Глава 6

После сообщения, присланного Димой, я машинально перекладываю бумаги. Работа действует успокаивающе. Стопки вокруг меня растут, а Машка лентяйничает, смотрит на часы и снова рассказывает мне о том, как в прошлом октябре в их общежитии случился пожар. Машка очень любит эту историю, потому что именно она в тот день позвонила в службу спасения.

К моменту прибытия спасателей к месту вызова из окна комнаты второго этажа вовсю валил дым. И если бы не Машкина сообразительность, то им бы не удалось спасти шестидесятилетнего вахтера. Его госпитализировали с термическим ожогом второй степени. После чего эвакуировали тридцать человек, а Машке выдали грамоту.

— Я чувствую свою значимость, Иванка, понимаешь? Я прям как Бэтмен или Супермен. Вот от меня реально зависели тридцать человек и Семен Палыч.

— Слава богу, что ты успела вовремя, — я говорю это на автомате и в тысячный раз, поддерживаю подругу, впрочем, не особо вникая в суть разговора.

Мое сердце не на месте. Аж гудит внутри. Блин, а если Диме не понравится, что я так долго обдумываю его предложение? Вдруг он решит, что я не заинтересована? А как я могу ответить, если я хочу пойти, но точно знаю, что отец с матерью не пустят меня? Папа соберется со мной в коттедж. Я его знаю и даже представить боюсь величину позора — это безумие какое-то. Дима привык, что девочки сами плывут к нему в руки, а тут какая-то великовозрастная простушка с батей за спиной выкаблучивается. Еще полчаса тишины, и он плюнет и забудет.

— Думаю, мне обязательно это зачтется, вот увидишь. — Машка поднимает палец к потолку, указывая вверх. — Там все видят и записывают. Вот сделал ты хорошее дело, а тебе десять наград за это. Я поэтому всегда помогаю старушкам на переходе, отвожу свою старую одежду в детский дом. Так мне обязательно вернется все вдвойне.

Машка достает пилочку и начинает пилить ногти. Надеюсь, здесь нет камеры, а то вместо «вернется вдвойне» будет ей незачет по практике. Дело близится к обеду, а я никак не могу придумать, что мне ответить Диме. Если отказаться, он больше не попросит. Это не тот парень, которого можно мурыжить. Я видела, как на него смотрят другие девочки, а он выбрал меня.

Тело наполняется непонятным теплом, от волнения и страсти кожа покрывается мурашками. Не могу пропустить совместный вечер с ним, просто не могу и все. Время летит и, перебрав приличную кучу бумаг, я смотрю на часы. Нам разрешили поставить перекусы в холодильник и, высунув голову в коридор, я нерешительно проверяю, есть ли кто снаружи.

— Ой, да ладно! — Толкает меня Машка, выпихивая из комнаты. — Мы же не в тюрьме, пойдем, у них там кофемашины есть и комната приема пищи. Сейчас пообедаем и назад в свою коробку поползем.

Взявшись за руки, мы на носочках пробираемся через коридор, минуя помещения, набитые офисным планктоном. Несмотря на то, что начался обед, большинство сидит и работает. Добравшись до холодильника, мы усаживаемся за стол.

— Сейчас кофейку намутим. Тебе капучино или латте?

— А может, нам этим пользоваться нельзя?

— Вот в этом твоя проблема, Иванка. Ты всегда думаешь, прежде чем делать. И потом половину веселья пропускаешь.

— Да уж. Точно, я так и делаю, особенно в последнее время, постоянно думаю головой, поэтому теперь столько проблем. — Опускаю голову, пробираясь за обеденный стол.

— Ой, да какие у тя проблемы, Вань? Ну родаки лютуют, так перебесятся. Смотри, там печеньки есть, может, по штучке, а?

— Не вздумай! — Бью подругу по рукам. — Мы и так чужой кофе хлещем, люди, может, на него скидывались, и на молоко тоже.

