Часть тридцать седьмая. Макс

Даже не подозревал прежде, что могу быть настолько сентиментальным.

Последние пара дней были похожи на эмоциональные американские горки. Сначала — дикий испуг, когда позвонила Ксю и сказала, что рожает. Сумасшедшая поездка в аэропорт, неспособность спокойно сидеть в самолете те три часа, что длился полет. Благо еще, что финансовое положение позволяло иметь свой собственный лайнер, потому что в противном случае, ожидая обычного рейса, я точно бы непременно свихнулся!

Затем на смену страху и напряжению пришло облегчение, когда увидел Ксю. Понимание, что успел. И в тот момент больше ничего не имело значения, кроме того, что я наконец рядом. И что она тоже хочет, чтобы я был с ней.

Но ни в какое сравнение все это не шло с тем, что испытал, когда сын появился на свет. Наверно, и десятки лет спустя я не забуду, как дрожали руки, когда впервые взял своего ребенка. И стало ясно — ничего уже не будет так, как прежде. Потому что с этого момента жизнь приобрела новый, совершенно особый, смысл.

За последние сутки я почти не отходил от Ксю и сына, только на короткое время заглянул домой, чтобы принять душ и переодеться. Сердце буквально захлебывалось от какой-то новой, незнакомой ранее волны нежности, когда смотрел на двух самых дорогих мне людей. И страх оказаться ненужным вдруг исчез, сменившись пониманием, что вот так, как сейчас — это максимально правильное положение вещей. Мы втроем. Вместе. По-другому просто не может быть. Не должно.

Теперь, после родов, Ксю казалась удивительно умиротворенной. Ни следа прежнего, казавшегося перманентным, напряжения и колючести. И я надеялся, что теперь все будет иначе. Что у нас получится наконец стать по-настоящему семьей. Ради сына. И самих себя — тоже.

Главные слова еще не были сказаны, но, находясь рядом, я ощущал, что нужен. Просто чувствовал это, просто знал, и даже не было нужды говорить об этом вслух.

От счастья, что теперь полностью сосредоточилось к крошечном комочке, который умещался, казалось, на моих ладонях, хотелось кричать на весь мир. Но в первую очередь я позвонил брату.

— Мишка… — выдохнул, не скрывая волнения в голосе. — У меня сын родился!

На том конце трубки возникло потрясенное молчание. С трудом владея собственным голосом, я торопливо и сбивчиво повторил:

— Миш! Миша, ты слышишь?! Я теперь папа! Папа, понимаешь?!

— Господи… — наконец выдохнул брат. — Как? Когда? Я же вот только на днях видел Ксюшу….

— Вчера, — ответил, буквально захлебывалось эмоциями. — Преждевременные роды.

— Ох ты ж бл*ха-муха! — не сдержался брат. — И как вы там? Ребенок в порядке?

— Да, слава Богу, — улыбнулся я. — Врачи говорят, что он, на удивление, настоящий богатырь!

— Мы можем приехать и поздравить?

— Думаю, да. Я наберу тебе позже и скажу, когда лучше.

Закончив разговор, я вернулся в палату. Ксю, еще недавно мирно дремавшая, теперь сидела на постели и при виде меня, кажется, выдохнула с облегчением.

— Я думала, ты уехал, — сказала она.

Я с улыбкой покачал головой.

— Не хочу с вами разлучаться.

Словно почувствовав, что я упомянул о нем, сын требовательно заголосил. Рассмеявшись, я склонился к нему и, взяв на руки, передал Ксю.

— Думается мне, Фролов-младший соскучился по мамочке.

Я смотрел, как Ксю прикладывает ребенка к груди таким естественным жестом, словно всегда умела обращаться с детьми. В то время как я, каждый раз беря сына на руки, боялся сделать что-то не так.

— Я тут подумал, — проговорил задумчиво. — Что нам все же нужно дать ему имя.

— И что надумал? — спросила жена, поднимая на меня свои невообразимые, огромные глаза.

— Может быть, Артур? — предложил я, ощущая, что буквально растворяюсь в этом взгляде.

— Как короля? — улыбнулась Ксю.

— Как короля, — кивнул я. — Разве может быть теперь кто-то главнее для нас?

Мы оба рассмеялись и я снова почувствовал себя безгранично, нереально счастливым.

Ребенок в доме — это всегда счастье. Во всяком случае, на красивых, идиллических картинках семейной жизни, годящихся разве что для иллюстрации сказок.

В реальности же это постоянные волнения, крики, обкаканные подгузники и бессонные ночи.

Нет, я не жаловался на эту жизнь. Я не променял бы ее ни какую другую.

