольно тявкнув, демон уселся на голову деревянной бабы, покоцанной и подгнившей, на самом носу корабля. Все это произошло в одно мгновение – мы все застыли в изумлении.

Честно, впервые я не обрадовалась возвращению Страха Божьего.

Демон хитро прищурил круглые желтые зенки, едва удерживая в лапках тяжелый браслет. Денис, не сводя с него испуганного взгляда, осторожно поднялся.

– Страх, – ласково позвала я, протягивая руку, – солнце, отдай!

Бес открыл пасть, оголяя клыки, и довольно тявкнул.

– Наташа, лови свою тваюгу! – задохнулся Давидыв, подскакивая ко мне и подталкивая к носу корабля.

Страх Божий недоуменно нагнул голову, разглядывая нас, как непонятных, но от этого не менее любопытных букашек, и словно бы ослабил хватку. Браслет дрогнул в его лапках, мы дружно охнули.

– Дегжи! – прошептал испуганно Денис.

– Тихо ты! Он думает, что браслет – его ошейник! – цыкнула я на Давидыва и растянула губы в фальшивой улыбке, обращаясь к крылатой твари: – Страх, миленький, иди ко мне, хороший мой!

Демон расправил крылья, будто готовясь оттолкнуться от деревянной башки страшной бабы и кинуться в мои объятия.

– Лети сюда, – ласково подбодрила его я. – Ну же, мальчик!

Страх кивнул, вытянул лапу и с блаженным видом выпустил браслет в серые воды реки. На корабле на секунду воцарилось гробовое молчание, даже Дарья перестала постанывать. У меня вытянулось лицо, Денис шумно сглотнул.

– Он что только что сделал? – осторожно уточнил Давидыв, не веря собственным глазам.

– Именно это… – подтвердила я.

– Он… он… он только что утопил Невинность?

– Угу. Он всегда мстит за очередную гибель.

– Лучше бы он не возрождался, – только и смог проронить Денис, опечаленно закуривая.

– Не переживай, Давидыв, – (моему горю не было предела), – если останусь в живых, выкраду из казны и Королевскую Честь.

– Вот тебе – Королевская Честь! – хмыкнул беззлобно тот, показывая дулю. – Видела? Его давно продали, когда на золоченую карету денег в казне не смогли наскрести.

Каюта была похожа на узкую темницу. Низкий потолок давил, и входящие внутрь непроизвольно опускали головы. Все ее убранство составляли две узкие койки, на одной из которых отдыхала измочаленная качкой Дарья. На потолке мерно, будто маятник, покачивалась масляная лампа, отчего круг света, источаемый ею, перемещался по деревянным стенам.

Когда стемнело и корабль встал на якорь, я вышла на палубу. Широкая прекрасная Ока сладко почивала под звездным небом, а легкий свежий ветерок овевал ее затихшие воды. Воздух был наполнен стрекотом цикад да лягушачьим кваканьем. Где-то на берегу, в лесу, казавшемся черной беспросветной стеной, завыл волк, и его протяжная песня повисла над речной долиной и разнеслась на многие версты. И мне хотелось вторить ему. Заорать во всю глотку, выплюнуть странную горечь, сидевшую в груди и давившую на сердце. Я спрятала лицо в ладонях и глубоко вздохнула.

– Не сиганет за борт? – услыхала я тихие, будто ворчливые голоса и застыла на мгновение.

– Куда ж она сиганет? На ней поводок надет. Шаг в сторону – и смерть.

Я горько усмехнулась, пялясь в черную мглу. Всю жизнь: неверный шаг в сторону – смерть. Плещешься на мелководье – сказала про меня Верховная в умирающей Иансе. К несчастью, вышло, что и в лягушатниках вылавливают рыбешек на забаву котам.

Где-то в темноте речного берега мелькнули огоньки факелов, от нехорошего предчувствия живот свело болезненной судорогой. Может, глаза сами дорисовали призрачные фигуры вслед вновь показавшемуся отсвету? Только я бросилась к дежурившим матросам, взбудоражив их своим внезапным появлением.