— Это тебе не «Облстройгражданпроект», чтобы на каждую писюльку скидываться, тут наверняка бизнес-ланч из ресторана за счет фирмы. Иначе бы новоиспеченная семья Петровых, — кривляется Машка, — не пошла сюда на практику с заделом на будущее трудоустройство. Зачем Кирюхе вообще работать?

— Тише ты. — Дергаю подругу, и мы сдвигаемся в самый уголок, под пальму.

Так нас меньше видно. В комнату заходит наш руководитель практики и еще две женщины, все они одеты строго, в черно-белое, согласно дресс-коду. Кажется, даже ногти у них сделаны у одного и того же мастера, настолько они идеально и одинаково выглядят. Но девушка помоложе со светлыми волосами и бледной кожей отчего-то плачет.

— Тише, Вика, успокойся. — Наливает ей воды наш руководитель практики.

— Он меня убьет.

— Красинский не убивает, а просто лишает средств к существованию.

— Сколько осталось до внеплановой конференции?

— Полчаса.

— Ну вот, у нас полчаса, чтобы что-то придумать.

Наша руководительница присаживается на стол и хмурится, а мы с Машкой одновременно пригибаемся, вдавливая головы в плечи.

— Ты всем позвонила?

— Да.

— Почему нет своего переводчика?

— У нее инфаркт.

— Да ну? — округляет глаза.

— Полчаса назад случился. Красинский приказал Голиковой переводить, потому что американцы уже в здании и сейчас будут в конференц-зале.

— Хорошо. Голикова, так Голикова. Она неопытная, но…

Девушка плачет громче.

— Так Голикову по скорой забрали.

— Почему? — Брови нашей руководительницы взлетают вверх.

— У нее по-женски что-то, и она сознание потеряла. Я вообще в шоке. Никогда не видела такого: давление упало и боли, укол сделали — не помогло, короче: капельница и в больницу.

— А лет ей сколько, что ей хреново так?

— Да молодая совсем.

— Понятно. Хорошо, а где эта с тринадцатого этажа — Лика Викторовна — ну, рыжая такая, с опытом?

— На пенсию проводили, — завывает та, которую назвали Викой, — я поднимала трубку, я ответила на его звонок, меня он и расчленит.

— Так зовите наемного! Из соседнего здания, из подвала, с крыши! Здесь столько этажей, найдите хоть кого-нибудь! Красинский нас на фиг всех поувольняет! — резко взрывается серьезная тетка.

— В пробке! Там авария на улице, стоит весь проспект. Не успеем, американцы, блин, не застряли, проскочили, а три наших переводчика там!

— Инфаркт, скорая, авария! Мама дорогая, нас что, прокляли?

И в этот момент из-за пальмы высовывается моя наглая Машка.

— Я очень извиняюсь, женщины, ой, в смысле уважаемые дамы, короче: моя подружка, — выталкивает она меня со стула, — она отличница. У нее лучший показатель синхронного перевода на нашем потоке. А ведь это неспроста считается самым сложным видом устного перевода, — размахивает руками Машка, входя в роль. — Переводчик-синхронист переводит фразы прямо в тот момент, когда оратор эти фразы произносит, — она таращит глаза, демонстрируя, как это круто. — Так вот, Иванка может отставать от говорящего не больше, чем на полфразы, представляете?

Руководительница практики осматривает наши джинсы и майки, затем поворачивается к рыдающей сотруднице.

— Меняйтесь шмотками, лучше так, чем никак.

— Господи, — продолжает вздрагивать Вика, явно испугавшись моей персоны в конференц-зале, но все же расстегивая пуговицы белоснежной рубашки и стягивая черную узкую юбку. От безысходности, не иначе.

***

— Слушайте, я не уверена, что это хорошая идея, — пытаюсь как-то остановить творящееся вокруг безумие, пока одна из офисных барышень дергает мои волосы расческой, стараясь собрать их в пучок на макушке.