Но в такие моменты, как тот, что наступил спустя некоторое время после выписки из роддома, я просто не знал, что делать. И это было самым страшным — непонимание, что творится с твоим ребенком.

Артур захныкал посреди ночи. Опасаясь, что сын разбудит Ксю, которая в кои-то веки спокойно уснула, я подхватил ребенка на руки и вынес в соседнюю комнату. Подумал, что, наверно, ему нужно просто сменить памперс.

Но дело оказалось вовсе не в этом. С нарастающим ужасом я смотрел, как Артур постепенно краснеет, а его плач нарастает, как снежная лавина, становясь все громче.

Должно быть, мне следовало разбудить Ксю, но рука не поднималась это сделать. Поэтому я не нашел ничего лучше, чем позвонить брату.

— Миша, Артур орет, как резаный! — сообщил я быстро и был очень возмущен, когда брат, зевнув, безразлично выдал:

— Ну и что?

— В смысле ну и что?! — приглушенно рявкнул я. — Ему плохо! Может, нужно вызывать скорую?!

— Не паникуй, папаша, — хмыкнул Миша тоном опытного бойца с загаженными подгузниками и прочими радостями отцовства. — Сейчас Таню тебе дам, она подскажет что-нибудь.

— Ну что там у вас? — поинтересовалась невестка и я повторил ей то же, что уже сказал брату:

— Артур орет! Я не понимаю, что у него болит и что делать!

— Колики, скорее всего, — сказала Таня возмутительно спокойно. — Не волнуйся, от этого не умирают.

— Делать-то что?! — не выдержал я.

— Потрогай животик. Твердый? Вздутие есть?

— Твердый, — подтвердил я с нарастающим ужасом. — И вздутие….

— Спокойно, — скомандовала невестка. — Попробуй помассировать.

— А если не поможет?

— Все равно пройдет, — хмыкнула Таня. — Все через это проходили, поверь мне.

— Мой сын — не все! — отрезал я и в этот момент услышал весьма характерный звук.

— Таня… — пробормотал я, перестав массировать животик. — Он обделался. Это хорошо?

— Смотря для кого, — рассмеялась она в ответ. — Для Артура — да, скорее всего плакать он перестанет. Для тебя — не очень, придется менять подгузник.

И действительно — испортив подгузник, сын лежал теперь смирно, довольно улыбаясь. Вот ведь маленький засранец! Причем в самом буквальном смысле этого слова.

— Кажется, попустило, — сообщил я невестке.

— Ну и отлично. С боевым крещением, папаша.

Я уже собирался поблагодарить Таню и окончить разговор, чтобы заняться сменой памперса, но тут трубку снова взял Миша.

— Макс, сейчас, наверно, не самый подходящий момент, — заговорил он. — Но я решил тебя предупредить. Так, на всякий.

— О чем? — поинтересовался я рассеянно.

— Твою бывшую из тюряги выпускают. Какой-то олигарх посодействовал.

— П*здец, — только и смог я сказать в ответ на эти новости.

— Ты чему сына учишь? — раздался рядом голос Ксю, в котором звучал мягкий упрек.

— Миш, спасибо за все, потом перезвоню, — поспешно закончил я разговор и обернулся к жене.

— Ты почему не спишь? — поинтересовался недовольно.

— Проснулась, а вас нет, — пожала она плечами. — Что случилось?

— Уже все в порядке, — откликнулся я. — Были колики, но мы с ними справились.

— Говоришь так, словно победил не колики, а страшное чудовище, — улыбнулась жена.

— Вообще-то это пострашнее любого чудища! — парировал я.

— Так и быть, я выдам тебе медаль за отвагу, — хмыкнула жена. — Но сначала надо переодеть памперс.

— Я сам, ложись, — скомандовал решительно. — Ты и так толком не спишь.

Как я понял в последнее время, ночные бдения вместе с сыном — еще то испытание на прочность. И настоящая семейная жизнь начиналась только теперь, вместе со всем, что сопутствует появлению в доме ребенка. Все прошлые разногласия на этом фоне были сущей ерундой.

Хотя выход Ксении на свободу, как я чувствовал, тоже ничего хорошего в себе не таил. Но говорить об этом Ксю сейчас я не собирался. Ей и так хватало всяческих забот.

Переодев памперс, я вместе с сыном вернулся в спальню. Ксю уже уснула, а я, наблюдая за тем, как Артур кряхтит в кроватке, не мог отделаться от странной тревоги, тупым клином засевшей в груди.

И, как вскоре стало ясно — беспокоился я не зря.