– Где Савков? – задыхаясь от волнения, спросила я.

– Савков? – не понял усатый приземистый мужичок, приподнимаясь с тюка, и перевел недоуменный взгляд на товарища.

– Николай Евстигнеевич? – Я была готова надавать недотепе пощечин, лишь бы соображал быстрее.

– Ах, Николай Евстигнеевич… Дык… Он того, в каюте у себя…

– Где каюта?!

– Внизу, – сглотнул мужичок и для наглядности ткнул пальцем в палубу: – Рядышком с твоей… вашей.

– Недотепы, – прошипела я, уже кидаясь к лестнице в трюм.

Каморка, которую делили Савков с Давидывым, примыкала к нашей. Низенькая узкая дверца с латунной круглой ручкой находилась с противоположной стороны.

– Савков! – Я ворвалась с темную душную комнатку, пропахшую крепким мужским потом и сыростью.

– Что? – Тот подпрыгнул на узкой койке, взлохмаченный и ошалелый, уставился на меня, не узнавая.

– Какого чегта, Москвина? – сонно пробормотал Денис, поднимая голову.

– Там Хранители!

Меня трясло. Нелепая, необъяснимая паника разливалась по всему телу, туманила мозг, сумятицей вытесняя привычные холодные мысли.

Отчего мне было так страшно? Только не за себя. За него.

– С чего ты это взяла? – усомнился Николай, но все равно стал натягивать сапоги.

– Я не знаю. Я видела факелы на берегу.

– Ты видела на бегегу свет и гешила, что это Хганители? Да ты не в своем уме! – заворчал Денис, уютно подгибая ноги и натягивая тонкое одеяло до самой макушки.

– Я знаю, – повторила я, не сводя взора с Савкова. – Это точно они!

– Тихо. – Николай проникновенно заглянул мне в глаза, сильно сжав плечи. – Мы сейчас проверим!

И словно в насмешку тишину рассек знакомый до боли драконий рык. Денис мгновенно слетел с койки, вытаращив глаза, и уже в следующий момент он обувался.

– Ты – за Дарьей! – приказал Николай, выталкивая меня в сырое нутро трюма.

Когда я влетела в комнатушку, кухарка уже очнулась ото сна и нелепо, подобрав под себя ноги, пялилась по сторонам, часто моргая.

– Дарья, мы уходим! Обувайся! – коротко приказала я.

Та неожиданно быстро пришла в себя, сунула ноги в башмаки, не завязывая шнурков. Мы выскочили из каюты, чтобы тут же натолкнуться на высокую мужскую фигуру в черном широком одеянии. Желтые змеиные глаза угрожающе светились в темноте. Дарья взвизгнула, пятясь назад. Не глядя, я схватила ее за руку, сильно, почти до боли сжав пальцы, и буквально прошипела незнакомцу:

– С дороги!

– Приветствую тебя, Берегиня! – низким голосом отозвался тот, чуть кланяясь.

– Не боишься меня? – тихо хмыкнула я.

Вдруг мне показалось, что перед взором замелькали воды Оки, а волосы стал трепать ветер. Я больше не была собой, а превратилась в огромную крылатую тварь, устремившуюся к застывшему в небе противнику. Видение появилось на миг, чтобы тут же исчезнуть. Страх ушел. Я едва усмехнулась, глянув на Хранителя, и произнесла:

– Ты чувствуешь? Он рядом с твоим драконом.

Мужчина попятился, но коридор был слишком узок, и он уперся в деревянную стену.

– Не надо, – вдруг прохрипел он, бледнея от ужаса.

Внезапно его руки, подчинившись чужой силе, раскинулись в разные стороны. Локти с глухим хрустом вывернулись в обратную сторону. Хранитель дико заорал от боли. В следующее мгновение ноги его подогнулись, и он упал на колени. За спиной тихо вскрикнула испуганная Дарья.

– Ты все еще не боишься? – спокойно вопросила я, не спуская взгляда с корчащейся на полу фигуры.

– Не надо, Берегиня, – хрипел тот. – Умоляю, не надо.