Я перепугалась и нервничаю. Одно дело переводить за преподавателем на парах и совсем другое — бизнес-встреча каких-то там американцев и генерального директора, от одного имени которого все трясутся.

— Думаю, ваш злой и суровый босс и сам знает английский. Ему необязательно для этого нужна студентка третьего курса.

— Он знает, но предпочитает думать о бизнесе, а не вслушиваться в чье-то произношение и слэнг, так ему комфортнее.

— Тихо, сейчас я вкратце объясню суть беседы, — резко перебивает меня наша руководительница и вместе с плачущей Викой, подталкивает в сторону лифта. — Речь пойдет о расширяемом языке деловой отчетности. Широко используемый в мире открытый стандарт обмена деловой информацией позволяет выражать с помощью смысловых средств общие для участников рынка и регулирующих органов требования к представлению бизнес-отчетности и существенно уменьшить время на контроль и анализ отчетности, структурировать ее в любой форме и сделать машиночитаемой, то есть расширяет возможности ее использования в рамках компьютерного анализа по всему миру.

У меня голова кружится. Я ничего не понимаю. Машка не отпускает и придерживает меня в вертикальном положении, я еле передвигаю ноги, руки дрожат, цифры на табло лифта прыгают и не хотят стоять прямо.

Я пытаюсь спорить:

— Вы понимаете, что британский и американский английский — это не одно и то же, — быстро тараторю. — Сложность для тех, кто изучает английский, в том, что в этом языке нет стандарта. Учить приходится два варианта: британский и американский, это если не учитывать австралийский, индийский, южноафриканский диалект. В общем, я не очень-то сильна в американском.

— Нам неважно, как ты переведешь, главное, чтобы ты там вообще была, тогда нас не выгонят с работы.

Лифт звякает и двери раскрываются, в отличие от предыдущего этажа здесь коридора нет, и я сразу с разгона влетаю в огромный зал, где несколько девушек расставляют минеральную и фруктовую воду.

Разворачиваюсь к зеркалу. Мне удивительно хорошо подошли Викины вещи, и хотя хвастаться я не люблю и не умею, но эта черная юбка на мне сидит лучше, чем на самой хозяйке. А еще мне выдали сменку кого-то из бухгалтерии, и несмотря на то, что на шпильках я стою второй раз в жизни, у меня даже получается делать это ровно.

Насколько я помню по учебе и документальным фильмам, я должна стоять справа от сидящего оратора. Обычно такие встречи длятся не больше часа, ну опозорюсь и домой пойду. Между лопаток от страха течет капелька пота. Так и стою возле центрального стула, когда снова звякает лифт.

И кровь тут же стынет в жилах. Боже, не может быть. Только не это.

— Егор Валентинович, это ваш сегодняшний переводчик — Иванка. Она проходит у нас практику, но могу вас заверить, что уже сейчас ее без преувеличения можно назвать квалифицированным переводчиком, — представляют меня генеральному, и я чувствую, что просто не могу отлепить язык от неба и поздороваться.

Мы с Диминым папой смотрим друг на друга целую минуту, не меньше. В груди теплится маленькая надежда — вдруг не узнал?

Но он тянет руку, ухмыляется и жмет мою ладонь, глядя прямо в глаза.

— Ну здравствуй, Иванка.

В темном костюме, крупный, спортивный, хоть и немолодой, мужчина смотрится угрожающе эффектно. Встреть я его при других обстоятельствах, наверняка бы восхитилась его мужественной внешностью. Он привлекательный, но я ведь знаю, кто он такой. Хотя прекрасно понимаю, что в такой толпе мне ничего не угрожает, но все равно… жутко.

В ушах гремит сердце.

Димин отец отодвигает для меня стул, указывая место рядом с собой. И, стиснув зубы, я повинуюсь. Сразу же узнаю его туалетную воду: она такая очень взрослая, мужская, кричащая о статусе хозяина. Схватив со стола карандаш, я сдавливаю его пальцами. Отвлекаюсь.

— Хотите воды, Иванка? Наши гости заглянули на производство, немного опаздывают.

Медленно кивнув, соглашаюсь на воду.

Сейчас в Красинском — так оказывается звучит их фамилия — нет угрозы или агрессии, даже наоборот, он смотрится всемогущим, но как будто бы разумным и знающим все на свете. Не знаю, как ему удалась подобная метаморфоза, но все женщины вокруг смущаются, пытаясь ему угодить.

Постепенно места за столом заполняются.

— Немного душновато, не находите, Иванка? — улыбается мне Димин папа, заставляя повернуться к нему.

Я бы очень хотела сейчас упасть в обморок, но вот что удивительно: из-за дурного правильного воспитания и покладистости я не могу сейчас просто убежать. Я не в силах допустить, чтобы из-за моих страхов уволили тех женщин, которые меня сюда привели. Ну не идиотка ли?

— Включите кондиционер посильнее. Если что-то понадобится, сразу же скажите. — Продолжает за мной ухаживать Димин отец. — Сейчас уже все соберутся, не волнуйтесь, Иванка. Похоже, я тут самый пунктуальный.

По коже пробегает мороз. У него глубокий голос. Он сильный человек, обладающий властью, а я беззащитная студентка в логове паука.

Сижу к двери спиной, но при очередном звяканье лифта, слышу голос, который никогда в жизни не забуду. И моя жизнь кардинально меняется. Бывает же такое. Порыв сильного ветра, и все, что казалось таким романтичным и солнечным, превращается в пепел. Он тут, но…

— Спасибо, лапочка, распечатай мне, пожалуйста, договор от «Верфикса» и положи на стол к трем, — хриплый мужской глубокий смех.

Слышу Диму, но не вижу его:

— Я просмотрю его после совещания, — уточняет он.

Распечатать я ничего не могу, поэтому сразу понятно, что это он говорит не мне. Он так назвал другую девушку! Так же, как звал меня! И кажется, что я падаю в черную дыру, где стремительно тонут все мои надежды и мечты. Хочу проснуться и сбежать из того кошмара, в который попала.

«Лапочка»… как же просто, не нужно запоминать имя. Об этом я не задумывалась, а сейчас поняла так отчетливо. Я думала, что я «лапочка», а оказывается, даже баба, умеющая нажимать на кнопки принтера и варить кофе лучше всех в этом стеклянном клоповнике, тоже «лапочка». Что уж говорить про всех остальных?

Дима обходит стол, жмет протянутые руки, улыбается. На нем тоже черный костюм и белоснежная рубашка. Ему очень идет, он как будто актер или какая-то другая суперзвезда, от которой невозможно оторвать глаз. В руке чашка кофе. Он занимает свое место возле самой молодой девушки из совета директоров и, обменявшись с ней улыбками, здоровается.

А потом он замечает меня.

И проливает кофе.

К нему кто-то подбегает, девочки начинают суетиться, вытирать пятно. А Дима такой красивый, широкоплечий, невероятный и яркий брюнет с горящими черными как ночь глазами, смотрит прямо на меня, так и застыв с перевернутой чашкой в руках. Я тоже смотрю на него. Прощаясь.

Не смогу с этим смириться. Знала ведь, что глупо надеяться, будто бы он сошел по мне с ума и я так сильно ему понравилась, что он так же, как и я, влюбился с первого взгляда. Тупо и по-детски. Но я вот вижу его и чувствую, как его «лапочка» в сторону другой колет мне сердце тупой иголкой.

Я себя знаю, для меня это сродни настоящему предательству. Думаю, за эти дни — после меня — у него уже были другие девушки.