Неизвестная сила отшвырнула его по коридору, шибанула о противоположную стену. Он застонал. Дарья вырвалась и спряталась обратно в каюту, громыхнув дверью.

– Ты чувствуешь? – Я медленно подошла к вывернутому в неестественной позе телу.

В этот момент будто невидимая рука шарахнула меня под дых. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух. От боли потемнело в глазах. Впервые я ощутила удар, который заработал дракон Степана Тусанина. Неприятно, но не смертельно.

У мужчины хрустнули позвонки. Он выгнулся и потерял сознание. Сплюнув, я тихо поковыляла к каюте, держась за ушибленный живот.

– Дарья, – шарахнув по двери, позвала я, – выходи! Дорога свободна!

– Нет! – вдруг истерично завопила она изнутри. – Я видела тебя! Видела! У тебя были такие же глаза, как у него! Я видела! – Где-то в душной маленькой каморке, в самом уголке, женщина захлебнулась испуганными слезами.

Я прижалась лбом к шершавому дереву и глубоко вздохнула, а потом крикнула:

– Выходи через минуту – меня не будет в трюме! На корабле нельзя оставаться, здесь Хранители! – И потом добавила шепотом, чтобы она уже не могла услыхать и испугаться еще сильнее: – И Берегини не будет.

А на борту уже развернулась настоящая бойня. Горела мачта, и в ярком пламени пожара кружили фигуры. Я только успела пригнуть голову, как рядом со мной смертельной пчелой пронесся арбалетный болт. В черном небе мелькали длинные вытянутые тени драконов, но только один – выше всех – не давал им выпускать ядовитые смертоносные языки огня. Он набрасывался на любого, кто осмеливался открывать зубастую пасть и выпускать даже легкие дымные облачка.

– Осторожно! – Денис сбил меня с ног, и я налетела на стоящую рядом бочку, сильно разбив подбородок. – В порядке? – Давидыв обтер окровавленную короткую сабельку, оскалился со злобной радостью и огоньком, а потом снова вскочил на ноги.

Послав в ответ душераздирающий вопль, с неба, словно подрезанная, сверзлась огромная крылатая тварь, и, умирая, исчезла в черноте леса.

– Люблю я это дело! – Он еще улыбался, когда его ноги вдруг стали подкашиваться, а тело дернулось как от удара. Сначала в его глазах появилось недоумение, а потом откровенное изумление, и он свалился прямо в мои объятия – едва успела подхватить.

– Денис!

Спину его прочерчивала кровавая глубокая полоса. Я почувствовала дурноту, Давидыв лежал на моих коленях и хрипел в предсмертных судорогах.

– Денис! – (Он сипло откашлялся.) – Кто-нибудь! – кричала я, не помня себя. – Помогите мне! Господи! Короля ранили!!! Сюда, кто-нибудь!!!

Денис дернулся последний раз и затих. В странном отупении я глядела на бегущую кровь, еще теплое тело и ничего не понимала.

Как же так вышло?

Где прятались Хранители?

Они были всегда рядом с нами. Десяток из корабельной команды: гребцы, матросы… Кто-то под укрытием ночи переправился на рыбацких лодчонках.

Они пришли, чтобы убить всех и не оставлять в живых попутчиков Берегини Иансы.

Десятки кружащих, словно выплясывающих невиданный, необычный танец пар скользили в огненном свете по кораблю. Скрежет металла соединился с предсмертными воплями. Меня никто не слышал в агонии боя. Кто-то падал за борт, кто-то рубил наотмашь, не разбирая, свои или чужие. Все перемешалось и превратилось в кровавое месиво.

И в этом невероятном гомоне раздался громкий щелчок, от которого сердце скакнуло к самому горлу. Поводок перестал сжимать запястье, а я почти физически ощутила, что теперь свободна. Совершенно опьянев от сладкого чувства, стянула с себя скользкий от крови браслет и с омерзением откинула подальше. Оттолкнув от себя мертвого, я быстро поднялась, едва увернувшись от рассекшей горячий воздух сабельки в руках корабельного головореза.