Не знаю, почему я так сильно разочарована, ведь это всего лишь слово. Но я дышала им все это время, а он улыбается другим девушкам, так же легко, как и мне. Раздает это слово обыденно и легко. С разочарованием приходят отрезвление и грусть.

Лифт снова раскрывается.

— Давайте встанем и встретим наших гостей. — Неожиданно, впрочем, вполне галантно Димин отец подхватывает меня под локоть, указывая направление.

Подчиняюсь: встаю и, развернувшись на высоких каблуках, иду туда, куда ведет меня он. Какая в самом деле разница, куда идти? Это будет мне уроком на всю оставшуюся жизнь. Пора взрослеть и перестать строить воздушные замки, где меня должен спасти прекрасный принц, потому что их не существует. И папа прав: меня действительно использовал избалованный мажор, который захотел повторить это еще раз, пригласив на пьяную вечеринку в какой-то коттедж такого же богатого мажора, как и он сам.

***

Я стою возле генерального с каменным лицом. Знаю, что легко поддаюсь влиянию, боясь обидеть, расстроить и разочаровать. Страдая от привитого с детства повышенного чувства ответственности, я исключительно обязательный человек и в своих обязательствах перед другими мало думаю о себе и своей жизни. Но как бы сильно ни ломали меня родители, я похожа на своего отца. И у меня бывают светлые моменты, когда, взбрыкнув, я теряю границы. Так было той ночью с Димой, так бывало и раньше. Так — я точно знаю — будет прямо сейчас.

Мне хреново, я чувствую себя обманутой и использованной, внутри меня разрастаются злость и упрямство. Это потом придет осознание, и меня будет мучить совесть, но прямо сейчас я не планирую даже смотреть в его сторону.

— Переведи, пожалуйста, следующее, — спокойно просит генеральный, и я подчиняюсь.

Стоя рядом с его отцом, который продолжает оказывать мне знаки внимания, я как будто все еще слышу, как Дима назвал другую девушку «лапочкой». Не знаю, почему это так сильно задело меня. Ведь это логично.

Люди говорят одно и то же, используют одни и те же приемы, чтобы понравиться, даже цветы покупают одинаковые, потому что считают, что они самые лучшие. Но я не могу смириться!

Сжимая зубы и давясь улыбкой, я почти ощущаю, как крошится эмаль. Его «лапочка» звучит в ушах ударом в медный барабан, словно средство оповещения населения о стихийном бедствии. Не могу успокоиться! Это не мелочь, мне больно, и я очень, очень зла на него.

— Как вы добрались?

Седовласый старичок, похоже, главный среди американцев, смеется больше других. Он выдает целую тираду о самолетах и регистрации. Благодарит за шикарную гостиницу. Я перевожу, стараясь передать смысл как можно ближе. Я очень волнуюсь, но, кажется, получается.

— Неплохо, Иванка, совсем неплохо, — хвалит меня Красинский-старший, наклоняясь к самому уху и прикасаясь к моей спине.

От его близости по коже снова ползет мороз, но обида на Диму сильнее. Плевать на его отца, на людях он не тронет.

Как я могла отдаться Диме? Как? Вроде не дура, но как я умудрилась повестись на его разговоры и улыбку? Я на него не смотрю и чувствую, как мир раскололся на две части.

— Больше шансов, — на автомате перевожу слова американца, — на рынке нам нет равных, наши программы выполняют нужную задачу без лишнего технологического мусора.

И хотя поначалу меня немного трясет, я втягиваюсь в работу, собираюсь. Улыбаясь группке из штатов, продолжаю переводить, иногда сбиваюсь и путаюсь, но в общем, как мне кажется, выгляжу достойно.

К счастью, гостей я понимаю, несмотря на американский английский. С обидой задрав подбородок, выдаю четкий конструктивный перевод. Жаль, меня не видят мои преподаватели. Они бы наверняка гордились мной. Откуда только силы берутся? Это вечером я буду реветь в подушку, сейчас не покажу ему даже виду.

Генеральный стоит слишком близко, он хоть и разговаривает с американцами, обмениваясь смехом и шутками, то и дело прикасается к моему плечу. Это очень раздражает, но я терплю.

Красинский приглашает нас всех к столу. Отодвигает для меня стул, будто я не простая практикантка, а важная, уважаемая персона. Узнай мы друг друга сегодня, я бы даже восхитилась его поведением. Но рядом со мной монстр. Вот только мне все равно. Я чувствую, что Дима смотрит на нас.

Технические термины даются мне сложно, и без подготовки, уверена, иногда выдаю полную ересь. Но по-другому никак. Сами виноваты, что толкнули меня в самую гущу событий. Беседа длится больше часа, я многое не понимаю, но стараюсь как могу.

— Максимизация выбора. — Складывает Красинский руки в замок, опираясь на них подбородком и показывая, что он уже принял решение, он очень доволен. — Открытый стандарт создает справедливый конкурентный рынок для реализаций. Он не привязывает потребителя к определенному поставщику или группе поставщиков. И меня это устраивает. Так что, я думаю, пора переходить к подписанию документов. Есть возражения?

Все молчат, боятся перечить генеральному. И, конечно же, решение здесь принимает только Егор Валентинович, но в следующую секунду я слышу голос Димы:

— Я не согласен — считаю, надо еще раз все взвесить и рассмотреть предложения «Сиско» или «Нист».

Лицо Красинского-старшего каменеет. А я впервые поднимаю глаза на Диму. За столом тишина, он смотрит на своего отца, и этот холодный пронзительный взгляд похож на лезвие ножа.

— Мы все обдумали, и решение принято.

— Там методы современнее и условия выгоднее.

— Иногда важны старые связи.

— Егор Валентинович, надо еще раз обдумать, — настаивает Дима, посмевший перечить отцу.

Старшего раздражает собственный сын, ставящий под сомнение его авторитет. Не слышно даже шелеста бумаг, настолько тихо в зале. Между отцом и сыном ведется немой диалог.

— Давайте прервемся на ланч! — грозно выдает Красинский-старший, затем добавляет улыбку. — Смена часовых поясов нешуточное испытание.

А я, завороженная происходящим, молчу.

— Иванка, переведи, — приказывает генеральный, и я, отмерев, быстро выполняю.

Все кивают, смеются, переговариваются и начинают вставать, скрипя стульями. Затем группками движутся в сторону лифта. Не знаю, что мне делать, первая мысль — бежать. Но я понятия не имею, должна ли переводить на ланче.

— Дима, проводи дорогих гостей в наш ресторан, там уже все готово.

Очевидно, он пытается избавиться от сына. Я делаю резкий шаг в сторону.

— Иванка, я впечатлен, — окликает меня Красинский-старший.

Это в лесу он незнакомый мужик, пытающийся завалить меня на траву. Здесь он бог и царь. Он генеральный директор, а я должна пройти практику и получить зачет. Зал медленно пустеет, я паникую.

— Спасибо. Мои услуги понадобятся и дальше, или я могу идти? — Случайно пересекаюсь с ним взглядами.

Мне не нравится, как много внимания он уделяет моей персоне. Разве я не обслуживающий персонал? Красинский-старший нарочно говорит тихо, почти шепотом, чтобы я подошла ближе. Вот же хитрая сволочь.

— Я должен извиниться, наша первая встреча, — он заставляет меня смотреть ему в глаза, — вышла ужасной, мне очень неловко. Я понятия не имел, насколько ты талантливый переводчик, ты держалась на высоте. Есть нарекания, но ты ведь еще студентка.

Прячу руки за спину и втыкаю ногти в ладони, медленно отступая. Боюсь оставаться с ним наедине.

— Извинения приняты, я пойду.