– Наташа! – Знакомый голос заставил меня остановиться в шаге от борта.

Я резко оглянулась. Среди мелькания металла, яростных и предсмертных криков Николай стоял одинокой темной фигурой, и по его лицу метались тени пожара.

– Я ухожу! – крикнула я ему. – И не смей меня останавливать!

В следующее мгновение ко мне метнулась серая фигура, с силой ударила наотмашь, так что меня отбросило на палубу, а челюсть свело до скрежета зубов. Всего-то в вершке от своего лица я увидала страшные змеиные глаза. Савков с бешеным ревом кинулся на навалившегося на меня Хранителя, скалившегося злобно и торжествующе, и уже в следующее мгновение нападавший с громким воплем перелетел через высокий борт и плюхнулся в реку.

Николай, тяжело дыша, вдруг подал мне руку и тихо произнес, поднимая:

– Осторожнее! Ты должна быть осторожной.

Я быстро облизнула вмиг пересохшие губы, тихо прошептала и сама себе не поверила:

– Я ухожу…

Его глаза-вишни, темные, почти черные, глядели со странной нежностью. Ровно секунды на прощание среди убийственного хаоса.

– Пойдем со мной!

Он был такой ненавистный, такой далекий, но – близкий. Он был так мне нужен. Сейчас. Сию минуту.

– Я не могу, – ответил он, и душа моя больно сжалась. – Не сейчас. Спрячься. Живи. Просто живи…

Потом он прижался своими губами к моим, всего на миг, чтобы сразу же оттолкнуть:

– Уходи!

Словно во сне я перемахнула за борт в черную тихую воду, подняв фонтан брызг. И холодная река с радостью приняла меня в свои объятия, как одиночество охватывает душу, едва-едва вырвавшуюся из его цепких когтей.

– Я найду тебя! – заорал он, когда черная вода уже поглотила меня, чтобы я никогда не услышала его сдавленного крика.

Выбравшись на берег, тяжело дыша, я оглянулась. От корабля в небо уходил серый столб дыма, по палубе метались крохотные черные фигурки.

Надо было идти. Дрожа в мокрой одежде, я стала подниматься по склону в темную чащу, когда почувствовала, что не одна. Словно что-то толкнуло в спину, и я побежала. Задыхаясь, спотыкаясь и почти падая, я неслась напролом через колючие кусты, заросли папоротников, между белесыми, будто призраки, стволами берез, но тяжелые шаги и чужое сиплое дыхание по-прежнему преследовали меня. А потом неизвестный крикнул:

– Берегиня, ты все равно не уйдешь! Мы так долго тебя догоняли!

Я налетела на поваленный ствол и кубарем покатилась под уклон, заверещав на весь лес. В какой-то момент пальцы судорожно сжались на тонкой хворостине куста, тело с силой дернулось, и я поняла, что повисла. С шелестом рядом со мной прокатились камни и сорвались вниз. Я опустила голову: под ногами ничего – пропасть. Ладонь медленно соскальзывала. Барахтаясь, я пыталась подняться, но все казалось тщетным. Расщелина словно звала меня вниз, приглашала и умоляла.

Сжав зубы, я попыталась подтянуться, но именно в этот момент надо мной появилось обезображенное лицо наклонившегося Хранителя с желтоватыми змеиными глазами. От неожиданности мои руки сами отпустили тонкие веточки кустика, и с диким визгом я полетела навстречу каменистому дну.

Короткий полет.

Оглушительный удар.

Странная, затопляющая сознание боль… Но тут же отступившая, словно испуганная птичка, спрятавшаяся в кроне дерева.

А в небе, высоко, мерцало неслыханное количество звезд. Далеких и недоступных. Умерших – над умирающей.

Кто сказал, что перед мгновением смерти мы видим всю нашу прошлую жизнь? Какая глупость, право слово. Перед смертью очень-очень хочется узнать, что было бы ПОТОМ.

Я сипло последний раз втянула в себя жадный глоток воздуха… и умерла.