— Ты не можешь меня бросить, Иванка, — он снова улыбается, как будто нежничает, а я обхожу стол, отступая. — Я не справлюсь дальше без тебя. В этом наряде ты просто прекрасна, образ деловой леди — это прям твое, — осматривает меня с ног до головы, делая комплимент.

Его крупная фигура загораживает проход, и я не знаю, что мне делать, за спиной закрывается лифт. Ну вот и все.

Если бы Дима был настоящим, хорошим, он бы меня не бросил. А он ушел.

— Пойду со всеми!

Развернувшись, собираюсь быстро покинуть помещение, но убегая от отца, возле лифта натыкаюсь на сына. Он молча ждет, опершись о стену. Я замираю. Ничего не могу с собой поделать: когда наши глаза встречаются, внутри разливается бурлящая лава. Темноглазый Дима так сильно меня привлекает. В нем что-то такое есть, и меня тянет к нему, несмотря на то, что я всего лишь одна из многих в его жизни.

Поворачиваю голову, смотрю то на сына, то на отца.

— Документы забыл. — Пересекает комнату Дима и, проходя мимо отца, резко и грубо задевает его, пренебрежительно толкнув плечом.

Отец ухмыляется, но с места не сходит, твердо стоит на ногах. Боже мой, это все снова из-за меня. Хочется закричать от ужаса, но я быстренько семеню к лифту, жму кнопку, стараясь как можно скорее убраться отсюда. И когда я оказываюсь внутри, и дверцы уже почти закрываются, в щель просовывается чья-то нога, останавливая их.

***

Шагнув за мной в лифт, Дима откидывается на стену и, задрав подбородок, холодно смотрит на меня свысока.

— Привет, — выдавливаю улыбку, перепугавшись его взгляда.

Ну почему с Кириллом было легко и просто, а с Димой так сложно? Не могу воспринимать его близость спокойно. Он мой первый мужчина, единственный на целом свете, кому я доверилась так сильно. А в его взгляде читается жестокость. Дима явно чем-то недоволен. Глаза не добрые и не приветливые, скорее, злые и разочарованные. Из-за отца, что ли? Так не я же к его отцу лезла. Или потому, что я так и не ответила на его приглашение? Но, блин, я не могла написать, ибо так и не придумала, как попасть на вечеринку, которая может продлиться полночи. Родители взвоют. А теперь еще эта его, перевернувшая все с ног на голову, «лапочка». Не хочу никуда идти, зная, что одна из многих.

— Извини, что прервал вас сейчас, Иванка, — усмехнувшись и не ответив на мое приветствие, Дима смотрит на меня искоса. — Ты молодец, что сбежала, — цедит сквозь зубы. — Не стоит делать этого в наших офисных помещениях, здесь полно камер. Попадешь в папкину коллекцию ненароком, да и охранников голой попой повеселишь. Дождитесь конца рабочего дня. У него много квартир, местечко найдется.

И что это вообще значит? Не нахожусь с ответом. Мечусь взглядом по его лицу. Он не ожидал меня здесь увидеть и подумал, что я теперь с его отцом?

— Все же решила стать еще одной девочкой моего бати? — криво улыбнувшись, Дима разглядывает меня снова и снова, как будто не может узнать. — Будешь изображать износявку, а потом получать подарки? Ну что же, — кивает, глубоко вздохнув, — так, по-крайней мере, он не будет нарушать закон. И мне спокойнее. — Первый раз выражение самоуверенности на секунду исчезает с его лица, затем снова возвращается. — Правильно, он хорошо платит. В таком случае твои родители успокоятся. Кто же откажется от такого богатства?

Что за бред он несет? Да еще и пялится, словно у меня на лбу выросли рога, а на руках — когти. Полагаю, удивлен поведением своего отца, который был чересчур обходителен и держал меня слишком близко. Вот, значит, как?! Раз генеральный старается, значит, я дала ему повод. Мое появление на конференции воспринято Димой как сближение с напавшим на меня же насильником? Гениально. Внутри все кипит от злости. Я ведь с ума по нему схожу, а он мало того, что поставил меня в один ряд с толпой своих девок, так еще и считает продажной швалью. Я же с ним девочкой была! У меня же никого до него не было. Кипучий, злой, горячий мажор.

Дима делает резкий рывок, я на автомате вдавливаюсь в стену, отстраняясь. Раньше мечтала о поцелуе, а сейчас хочу залепить ему пощечину, чтобы прекратил нести эту чушь.

— Вот бы мне хоть немного твоей сообразительности, Дима.

Обидно. Меня еще от «лапочки» не отпустило, а тут новое испытание. Я, оказывается, потаскуха, избавившаяся с сынком от ненужной невинности, чтобы теперь попасть к папочке в офис. А нельзя было, минуя сынка, в лесу заполучить папочку? Притвориться и сразу же стать «девочкой» Красинского-старшего. Зачем такие круговерти? Он-то мне зачем нужен был? Облить бы мажора ледяной водой, а лучше фруктовой, чтобы на белой рубашке остались оранжевые следы. Ревнует он, что ли, не пойму?

Молча смотрю на него, прижавшись к зеркальной поверхности. Он тоже молчит. Топчется рядом, с ноги на ногу переступает, скулы будто острее стали, желваки ходуном ходят, глаза мечут молнии, нос почти касается моего. С ума сойти, какой же он темпераментный.

Доказывать, что я не проститутка, а попала сюда случайно, не собираюсь. Да, мы с Димой знали друг друга мало, но неужели у него не возникло мысли, что я «не такая»? Он же видел, как меня трясло после нападения. Привык, что все притворяются? Я не понимаю! Или он решил, что я таким образом ухожу от деспотичных родителей? В его башке это все выстроилось в схему, где я, узнав, что своим постоянным девкам Егор Валентинович дает откуп в виде малосемейки, сбегаю от родителей на собственную хату, предварительно потренировавшись с его сыном? С ума сойти! Оправдываться? За что?

— Я просто прохожу практику в вашей фирме.

— Как удобно, Иванка. И как это у вас будет? Он очень часто уже не сможет — старенький! — усмехается Дима, обижая меня еще больше, его взгляд ползает по моему лицу, ощупывает грудь, плечи, руки, трется о горячую кожу, точно ищет возможности вспыхнуть, разгореться и вскипятить кровь в заледеневших жилах. — Вот почему ты не ответила на мое приглашение, Иванка, заставив ждать полдня! Тебе было некогда, ты развлекалась в компании моего папочки.

Рыкнув, Дима со злостью бьет ладонью по панели над моей головой, заставляя вздрогнуть. Так странно, несмотря на его слова и агрессию, меня захлестывают очень сильные эмоции. Я даже боюсь их. Внезапное сильное влечение к этому фантазеру, привыкшему, что все вокруг покупается и продается, почти мутит мой рассудок.

— Не ожидал от тебя. Вот! — указывает пальцем, выделяя слова, впечатывая их. — Вот от тебя, Иванка! Не ожидал! — горько смеется Дима и отходит.

Он тяжело дышит, агрессивно сжимая челюсть. Я злюсь на него, считаю чертовым психом, но в то же время не могу избавиться от этого странного желания, которое испытываю к нему. Это так невыносимо увлекательно: смотреть на него, слышать, чувствовать. Ненавижу себя за то, что уже завидую девушке, в объятиях которой он утешится сегодня.

Двери лифта разъезжаются, и Дима выходит, бросив меня одну. Я тоже выхожу, хотя понятия не имею на какой этаж приехала.

Мне навстречу бежит Машка. А я не могу сдержать слез, уткнувшись в плечо подружки. Слишком много эмоций и впечатлений. Я так много всего никогда не испытывала.

— Эй, ты в порядке? — Гладит меня по голове Маша. — Как все прошло?

Не могу говорить и, поджав губы, просто киваю.